Глава 46
Френсис
Я думаю, что угодила с подарками — по крайней мере Флойд не жалуется и выглядит самым радостным щенком. Почему я сравниваю его с животным? Потому что сейчас он почти облизывается, будто перед ним желаемое лакомство высшего качества. Мужчина буквально... готов накинуться и съесть. Он сам подтверждает:
— Ты устроила мне праздник. Было бы правильно поблагодарить... основательно, — то ли мурлычет, то ли угрожает, любуясь отупевшим лицом.
Парень кинул меня на матрас десять секунд назад и похихикал с того, какой шумный писк ударил в уши. Я до сих пор слабо ориентируюсь во всем интимном, и даже если он снова хочет применить свой рот внизу, это в очередной раз станет неожиданностью, ведь Флойд умеет подавать одно и то же под разными соусами. Он... профи. И, похоже, для него происходящее — лишь начальная планка.
Мужчина нависает сверху, не давая ни времени, ни пространства на то, чтобы собрать мысли в кучу. Холодный пигмент голубых глаз сосредоточен, хотя сам Флойд выглядит вальяжным, почти ленивым, словно заранее просчитал, когда я вздрогну, когда дыхание перехватит, как сильно закончу, в какой момент пальцы вцепятся в простыню. Он просто наслаждается процессом, беззаботно фиксируясь меж моих ног, будто нашел самое удобное и правильное место в мире. Касается талии неторопливо, растягивает удовольствие наблюдения — ему, очевидно, нравится вызывать такой мой стресс. Я чувствую себя подопытной — не в пугающем смысле, а в обезоруживающем. Он изучает реакции и отмечает каждое волнение. Мои неуверенные руки вздымаются, чтобы зарыться в мягких волосах на затылке, и парень прикусывает нижнюю губу, бесстыдно скользя взором по груди под рубашкой, соски которой, наверняка, выпирают. Почему в общине их не отрезали? Они выдают слишком много скрытых ощущений, и я готова провалиться сквозь землю от стеснения.
— Так, могу ли я рассказать тебе свой план? — плавно затевает густым тоном, кое-как возвращая глаза к глазам, и от темноты мужских зрачков горло давится, — Или милая кошечка хочет внезапности?
Я едва заметно качаю головой, отчего кончики носов трутся. Не умею играть в его игры. Не умею притворяться равной в непоколебимости. Он смещает большой палец к щеке, дабы погладить, и мне страшно смотреть на эти пухлые розовые губы: либо они умолчат о чем-то дерзком, либо убьют выдвинутым. Тут сложно выбрать, какое зло меньше.
— Мы... будем целоваться до упаду?... — тонко произношу и улавливаю, как уголок любимых губ подтягивается к верху, вырисовывая настоящее греховное выражение.
Его рука соскальзывает с моей щеки до подбородка, когда он отклоняет голову в сторону, открывая себе место для поцелуев. Я вцепляюсь ногтями в сильные плечи и жмурюсь от губ на шее, которые оставляют мокрые следы. Флойд поднимается к уху, всасывает мочку, обдает жаром дыхания, вынуждая слышать его так чертовски близко, что это покрывает туловище мурашками целиком. Мо рот приоткрывается в судорожном тихом выдохе, а мышцы коченеют от горячего хриплого шепота:
— Я избавлюсь от этого гребаного невинного розового белья, которое изводит меня с самого утра, и усажу тебя на свое лицо, обхвачу руками эти вкусные бедра и опущу их вниз, чтобы ты прижалась к моему языку так плотно, как это возможно, и кончила так ярко, как ни разу прежде, Френ... — он обрывается на полуслове по вине звонка в дверь, затыкается, гневно скрипя зубами, а я не могу пошевелиться от степени шока.
Честно, не сразу поняла, что кто-то пришел. В перепонках гудит другое. Ресницы даже не моргают, дыхания нет. Я издаю осторожное, пораженное:
— А?...
После чего вижу, что Флойд морщится и разочарованно шипит, ведь к звонку добавляется стук кулака. Он матерится под нос, отрываясь от меня и садясь меж ног, бегло поправляя... эрекцию в штанах, а затем кидает предупредительный взгляд с четкой инструкцией:
— Лежи здесь.
Что?...
Моя кожа побелела, вены пересохли. Парень хватает домашнюю футболку с края кровати и залезает в нее, когда уходит прочь, словно и не говорил те сумасбродные вещи.
Простите... куда-куда я должна сесть?!
Черт возьми, он не шутил?
Я слышу, как щелкает замок, но звук доходит до перепонок будто из-под воды. Тело налилось тяжестью — не от страха, а от... желания. Опускаю веки, и это только хуже — воображение подкидывает картинки быстрее, чем успеваю их оттолкнуть. Его руки на бедрах... крепко держат... заставляют скользить по теплому рту... Блин-блинский, ох, а, да, ага, ой-ей.
Сажусь, помогая себе вялыми руками, и хочу заныть от ощутимой приятной боли внизу живота, но яростный голос меняет настроение по щелчку, заставляет сжаться.
— О, поверь, сегодня это мало ебет, — выплевывает Флойд с той злобой, о которой, кажется, забыла, — Вышел нахуй, или я тебя вынесу сам.
Это явно не Морис.
Я не думаю, что нужна там, но я так же не думаю, что не буду полезной, у Флойда плохо с агрессией, и ему понадобится какой-то ориентир — не играю в мамочку, ему просто плохо, и это слышно в каждой букве. Вмешиваться не стану, только присутствие покажу. Поэтому натягиваю шорты и покидаю спальню, перекидывая волосы вперед... мгновенно жалею.
Гектор Маккастер.
Желудок сейчас вывернется. Он стоит в дверном проеме, за квартирой, потому что Флойд и шага внутрь не позволяет ступить. Тем не менее фигура мужчины не мешает нашим взглядам пересечься — отец парня замечает меня и перестает моргать. Оценивает бегло. Погружается в... грусть? Конечно, понимаю. Расстроен, что не умерла. Они бы с Морисом подружились.
— Я тебе сказал, что не поеду к ней мириться, может, позже, не сейчас, у меня другие планы, и ваш общий эгоизм способен их пережить...
— Еще и кота беспородного под крышей пригрел, — каким-то безвредным вздохом перебивает Гектор по поводу Мяу, которая притерлась к моей щиколотке, — Всем нуждающимся кров выдаешь?
Оу. Окей.
Могут ли Маккастеры наконец определиться: это мой дом или услужливо выданный ночлег?
Я чувству укол вины, так как действительно, исходя из сухих фактов, нагло занимаю жилплощадь. Но парень так не считает: он оборачивается к нам с Мяу, которую я неуютно беру в руки, и загорается непроглядно темным гневом. Всего на секунду тормозит глазами на моей потерянности, а после... после поступает, как Флойд, в привычном стиле — разворачивается и ударяет отца хуком справа, отчего тот отшатывается на лестничную площадку. Это... да. Это мой мужчина. Говорю без горечи и без гордости. Прямая констатация — вот такого я выбрала.
— Это, блять, кошка, — рычит именинник, похоже, приземляя кулак в лицо папы снова, я слышу, но не смотрю, намеренно отхожу к дивану, — Они обе живут здесь, потому что они — мой дом. Я этих женщин защищаю, не смей, мать твою, оскорблять тех, кого люблю.
Я сажусь на обивку и поворачиваю голову к напуганной Мяу — она жмется впритык и опускает ушки, не разбирая, что творится. Приходится объяснять, пожав плечом, хотя самой тревожно:
— Честь нашу отстаивают.
Ну, не разнимать же их, верно? Флойд — мужчина. И это не сектантские установки. Я лишь утверждаю, что если он решил побить кого-то за нас с кошечкой, тормозить его не следует. Это, как минимум, неуважительно. Даже при условии, что мне данный подход не нравится.
Я не питаю ложных иллюзий и знаю, что не смогу сделать из парня ангелочка. У него пылкий нрав и острое чувство справедливости. Он согласен не убивать ради меня, но запретить кулаками размахивать не получится. Это бы сломало Флойда — исключение любой возможности ответить силой тем, кто, по его мнению, того более чем заслуживает. Он ощущает себя ответственным за нас с Мяу, нашей каменной стеной — и в этом его упрямом стремлении быть опорой есть что-то трогательное, даже если это «что-то» иногда оставляет синяки на чужих скулах. Флойд не станет тихим, не научится проглатывать оскорбления и улыбаться в ответ на пренебрежение. В нем чрезмерно много огня. Слишком много памяти о том, каково это — когда тебя не защищают. Поэтому я хорошо его понимаю. Очень.
— Уймись ты, — чеканит Гектор, видимо, отпихивая сына, — Не собирался я твой праздник портить, прекрати реагировать, как мальчишка. Френсис и кошка — твоя семья. Хорошо. Но...
— Твоего, сука, одобрения я еще не спрашивал! — басит Флойд, вынуждая поежиться в плечах, — Никаких «но» тут нет!
Я хочу выйти, обнять, утащить в любовь, однако заставляю зад не шевелиться. И без того к дурному привела — лежала бы в спальне, и, возможно, инцидента бы не случилось. Он не дерется ради удовольствия. Он дерется, когда чувствует угрозу в нашу сторону. Лишить парня права оберегать — значит лишить его ощущения достоинства. Мне остается только одно: быть тем голосом, который иногда удерживает. Не запрещает, не переворачивает, а напоминает, что силу важно контролировать. Надеюсь, я рассуждаю верно — во всяком случае это оптимальный взгляд, компромисс.
А старший Маккастер, тем временем, никак не заткнется.
— С бабушкой помирись. Любит она тебя, — утомленно настаивает, — Возраст преклонный учитывай. Умнее будь.
Он поругался с бабушкой из-за меня?
— Если она меня любит, пусть научится уважать мой выбор, — колко кидает в ответ, пыхтя.
Он поругался с бабушкой из-за меня. Это кошмар. Флойд же за нее цепляется. Помню, как рассказывал о днях трагедии. И, если быть откровенной, злюсь. Она не поддержала того разбитого мальчика нормально. Предала. Поступила подло по отношению к ребенку, который так отчаянно в ней нуждался. И парень ведь простил — к тому же выставив себя виноватым, оправдав пренебрежительное поведение. Нам... нам стоит это обсудить. Попозже. Мягко.
— Знаешь, — обреченно выкладывает Гектор, — Ты всегда твердил, что на меня быть похожим не хочешь. А вырос копией. И здесь мне конкретно жаль. Надеюсь, одумаешься.
Флойд бы ему вновь взрезал, однако мужчина быстро уходит, судя по шагам. И парня заявление смутило. Ударило. Меня же... озадачило. Урод сказал, когда высаживал в степи:
«— Нет. Я не убийца. Сама умрешь или выживешь как-то — от тебя зависит. Но в город не смей возвращаться. Я ему такой же ошибки не позволю совершить».
Он звучал как тот, кто правда не расправлялся с женой. И слова о какой-то «ошибке» нередко покоя не дают, фонят на задворках сознания. Я доверяю версии Флойда, даже если это версия того раздавленного ребенка. И все же... присутствуют колебания. Будь Гектор по-настоящему кровожадным, прострелил бы мне череп. Но он заморочился. Увез за тридевять земель. Я его боюсь, но, полагаю, причины имелись.
Либо банально снова проявляю глупость. Не уверена. И копаться в этом в день рождения моего родного человека — ошибка. Потому, когда Флойд щелкает замком, повесив нос, мы с Мяу подходим к нему впритык, чтобы обнять и утешить. Мне без разницы, что сейчас время для диалога о ссоре с бабушкой, у парня праздник, и он доходчиво кричал, как не хочет беседовать о проблемах. Так что я беру припухшие от ударов руки и помещаю в них кошечку, которую Флойд перенимает со сведенными бровями, выражая боль — его терзает то оскорбление по отношению к невинному существу. В мимике проскальзывает стыд. Но, как только касаюсь щек, как только встаю на носки и целую в уголок губ — не поощряюще, а успокаивающе, — мужчина слегка расслабляется и притирается ко мне в ответ с поникшим видом.
— Они все вас обижают, — трудно шепчет он, сглотнув и зажмурившись, — Почему?
Это почти детский вопрос. Такой... замученный и колючий. Если бы Флойд про Мориса узнал... данная новость обернулась бы ножом в спину. У меня за него сердце разрывается. Массовое неодобрение не причиняет лично мне особого расстройства — я и не считаю, что подхожу ему, родная семья и друг конкретно правы, парню необходима равная девушка, хотя бы с образованием. Однако меня глубинно задевает то, какую боль это приносит ему.
И я без понятия, что ответить. Он смотрит в глаза так беспредельно чутко, словно не пребывал в ярости две минуты назад. Вернулся в перманентное состояние нежного мальчика, ведь мы остались без посторонних. Пояснила бы, что они всего-навсего желают ему лучшего, выбор поразумнее. Но Флойда это оскорбит.
— Я не огорчаюсь от их слов, — тихо заверяю, и он прикусывает губу от того, как Мяу, параллельно голосу, лизнула его по запястью, — Пошли завтракать корзиночками с кремом, ладно? Я приготовлю тебе кофе.
И он опять чувствует себя дома. В безопасности. Поэтому и воюет за нас — боится, что долгожданное счастье отнимут. Но мы с ним. Здесь. Всегда. Флойду незачем переживать.
***
Исландия и Париж — то, что мы согласовывали вместе. Парень уточнил ни единожды, нормально я ли отнесусь к повсеместному белому цвету — снег в холодной стране повсюду. Я... задумалась. Согласилась мгновенно, а внутри обмозговывала пару суток. Сектантский мальчик, галлюцинация — до сих пор не отпускает. Флойд настоял на терапии с психологом, и я обсуждала инцидент на прошлой сессии. Пришли к выводу о посттравматическом синдроме. Хотелось бы поскорее вылечиться...
Признаваться мужчине о второй общине ни за что не решилась. Он завязал с расправами, и все же я не гарантирую самой себе, что у него голову не сорвет. А там дети. Нельзя загубить их по причине моей идиотской больной башки, как и в целом по любым другим причинам. Новая кровь не должна пролиться.
Потому я соврала Флойду, бездумно прикрылась отговоркой о сцене в шахматном клубе. Не сочинила ничего лучше, в моменте не предположила, чем это аукнется. Он теперь мучается. Себя винит. И мне очень совестно.
Тем не менее у нас обоих есть шанс отвлечься. Снег — то, что я бы хотела потрогать. Почувствовать холодную температуру — тоже. Так что Исландия — прекрасное место для отдыха. В конце-то концов я не вздрагиваю от цвета молока или посуды в квартире. Сугробы вынесу хорошо.
Было забавно примерять зимнюю одежду. Она... странная. И жаркая. Флойд купил мне шапку и обувь винного оттенка, облегающий горнолыжный костюм: черные штаны и такой же палитры куртка с бордовой молнией. Я пошутила про «самонадутие», ужасную вещь, поднятую на смех в TikTok. Но парень не понял. Как и то, почему я назвала его дедом. Кажется, соц.сети плохо влияют на ум, и он прав, что в них не сидит.
Флойд нравится мне и этим, вопреки шуткам. Пару раз, когда мы не увлекались поцелуями без конца и оба сидели в телефонах перед сном, в обнимку, я видела, как парень что-то читает, поглаживая меня по талии, аккуратно сложив подбородок на плече. Ненавязчиво спросила:
— Чего там интересного?
Он отвлекся: сначала подумал, что я таким образом его внимание привлекаю, прошу сосредоточиться на мне. Потом, когда уверила в обратном, спокойно поделился:
— Статья про языки. Думаю, какой учить.
Я... взбудоражилась. Кхм.
— А какие ты уже знаешь, помимо родного английского? — робко спросила, покрутившись в его объятиях.
Он обхватил мой подбородок, чтобы сладко поцеловать в губы, обвести небо с жаждой. Взбудоражилась опять. Сильнее. Кхм-кхм...
— Французский и немецкий. Последний не в совершенстве, надо подтянуть.
Естественно, я попросила сказать мне что-то на немецком. И он пробормотал напротив рта, целуя вновь, в перерывах, тягуче, пьяно, опытно, до пожара кожи:
— Du liegst so schön und unschuldig in meinen Armen, zärtlich (лежишь такая красивая и невинная, в моих руках, нежная). Ich will dich jetzt sofort nehmen (я хочу взять тебя прямо сейчас), — его рука сжала талию крепче, потянула к себе, — Dich so vollständig ausfüllen, dass du mir ins Ohr stöhnst (заполнить до конца, чтобы хныкала мне на ухо), — зубы пленительно прикусили нижнюю губу, с горла сошел тихий хрип от моих задыханий, после чего новый вязкий поцелуй обдал конечности током, — Unaufhörlich bewegen, dich nur ein paar Minuten nach deinem Orgasmus ausruhen lassen und dich dann wieder nehmen, tief, ohne dass du den Blick von dem abwenden kannst, dessen Namen du süß schreist (двигаться без остановки, давать тебе отдохнуть пару минут только после оргазма, а потом брать снова, глубоко, не разрешая отвести взгляд от того, чье имя сладко кричишь), — каждый слог выходил поглощенным, пробирающим, будто его колотит от смысла.
Откуда он такой... черт возьми. Щеки пылали краской. Голос заикался:
— Что ты... что ты сказал?
Флойд оглядел меня сквозь пелену какой-то пытки, мягко погладил большим пальцем по виску, и прохрипел:
— Что ты очень любимая, и мне от этого неимоверно тяжело. Еще поделился, что дико голодный.
Я смутилась. Сразу предложила ужин приготовить — Флойд отмахнулся, чмокнул вновь и как-то отлег подальше, в потолок уставился, глубоко дыша. Загадочный.
Поэтому, да. Я обожаю его таким умным. Это гораздо чудеснее, нежели знать бестолковые видео из TikTok. Пока в его голове заело пополнение словарного запаса немецкого, в моей крутится: «Дастин, Лукас, Энгри Бердс, лис Ник Уайлд, Артем Котенко...». Однозначно отстаю по развитию.
Это отражается и сейчас: мы едем в машине по заснеженной местности, и моя челюсть фактически лежит на полу, пока Флойд хихикает с реакции. Переоделись в самолете, сошли с трапа, и, клянусь, я простояла на улице без движений минуты три, залипая на то, как руки краснеют от холода. Он кинулся предлагать мне отогреться в его карманах, поторопил к заказанной машине, но я попросила дать чуток времени и намеренно подвергалась «обморожению». Флойда это нервировало. Меня восхищало. Прыгать хотелось. Потому что... ну... ладони мерзнут. Горят. Не под солнцем. Крайне нестандартные ощущения.
Дорога из аэропорта извивается сквозь почти пустые равнины, где снег покрывает все белым ковром. Ледяной ветер шуршит по обочинам, а редкие машины кажутся потерянными в этом просторе. Величие черных скал поражает сознание. Трасса извивается, поднимаясь на небольшие холмы и спускаясь к замерзшим ручьям, где лед переливается голубоватым светом, почти нереальным. Солнце висит низко над горизонтом, окрашивая путь мягким, холодным сиянием. С каждым поворотом открываются новые картины: угольные пригорки, редкие домики с дымом из труб — маленькие островки тепла в этой пустынной, суровой местности. Я будто... на другой планете. Чужой. И она завораживает.
Домик, к которому мы движемся, совсем одинок. Мы выходим из авто спустя час, и я в сотый раз туплю, теперь уставившись на постройку, пока Флойд достает чемодан из багажника. Двухэтажное деревянное жилье из гладких брусьев. Прямоугольные окна небольшого размера, темная крыша. А сверху, на втором этаже, идет обильный пар — его источает что-то, устроенное выше веранды. Еще плещется вода. Флойд не показывал само место размещения — просто подмигнул и выдвинул, что мне понравится. Так вот... мне реально нравится.
Уже вечер. Звезды скоро выглянут. Под подошвой хрустит снег. Я шуршу одеждой, сетуя на то, что мужчина одет гораздо легче — на нем брюки, ботинки и дубленка — все в благородном черном цвете, за исключением темно-бежевого свитера. И шапку не надел! Дурак, пусть и безумно красивый.
Он обвивает меня предплечьем, утягивая в дом — возразила бы, если бы не заметила его задумчивость. Мужчина какой-то... зарытый в самого себя, что, к слову, мало-помалу началось с полета. Потому молча следую за ним, попутно удивляясь белым облачкам изо рта. Дышишь, и пар появляется... Вроде бы завидую пингвиненку Френсис, а вроде переживаю — она в Антарктиде так двадцать четыре на семь живет. Надо ей побольше надонатить. Может, купят одеяло. Теплую лежанку.
В доме уютно, несмотря на бледные оттенки стен и потолка. Пахнет деревом. На первом этаже просторная гостиная и вытянутый овальный стол для большой компании, украшенный вазами с сухими цветами. Лампы источают желтый свет, а пушистые ковры на полу комфорт. Флойд протирает лицо и произносит:
— Я нам поесть разогрею, накрою. Осмотрись тут или отдохни.
Я скачу на одной ноге, нелепо снимая обувь, и согласно киваю, витая в догадках, чем вызвала огорчение. Но он чувствует этот немой вопрос и подходит близко. Снимает шапку заботливо. Целует в макушку. Присаживается на одно колено и второй ботинок аккуратно стаскивает. Сердце конкретно переворачивает. Встает, подбородок цепляет пальцем, ненадолго чмокает в губы и шепчет теплее:
— Я тебя люблю, кошечка. Все хорошо. Не надумывай. С дороги просто устал.
И тревоги иссекают. Выражение лица выписывает нечто разлащенное, донельзя смущенное — парень сам от этого улыбается. Потом идет заниматься рутиной, параллельно прося:
— Но на второй этаж пока не ходи, пожалуйста. Я хочу на твою реакцию посмотреть.
День рождения у него, а сюрпризы у меня. Это нечестно. По-хорошему, эту поездку должна была я оплатить и организовать — как подарок на торжество. Но мои кармашки почти пусты. Из зарплаты уборщицы осталось полторы тысячи долларов: покупки для Флойда и деньги для Стеллы разорили кошелек. Девушка написала мне по поводу платья пару дней назад, услужливо напомнила, скандально. Заявила, что хочет восемьсот баксов, чистую вещь назад уже не примет, передумала. Я правда виновата, одежду попортила, поэтому перевела средства. Мне нужно искать новую работу. Или проходить какие-то курсы. Вот только найти свое не могу — в этом проблема.
Обхожу комнату за комнатой, заглядываю в пространство с коричневым диваном и электрическим камином. Там сажусь на белую меховую накидку. Чемодан открываю, переодеваюсь по-быстрому — футболку розовую оставляю, а колготки стаскиваю. Флойд выглядывает проверить меня ровно в тот момент, когда на нижней половине надеты лишь трусы — я застываю, а он зубы смыкает и морщится страдальчески, сразу глаза отводя. Тогда погружаюсь в мысли, натягивая треники... сколько у него уже секса не было? Месяца... четыре? И это у того парня, который, вроде бы, ежедневно в женщин погружался. Наверное, ему тяжко. Взрослый мужчина как-никак...
Я до сих пор хочу его, вопреки ожидаемой боли. Просто, опять же, мне нужно нечто большее, чем статус «встречаемся». Шаг к серьезным намерениям. Обозначила вслух: замуж за него не пойду. Что к чему... Глупая очень. Запутанная.
Мне не кажется, что Флойд разорвет отношения — не в ближайшее время. Он тотально привязан, и это играет свою роль. Но «не в ближайшее» — не значит «никогда».
Я ловлю себя на том, что просчитываю будущее: сейчас он рядом, сейчас он уверен, сейчас он готов за меня драться, а через год? Через три? Когда влюбленность станет тише, когда останутся только характеры — его резкий и мой тревожный? Вдруг однажды он посмотрит на меня и поймет, что ошибся. Что выбрал не ту.
И мне необходимо что-то серьезнее его горячего «я с тобой». Доказательство, которое переживет все проблемы. Устойчивая платформа. Осознанность. Не обещание в порыве. Не защита в моменте. А выбор — спокойный, взрослый, повторенный вслух. И пока я этого не услышу, внутренности будет царапать маленький страх: что он однажды просто разожмет пальцы.
Мы садимся ужинать: собираюсь разместиться напротив, но мужчина тянет к себе. Приземляет мой зад на колени и неловко бубнит:
— Мне не нравится, когда ты далеко.
Потому так мы и едим: он отрезает кусочки стейка для нас поочередно, а я смотрю на выточенное лицо, и не верю, что оно мне досталось. До конца жизни налюбоваться не получится. Тем, как он выглядит, всем, что он делает. Парень периодически переводит взгляд на профиль, когда проглатываю пищу, и в глазах читается робкое: «Ты довольна?». Я в курсе, что Флойд — бывший убийца. Но, черт, он так же натуральный котенок, и мое бедное сердце не выдерживает противоречий.
Когда заканчиваем, благодарю и хочу посуду помыть, но он все в раковину ставит и зазывает наверх, предварительно в руку свободную взяв чемодан. Я усмехаюсь:
— Желания именинника нельзя игнорировать, да?
Круглая лестница поскрипывает под ногами. Он довольно улыбается, мурча:
— Абсолютно нельзя. Иначе он расстроится.
Ну, это точно стало бы преступлением. Поэтому решаю послушно забыть о тарелках до утра — и здесь нет ничего трудно, ведь одна из комнат, укромная спальня, лишает дара речи. Большая кровать с пышным постельным бельем, обилие подушек, потолок треугольный под крышу — но пульс отключается не это. Флойд игриво покусает губу и щурится, подходя к темно-зеленые шторам. Спокойно их раздвигает, будто нет ничего необычного. И я разеваю рот вновь. Толстые стеклянные раздвижные двери, за которыми... круглый черный бассейн. И из него сочится обилие пара.
Большой бассейн посреди снега, с живописным видом на холодную округу.
Может, Сралля Дик вещал, что город — грех; потому что у него денег на такую жизнь не было?
— Ты же не хочешь сказать, что мы будем там плавать? — невзрачно бормочу, таращась на сие чудо, — Это же... мы закоченеем.
Флойд трет нос, посмеиваясь так, словно я сказала что-то глупое и милое одновременно.
— Вода горячая, — поясняет, стаскивая свитер и светя прессом, — От пара тепло голове. Холодно будет только до того, как туда залезем.
Так вот зачем был нужен купальник?
Но кто вообще сочинил купаться посреди зимы? Как людям в голову пришло? Я бы никогда не додумалась.
Флойд достает красную вещь с белыми завязками, которую купил для поездки на водопады, и протягивает, галантно утешая:
— Выхожу. Позовешь, когда будешь готова, любимая.
Я остаюсь один на один со своим голым телом, как обычно стесняясь небольшой груди — потому и не раздеваюсь полностью при нашей близости. Объем есть, но не как у Стеллы, которой Флойд однажды увлекся. Вообще кажется, что кроме лица симпатичных частей не имеется. И мне бы хотелось считать по-другому. Чтобы Флойд это как-то изменил, хотя возиться над самооценкой — стыдное занятие.
Я приглашаю его, убедившись, что вещь сидит хорошо, и ахаю, ведь парень тут же на руки хватает, под зад, и смело тащит на улицу — ему, черт возьми, конкретно весело. И даже не вздрагивает от внезапной смены температуры, в то время как я пищу, обвивая торс ногами покрепче, будто это поможет согреться. Ледяные потоки жалят кожу: уже переживаю, что он наврал про комфорт воды, но успокаиваюсь, как только мужчина ступает на лестницу, опуская нас в горячую жидкость.
Она реально очень теплая, и тут жарко.
Я в ступоре.
Он кладет полотенце на сухие доски за черным мрамором и усаживается на скамейку под водой, так и не отпуская меня, помещая сверху, грудью к груди. Мои колени ставятся по обе стороны от его ног, а центр прижимается к центру. Я чувствую... натяжение шортов. Разумеется, он же страдает с утра.
— У тебя... проблемы, — стеснительно сообщаю, словно ему неизвестно.
Флойд не считает это чем-то важным, занимаясь лишь моими красными от мороза щеками: омывает их теплыми сырыми ладонями, вровень ушам. Его широкие плечи и идеальные ключицы с капельками влаги выглядывают из-под воды, пока мои прячутся, торчит лишь шея. Ночь обволакивает пространство, источником света служат желтые лампы, встроенные в темный камень — атмосфера такая волшебная и... тихая. Я все еще не верю в реальность этого момента. Происходящее ощущается чудным сном, с учетом того, что еще неделю назад я оттирала унитазы в отеле, а четыре месяца назад поклонялась камню.
— Я думаю, было бы проблемой, если бы такая «проблема» не возникала, когда ты рядом, — размеренно произносит, переводя взгляд на мою стушевавшуюся мимику, — Ты же знаешь, что не обижу. Просто молча хочу, потому что люблю.
Это не звучит, как очередной способ смутить. Скорее спокойное объяснение. И мне хорошо ясно, о чем он говорит — наверное, именно благодаря чувству безопасности я и желаю Флойда целиком, хотя прежде от слова «секс» рыдала.
— Знаю, — мирно шепчу, складываю пальцы на прессе и вывожу легкие узоры, от которых мышцы мужчины чуть сокращаются, — Я знаю, Флойд.
Он только плавно подается вперед, дабы поцеловать меня в уголок рта, а затем устраивается обратно спиной к шершавой стене. Большие руки ложатся на талию: иногда сжимают, иногда поглаживают — но всегда нежно. И я вижу, как парень продолжает копаться в черепе. О чем-то размышляет. Словно пребывает здесь и не здесь, совместно.
— Ты сегодня... грустный, — шатко подмечаю, ненавязчиво.
Конечно, это связано с визитом отца. Я бы сама побила Гектора — за то, что испортил торжество родному ребенку.
Голубой взгляд возвращается ко мне, хотя до того был отведен в сторону, будто мужчина пытался соотнести мысли с чем-то большим, чем это мгновение. Его брови чуть хмурятся, а пухлые губы вкатываются в рот, когда он тихо мотает головой.
— Я сегодня счастливый, — негромко отвечает, словно признаваясь в сокровенном, — Просто нервничаю. Полагал, что не буду, но сильно ошибся.
Я наклоняю голову вбок и запускаю пальцы в его влажные шоколадные локоны, выдвигая первое, что пришло на ум:
— Волнуешься, что заболею?
На Флойде мгновенно выписывается скромная улыбка, и он вешает голову, плавно кивая. Тянет меня к себе поближе. Глухо посмеивается:
— Да, и об этом тоже.
Его предплечья окольцовывают тело, а нос тыкается в шею, где он опускает веки на тихом выдохе. Я могу не понимать его, и это нормально — мы не так много состоим в отношениях, но уже показываем достаточно хороший результат, касательно доверия. Поэтому у меня не возникает сомнений, что он поделится своей дилеммой, просто чуть позже. А пока я предлагаю ему покой в виде перебирания волос, который парень принимает с блаженством — сам голову подставляет, подстраивается под касания. Это уже слишком много для человека, который двадцать шесть лет жил замкнутым ежом, не подпускающим ни единую душу не то что к сердцу, а даже к иголкам.
— Смотри на небо, — вдруг говорит он на ухо нежно, несдержанно чмокая висок, — Кажется, оно что-то показывает кошечке.
Я изламываю брови и отрываюсь от него, закатывая глаза — не мог же он договориться с природой, чтобы звезды сложились в буквы моего имени. Задираю нос, дабы получить подтверждение, и замираю.
Что это такое?
Мне приходится протереть веки, убедиться, что пар от воды не галлюциногенный, что взор правда видит магию. Я моргаю снова и снова, пытаясь зафиксировать образ, а не раствориться в нем. Небосвод над нами переливается странным, почти сверхъестественным светом — сияние танцует в волнах от нежно-зеленого до глубокого синего, смешиваясь с пурпурными и розовыми проблесками, словно сама вселенная решилась разукрасить ночь кистью художника.
Как это называется? Почему оно существует?
— Флойд... — глупо произношу с замиранием сердца, заикнувшись, — Флойд, это очень... это безумно красиво. Ты видишь?
В мой профиль прилетает короткое и хрупкое:
— Вижу.
Я не могу оторваться. Хочется вытянуть руку, потрогать эти струящиеся ленты, проверить, не осыплются ли они на пальцы холодной пылью. Кажется, стоит чуть приподняться — и кончики коснутся мягкого, живого света. Он движется так плавно, словно дышит. То собирается в плотный изгиб, то распадается на прозрачные вуали, и в каждом переливе — новая глубина, новая тайна. Зеленый вспыхивает ярче, затем тонет в синеве, и по краям всплывает розовый, как стыдливый румянец на щеках темноты.
— Почему оно... так движется? — шепчу я, даже не уверенная, что обращаюсь к мужчине, а не к самому чуду.
Флойд чуть крепче прижимает меня к себе. Его руки осторожно бродят по спине, медленно, сосредоточенно — он запоминает этот миг.
— Некоторые прекрасные вещи появляются, когда все складывается правильно, — шепчет, все так же ударяя дыханием мою кожу.
Я поворачиваю к парню лицо, но он... не смотрит вверх. Прикован ко мне. В его глазах отражаются те же огни, что и в небе, и на мгновение мне кажется, что сияние начинается не там, а здесь — в любимом взгляде. Он неизменно что-то измеряет, соотносит, проверяет внутри себя. В груди щемит — от красоты, от нереальности, от того, что все это происходит с нами.
Я смеюсь, коротко и нервно.
— Это же не может быть специально, да? — неуверенно спрашиваю, — Ты ведь не... договорился?
Он глухо усмехается, совершенно искренне, и заправляет прядь моих влажных от пара волос за ухо, пожимая плечом.
— Я бы попробовал. Ради тебя попробовал бы.
В нем возникает пауза, небольшая заминка, как если бы мужчина наконец собрался духом перед чем-то значимым. У меня не получается вернуться к краскам — концентрируюсь на нем. На том, как он протирает лицо, как кивает сам себе и затевает неровную речь, создавая зрительный контакт.
— Я всю неделю думал о том, что тебе сказать в эту минуту, — от шаткого хриплого шепота кожа покрывается мурашками, — Абсолютно не сомневаюсь в решении, но сомневаюсь в том, сделаю ли это верно. И все же я попытаюсь, потому что очень того хочу.
Мои эмоции наполняются потерянностью, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, ранимо осматривая его стресс. Флойд... запланировал расстаться? Взвесил «за» и «против»? Смекнул, что убивать негодяев и иметь десятки женщин лучше, чем не убивать быть с одной мной? Должна ли я... как мне следует себя повести?...
— Френсис, я... я правда не твой лучший выбор, — продолжает, не отводя взгляд от моих глаз, —Я причинял тебе вред... уйму вреда — об этом нельзя умолчать, сделать вид, что это не так, попросту откинуть плохое, ведь на данном этапе плохое перевешивает хорошее. Только недавно я тебе начал открываться, настоящим стал. До этого творил дерьмо. И я очень, очень виноват. Не понимаю, почему ты простила или прощаешь. Но раз ты прощаешь... — сглатывает он, перепроверяя, и я дергаю носом в подтверждении, ничегошеньки не смекая, — Раз ты прощаешь, я должен не подвести тебя вновь. Не разочаровать. Я не хочу, чтобы ты пожалела, Френсис. Ты мне очень нужна — гораздо больше, чем считаешь. Гораздо серьезнее. Во всех смыслах. Я не отношусь к тебе, как к временному человеку, с тобой я хочу разделить все свои дни, как... как и ты, как то, что ты сказал утром, когда подарок дарила. Это взаимно.
Он проходится языком по нижней губе и на секунду отводит глаза, набирается решимости повторно. Руки, что обвивают талию, немного подрагивают — не кожа, а мышцы.
Ну, это точно не расставание. Тогда у меня нет вариантов... Нет, один все же имеется — замысловатая повинная о том, что мой любимый шоколад кончился в сетке магазинов, куда он заезжает за продуктами, и теперь плиток не будет. Но здесь необязательна такая официальность...
Хотя это бы действительно огорчило меня, а потому вполне объяснимо, почему Флойд выглядит таким бледным. Он поправляет бантик купальника на плече, чуток оттягивая время повторно, и толкует дальше:
— Я до сих пор не все тебе рассказал, — блестящие глаза отрываются от глади воды, — Нет ничего страшного, но есть... есто то, чего стыжусь. Или то, что не так значимо. Но даже это, все мелочи или все инфантильные части нутра — я хочу разделить с тобой себя полностью, и я был бы благодарен, если бы ты того тоже хотела. У нас есть время, много или мало — до тех пор, пока ты не устанешь...
— Я никогда от тебя не устану, — прерываю тревожно, касаясь щеки, и широкие плечи сжимаются в частичном неверии, — Ты мне дорог, необходим, любим. Конечно я не устану, малыш.
Флойд стесненно трет кончик носа, прежде чем вернуть ладонь на мое тело, словно так ему легче удерживать себя на плаву.
— Я хочу, чтобы ты не переживала о том, насколько ты для меня важна, — выдыхает он, вкладывая в голос обещание, а затем... отворачивается на пару секунд, доставая что-то из-под полотенца, после чего возвращается и говорит пронзительнее, — Никогда не переживала. Поэтому я делаю это, делаю в первый и последний раз в своей жизни, только с тобой, ведь никто другой мне не нужен и нужен не станет. Мое сердце любит твое сердце. С первой встречи, даже если я того не признавал. Меня от тебя всегда лихорадило, душа перекручивалась. Мы сидели в амбаре, и все, о чем я думал — как поступить по твоему комфорту, как тебя уберечь, как сохранить, как встретиться снова, снова и снова. Потому что это ты, Френсис — та девушка, без которой я просто никто. Потому, пожалуйста...
Он, наконец, показывает то, что держал в ладони, и я перестаю дышать от голубой бархатной коробочки, которую мужчина открывает одной рукой. Там лежат два кольца. То, что поменьше, усыпано белыми переливающимися камешками по всей округе, меж которых вставлены синие кристаллы или бриллианты. То, что побольше — гладкий металл, с вкрапленными синими драгоценностями, такими же, как на первом. Они... парные. Парные кольца.
Парные кольца.
Меня зовут выйти замуж. Флойд Маккастер. Зовет меня замуж. Флойд.
Казалось, что он не вытворит подобное. Вернее, я это не анализировала. Но Флойд делает мне предложение. Флойд Маккастер хочет, чтобы мы принадлежали друг другу таким образом.
Мне упасть и захлебнуться или полететь на отросших крыльях кружиться над чертовым бассейном? Хаос в мозге подталкивает к чему-то схожему.
— Прими от меня кольцо, как обещание, что я возьму тебя в жены, если ты когда-то наденешь на меня второе, — сглатывает он, и я поднимаю взгляд к ресницам, что часто вздымаются и опускаются, он изучает меня почти болезненно от возможного отказа, и мотает головой, чутко добавляя, — Я делаю предложение руки и сердца, чем подтверждаю, что на самом деле люблю тебя так сильно, как о том говорю. Тебе не нужно соглашаться быть моей женой — поэтому тут два кольца. Возьми сколько угодно времени, год, два, три, десять — я буду ждать, очень, без разницы, как долго. Но когда ты надумаешь... если надумаешь, надень на меня второе, и мы сразу поженимся. Один писатель однажды сказал, что любовь — форма жизни. И если это так, я хочу, чтобы моей формой жизни была ты, Френсис Гвинерра. Вечно и навечно.
Он снимает с меня вторую ладонь и вытаскивает кольцо подрагивающим движением. Убирает коробочку со вторым украшением за себя, к полотенцу, словно дублирует, что никакого давления нет, сейчас я соглашаюсь не на брак, а на его личную клятву в верности.
У меня текут слезы.
Это не преувеличение.
В голове каруселью прокручиваются уникальные дни. Наши дни. Первые и последующие.
То, как нагло парень заявился в церковь, а потом преследовал быстрыми шагами на улице. То, как я врезалась в него перед тумбой проповедника. То, как он злился и обозвал общение глухим телефоном.
Наша встреча в сарае. Альбом, ручка, шоколад. Немой вопрос про инопланетную тарелку.
Букет. Свечи. Оригами.
Ссора. Животрепещущие объятия. Поцелуй в руку.
Швы в квартире. Его забота. Смена повязок. Обработка ран. Утешения. Просьбы кусать, выместить боль. Нежные касания.
Поцелуй на кухне.
Ежедневные цветы.
Бассейн в его загородном доме. Ласка. Танцы после слез.
Страх в шахматном клубе. Разрыв. Его плач в мотеле. Удары, любовь и снова удары.
Откровения. Кассета из зала суда. Затяжное молчание. Взрыв в отеле. Долгожданное воссоединение.
Не знаю, как сформулировать то, что испытываю, мое тело будто горит. Можно подумать, что я в панике, но это скорее ошарашенность вперемешку с трепетом. Я поднимаю ладонь, чтобы стереть капающую влагу, и заглядываю в его мокрые глаза. Он повторяет дрожащим шепотом, будто тоже занимался воспоминаниями:
— Я люблю тебя. Разрешишь ли ты надеть его? Если нет — все нормально. Скажи, как на сердце.
Я шмыгаю носом и тяжело киваю в чувствах, сыро тараторя:
— Я разрешаю и принимаю твое предложение. Надень, пожалуйста.
Из мужчины сразу сочится сбивчивый выдох: мы буквально размазаны. Я протягиваю руку. Он осторожно берет ее и морщит лоб, когда ведет колечко по пальцу. Любуется через глухой всхлип. Подносит мои костяшки к своим губам, припечатывая на коже самый благодарный поцелуй, и все, что тормозило, все те барьеры, которые перекрывали кислород, все стены и препятствия — все это рушится. Потому что еще до того, как Флойд тянется к глубокому треморному соединению губ, мой рот выговаривает бесконтрольную искренность:
— Я хочу тебя. Всего тебя, полностью.
На этот раз пришла его очередь застывать, пока я вдыхаю ровно — никаких противоречий не осталось. Лишь чистое желание попробовать.
Боязнь и глубинная тяга любить — но второе теперь перевешивает.
___________
От автора: планировала секс в этой главе, но все же решила, что лучше будет посвятить такому долгожданному моменту отдельную главу, к тому же здесь намного больше обычного слов получилось. Потому готовимся: через пару дней прочтете неимоверно поглощенную сцену про двух людей, которые наконец-то стали едины.