Глава 45
Флойд
Френсис поделилась со мной тем, что произошло, только спустя полчаса. Я пытался успокоить, и она потихоньку сбавляла плач, но, похоже, больше не благодаря мне, а благодаря себе — и это хорошо, важнее всего было прекратить тот ад. Очень... очень больно. Наблюдать за любимым человеком, который сгорает в агонии. Хотелось пережить все за нее, что бы это ни значило, если бы выдали возможность, без раздумий бы впитал страдание. Никогда не видел девушку в подобном состоянии — даже в день побега из секты она выглядела скорее дико нуждающейся, нежели кошмарно напуганной.
Тогда, у озера, ее кожа побелела, а спина нескончаемо пятилась. Я осматривал территорию, но никого не заметил. Получив объяснение, не спал всю ночь.
— Мне просто снова показалось... Труп того мужчины из клуба, кровь, — прошептала в машине, зарывшись лицом в ладонях, и я не знаю, как удержал управление, — Флойд... Пожалуйста, скажи. Ты детей точно не убивал?
Это был я — тот, кто растоптал нежную психику. Это был я. Знаю, что мне досталось самое лучшее, но, в обратную сторону, Френсис обрела худшее. Мы вообще не должны быть вместе. Она заслуживает другого.
— Клянусь, не убивал, — ответил правду загнанным тоном, зубы кусали щеку до крови, — Чем угодно поклянусь.
Мы приехали домой под гнетом тишины и сели ужинать. Я смотрел в тарелку, медленно пропихивая комья еды через сухое горло. Думал о том, что, видимо, буду ночевать на диване или вообще вне квартиры — казалось, девушка меня боится. И это логично. Ей, вообще-то, наверное все же стоит. Не в том плане, что когда-то обижу — нет, ни в жизнь. Но в том плане, что я... крайне специфичный выбор. Только сейчас понимаю — сойтись с убийцей, который талдычит о внутренних изменениях, и пытаться верить ему. Очень сложное решение. Однако я серьезно стал другим, касательно нее. Принял правила и открыл душу. Осталась лишь одна проблема — этого мало. Моя любовь не компенсирует мою прошлую грубость. Сейчас это более чем заметно.
Я убрал посуду и оперся о столешницу, пожевав губу. Френсис продолжала оставаться в каком-то коматозном состоянии — тупилась в согнутые колени, сидя на стуле, находилась с немой прострации. Было страшно говорить то, что следует сказать. Потому что страшно услышать ответ. Так или иначе, я негромко пробормотал, не поворачиваясь к ней лицом, дабы не давить:
— Я бы мог набрать тебе ванную и перенести свои вещи на диван, не мешать...
— О, Флойд, — резко вздохнула она, хотя буквы вышли нежными, и я аж поежился от неожиданности, когда тонкие руки внезапно обняли со спины, — Мы спим вместе, конечно, ничего не поменялось. Слышишь?
Красивая голова просунулась под мою руку, голубые глаза задрались к профилю, и гребаное сердце застучало в приступе облегчения. Я тут же потянул ее вперед и поднял, приземлил аппетитный зад на гарнитур. Она принялась... целовать в щеки. Успокаивать. Это раздражало.
— Френсис, ты не должна меня утешать, если тебе плохо со мной... бля... блин, — ворчал через зубы, исправляя сам себя, а она не прекращала держать мое лицо и плавно чмокать кожу, игнорировать, — Френсис... ну ты, ну... Ну не должно так, понимаешь? Прекрати, пожалуйста.
На сочных губах вырисовывалась улыбка. Будто девушка отложила печаль и сосредоточилась на том, как меня довести: нравится ей смягчать вот так, разнеживать, особое удовольствие от того получает.
А я злился сквозь любовь. Слишком.
— Френсис, давай по-порядку: тебя напугали галлюцинации, которые возникли по моей вине, сейчас ты видишь, что мне грустно, и становишься жертвенной. Не надо спать вместе, если...
Она не прекращала ласкать. Нежно, мягко смещала поцелуи от уголка губ до кончика носа, до лба, виска. Еще и волосы перебирала... Это издевательство.
Не знаю, из чего состоит данная женщина, но рядом с ней я теряю привычную плотность — превращаюсь во что-то податливое, теплое и доброе, черт возьми. Годами выстроенная сдержанность, холод, рассудительность и ирония — все это растворяется под ее прикосновениями так же легко, как растворяется иней под горячей ладонью. Мне нравится быть таким, нравится ощущать себя расслабленным впервые за двадцать пять лет, однако я все еще борюсь за стойкость. Только проигрываю вновь вновь, как и в тот вечер, ведь Френсис продолжала заземлять губы. В ее неспешном трепете сквозило больше власти, чем в любом моем приказе подчиненным. Я пытался поймать проникновенный взгляд, чтобы найти в хоть намёк на игру, на шутку — но находил лишь спокойную сосредоточенность. Будто она занималась чем-то важным. Будто изучала меня. То, как утихомиривать мужчину в ее руках. То, как его нрав укрощать.
И я, блять, плыл. Глубоко выдохнул, сам к ней навстречу придвинулся, покрепче обвил предплечьями — сдался. Это так расшатывало... и лечило. Френсис просто... я просто бескрайне ее люблю. А когда та, кого любишь, тебя губами обожает... душа погружается в счастье. И сердце.
— Ты понимаешь, что делаешь? — наконец произнес я, говоря про тактику сластить негодование.
Она робко посмотрела на меня из-под ресниц, едва заметно улыбаясь уголком губ. Следом окинула взглядом малое расстояние меж наших тел и... смущенно потянула меня за футболку, развела колени пошире, отчего я мгновенно оказался впритык, как собака на поводке. Девушка сжалась в плечах. Приблизилась к уху, осторожно шепча туда вещи, от которых кровь прекратила циркулировать или, наоборот, зациркулировала бешено — я не понял, окунулся в беспорядок.
— Видимо, помогаю тебе окончательно признать, что рядом со мной быть плохим парнем не получается, — нутро содрогнулось от того, как дыхание опалило мочку, голова закружилась от ее жара, присутствия, внимания, пусть и стесненного, а потом кислород сгорел, — Флойд... я... я хочу... как тогда в отеле... чтобы мы... я хочу тебя.
Я чуть не умер.
Забыл про горе, уже после всего понял, что она таким образом от мыслей дурных отвлекалась — но мне не жалко, я тут двадцать четыре на семь, готов хоть сутки напролет без сна. Поэтому потащил в спальню, напропалую целуя в губы, пока она хныкала мне в рот, стянул низы нашей одежды, прижал к себе, застонал гортанно от степени влаги, и мы принялись распутываться друг об друга, бездумно задыхаясь именами, скуля о чем-то неясном. Она царапала мои плечи, я двигал ее бедра четкими движениями, и это скольжение, эти касания, все, что с нами происходило — в моей жизни не существовало ничего превосходнее. Своим присутствием Френсис обесценила всех прошлых женщин, и я счастлив, что она это сделала, ведь наконец чувствую, каково быть настоящим.
Меж наших лиц почти испепелялось расстояние. Я держал ее так близко к себе, как мог, не отпускал подбородок, целуя вновь и вновь, хотя порой это было тяжко осуществить — мы попросту раскрывали заикающиеся рты и мандражно выдыхали друг в друга. Девушка нуждалась в том, чтобы вел я, и все встало на свои места — та близость не ощущалась горькой, как в отеле, она была знающей, верной, блаженной. Мои губы шептали разные непристойности, но даже они не звучали вульгарно, превращались в хрупкие — наша обыденность. В темной комнате раздавались частые сладкие:
— Флойд, прошу.
И разум отключался. Я замедлял нас с целью продлить это, дать передохнуть обоим. Тогда поцелуй становился еще более обожающим, поглощенным, интимно пронзительным. Она прижималась лбом к моему, преданно смотрела в глаза, и я видел, как дрожат ее ресницы.
— Я тебя люблю, — тихо вторил, почти неслышно, пытался донести искренность каждой буквой и движением, — Хочу быть с тобой всегда. Ты понимаешь?
Девушка заморгала чаще, глухие стоны не уставали срываться по вине плавного скольжения. Рука лежала на бедре, и я специально прижимал кошечку к себе плотнее, дабы оказать более приятное давление на чувствительный участок, когда она двигалась вперед по длине. Френсис конкретно... конкретно заливала нас естественной смазкой, отчего буквально лишался дара речи. Знать, видеть, чувствовать, что ей чрезмерно приятно — неописуемое удовольствие.
— Пока не понимаю, — скромно ответила она, — Но хотела бы понять. Хотела бы, что бы было... увереннее.
Я вновь утвердился в своем волнительном решении и просто кивнул в акте благодарности за честность, после чего снова увеличил темп и принялся гнаться за нашей разрядкой. В отеле процесс занял минус десять, а той ночью мы изнурялись наслаждением около часа, будто не могли вынести мысль о разрыве контакта. И я осознал, что продлевал это не из жадности. А потому, что хотел растянуть момент, сделать его бесконечным, запомнить каждую секунду — как доказательство того, что мы оба действительно здесь, и ничего не изменится, так будет всегда.
Девушка упала на мою грудь после оргазма, и я обвил ее рукой, гладил спину, целовал в макушку, шепотом обещал, что все будет хорошо — вспомнил, от каких демонов она бежала, от чего отвлекалась через мое тело. Кое-как, через нежные глухие заверения, убедил продолжить работу с психологом. Она выглядела уставшей и... пристыженной. Словно ей неловко передо мной. Будто... врет? Я немного не понял. Уточнил. Она помотала носом и чмокнула меня в губы, сказав, что устала, а потом ушла в душ. Позже, через час, две кошечки приютились на мне перед сном — Мяу тоже подоспела. Смотрела на меня ревностно, ведь дверь спальни была закрыта, пока оттуда доносились самые живые высокие звуки. Считает, что я хозяйку у нее отнимаю... Ну, я правда отнимаю, согласен. И отнимать не перестану. Вообще-то, нам всем стало бы легче, если бы Мяу и меня хозяином признала. Но, чувствую, слишком уж я борзею, когда такое желание выдвигаю.
Они прикрыли веки, мы с Френсис переплели пальцы, и мои самые родные девочки вскоре засопели единой тоненькой мелодией. Я присоединиться к ним не мог. Съедал себя ошибками прошлого, что бессмысленно, но прошлое не такое уж и далекое, поэтому и отделаться от него нелегко.
Мы спокойно проводили время, плавали, а потом ей привиделась та херня. Это не какие-то пустяки. Девушка, которую люблю, страдает. Страдает по моей вине. Нужно уйти и не мучить ее. А что я собираюсь вытворить вместо этого?
Правильно: сделать предложение руки и сердца.
Гениально, блять. Молодец. Умен. Не поспоришь.
Я пришел к данному глупому выводу сразу, как только услышал условия Френсис. Она сказала, что сомневается во мне, что ей нужно «что-то сама не знаю что». Ну, я знаю. На это в конце-то концов мужчина и необходим: знать за тебя, когда ты запуталась. Поэтому в свой день рождения проявлю храбрость и заявлю о намерениях более доходчиво.
Френсис не скажет «да», и это не суждение из разряда «плаксивый мальчик». Она сама обозначила: замуж за тебя не пойду в ближайшие пару лет. Так что я придумал, как показать девушке желание четко и, вместе с тем, не давить. Купил не одно кольцо, а два. Первое надену ей — как обещание, что возьму в жены. Второе отдам — чтобы она надела его на меня через время, если согласится женой быть. Девушке будет спокойнее, уверенность ощутит, понимая, что тот, кто целует, имеет на нее действительно основательные планы. А принять эти планы или отвергнуть — выбор, с которым Френсис определится позже. Я, конечно, завтра хочу расписаться и фамилию свою отдать. Однако ждать готов хоть полвека.
Даже если это бестолково.
Я ведь знаю, что мужей не окажусь. Был бы шанс, если бы кошечка желала пожениться сразу. Мы бы тогда в браке пробыли хотя бы чуток. Скоро бы развелись, естественно — меня в целом нельзя хотеть долго, она бы устала и ушла. Потому получается: предложение сделаю, мечтать изо дня в день начну о том, чтобы она на меня кольцо второе надела, а по итогу, через год или три, девушка встретит кого-то получше, и ювелирное изделие на пальце начнет воспринимать прикольной безделушкой, либо вообще снимет.
Это похоже на красивую книгу, которую читаешь запоем, заранее зная финал. И от этого каждая страница воспринимается чуть больнее, чуть слаще. Потому что ты любишь сюжет, даже если он не про тебя в последней главе.
Занимаюсь этим уже давно: размышляю, какой мужчина был бы для Френсис подходящей парой. Заключение есть: любой порядочный человек, аккуратный изнутри. Противоположный моей рваности. Он бы ее любил — конечно, любил, кошечку не любить невозможно. А девушка бы смотрела на него без ощущения, что там, под кожей напротив, мечется нечто дикое. Гармоничный союз — стабильность, покой, важное однообразие. Френсис ведь... Френсис в наших отношениях плохо. Иногда ловлю голубой взгляд и думаю: она же не о том мечтала. Не о парне, который постоянно сравнивает себя с гипотетическим «лучше». Не о том, кто заранее готовит себя к тому, что его заменят.
И всё же она предпочитает меня. Сейчас. Я хочу доказать, что и не главный мужчина ее жизни любил и любит ее всем, чем есть. Это же правда. Хочу быть ее мужем. Ее семьей. С ней хочу семью. Детей — об этом, конечно, рот не открываю, побаиваюсь напугать. Однако факт есть факт — девушка нужна мне во всех смыслах. Потому не позволю считать, что все иначе. Она не должна сомневаться в моем отношении. И, надеюсь, после предложения руки и сердца, перестанет.
Остановился на дате своего рождения по одной простой причине — в этот день никто не удивляется, если ты просишь слишком много. А я хочу слишком много. Я хочу ее. Пусть это будет эгоистично. Пусть даже немного глупо, по-детски, капризно. Но если уж загадывать желание, то самое честное. Не абстрактное «быть счастливым», не осторожное «чтобы все сложилось». Я нуждаюсь, чтобы девушка знала: мое сердце выбирает принадлежать ей. Всегда и навсегда. Хотя это и не выбор вовсе — оно само так сложилось, против чувств нет противоядия, а если бы и было, пить быть не стал. Мне нравится ходить отравленным и опьяненным, я люблю то, как она влияет на клетки тела, как разрушает пульс и перекрывает дыхание. Порой наоборот утверждаю, что кошечка лечит, и, да, в этом и смысл: она исцеляет, если собирается остаться навечно, но заражает, если планирует исчезнуть позже. Потому что, в случае ее ухода, я буду конкретно нездоров, окунусь в горячку, тотальную бессонницу и агонию, а в случае — в том мизерном случае — нас «вместе до старости», во мне что-то встанет на свои места. Как встает с момента примирения. Миллиметр по миллиметру. Час за часом. День за днем.
Тем не менее не спал я не по этому поводу. Мне волнительно перед таким событием, конечно, ведь все впервые, однако я уверен, так что невменяемого страха не испытываю. Глаза не получалось сомкнуть из-за галлюцинаций Френсис, как и упоминал раньше. Было совестно, больно и горько. Я смотрел на нее, хрупкую и маленькую, расположившуюся на мне, беззащитную, нежную, и вновь испытывал удушающую вину за все, что натворил.
Хотелось разбудить и извиняться в сотый раз. Пообещать безопасность и устойчивость. Повиниться искренне, прошептать о любви, попросить поцелуй. Но это было бы эгоистично: девушке следовало отдохнуть от потрясения. Потому лежал и смотрел молча, тихо. Изучал изгиб плеча, тепло кожи, едва заметную складку между бровей. Боялся потерять все это, и не знал, как справиться с тревогой.
Утром поехал на работу, предварительно почти невесомо зацеловав щеки. Она слегка приоткрыла глаза и встретилась со мной взглядом сквозь дрему. Получила глухое:
— Вернусь вечером, любимая.
И сама поцеловала в ответ, слабо кивнула, после чего вновь уснула, невнятно пробормотав:
— Будь аккуратен, мы тебя ждем, уже скучаем.
Я застонал внутри. Чертыхался, пока собирался: хотелось вернуться к ним, прижаться, размякнуть. Но нужно было делать мужские дела — зарабатывать деньги, вести задачи. Так что покинул дом, вышел на солнечную улицу, натянул привычное отстраненное выражение лица и поехал в бильярд, дабы заняться бумагами и проконтролировать сотрудников.
Дни до часа предложения тянулись медленно, хотя их осталось всего-ничего. Я сказал Альме и Морису, что проведу празднование своих двадцати шести лет вместе с Френсис, и они поняли — только попросили уделить им время для вручения подарков позже. Бабушка... она обиделась. Я продолжаю заезжать к ней, как и прежде, и Элине неймется встретиться с невестой. От новости, что внук утром не заедет торт домашний поесть, как-то оскорбилась. Высказала:
— Нет, я за тебя рада. Но какая приличная девушка станет отнимать мужчину из его настоящей семьи?
Мы поссорились. Возможно, был неправ. Стоило отреагировать мягче, умнее. Но я не привык встречаться с кем-то, все в новинку, потому и реакция бурная на незнакомые вещи — например, неодобрение родных.
— Она — это моя настоящая семья. Не смей о ней иначе говорить, — жестикулировал, отрезал голосом, Элина фыркала, сетовала, отрицала.
— Вот когда она за тебя замуж пойдет — тогда и семья! Но вторая, я — первая! Эта невидимая девчонка что о себе возомнила? Я думала, что обо мне ты забывать не станешь — как дурно она на тебя влияет?!
— Я не делю вас по пьедесталам, о чем ты, блять...
— Не матерись со мной!
— Ебать, потерпишь, — злобно огрызнулся, и она расширила глаза, будто раньше моих бранностей не слышала, — Я не разрешаю говорить про Френсис пренебрежительным тоном. Она не знает, что я отказываюсь приезжать к тебе одиннадцатого числа, не знает про традицию торта — мы об этом не говорили. А если бы говорили, она бы даже не подумала как-то препятствовать. Это мое решение — провести день с ней. В обед мы улетаем в Исландию, где пробудем три дня, потом полетим в Париж на еще четыре. Я приеду к тебе через неделю. Для меня эта поездка важна...
— Знаешь, Френсис лучше везти в Техас на ранчо, — надменно перебила бабушка, отвернувшись к окну с задранным носом, — Имя простушки не вписывается ни в красоту северного сияния, ни в величие Лувра...
— Пошла ты нахуй, — выплюнул я и развернулся, хлопнув входной дверью.
Кипел. Был... очень разочарован. Душила злость. Глубинное расстройство. Раньше любые колкости не воспринимались обидой, но тогда они задевали лишь меня, и справедливо, а тут касаются Френсис, мою возможную, пусть и маловероятно, будущую жену. Элина что, ахерела? Повторюсь: эту девушку никто трогать не будет, пусть я со всеми переругаюсь, но ее защищу. Они не имеют право. Не позволю.
Агрессии было так много, что я долго не возвращался домой — не хотел приносить негатив в теплое место. Поехал в свой клуб, зашел в кабинет и достал папку со смертниками, которым повезло остаться живыми, благодаря запрету на убийства. Выбрал какого-то алкоголика уебка. Поехал. Постучал. Сломал ебало. Немного полегчало.
Когда вернулся, часы показывали одиннадцать вечера. Френсис сидела на диване и встрепенулась от звука открытия двери. Мимика выписывала... грусть. Я ведь не ответил ни на одно сообщение — опять же, по причине бурлящей несправедливости, ярости.
Мудак.
Понял, какой придурок, когда на глаза беспокойные наткнулся. Она молча оглядела лицо, затем сбитые до ссадин костяшки. Пожевала губу. Смотрела так, будто видела не кожу и кровь, а то, что за ними стоит. Не драку, не вспышку — привычку. Я снял обувь и виновато потупился в пол, думая, чем оправдаться, но ничего умного не сочинил.
Вены перекрутились, девушка подошла. Спокойно коснулась пальцев и потянула в ванную. Включила воду в раковине, настроила теплую, принялась промывать аккуратно. Перекись достала, раствор зашипел на ранках, отчего даже не моргнул. Я скользил взглядом по рубашке на любимом силуэте. По открытым ключицам. Хотел целовать. Снова себя живым ощущал. Но душа перешла к фазе зуда. Потому что вот она — невинный ангел, заправляет светлые локоны за уши, мирно заботится, часто хлопает длинными ресницами. Как они могут ее обижать? И... как могу я?
— Я переживала, — наконец прошептала она, засадив нож в сердце.
Челюсть сомкнулась, горло тяжело сглотнуло.
— Прости.
Френсис оперлась спиной о выступ мраморной стойки, повернулась ко мне лицом и подняла голову. Рот приступил к оправданиям — бесконтрольно.
— Тебя задели. Я был зол. Правда... извини. Следовало ответить, просто боялся, что не так что-то скажу, сейчас осознаю — неправильно поступил. Мне жаль.
Кошечка свела брови, о чем-то задумалась. Потом выдохнула и медленно положила мои ладони на свою талию, ведь прекрасно видела, как нервно они зависали в воздухе, гадая, позволено ли касаться. Все налаживалось. С ней так всегда — беды испаряются. Лучше было действительно сразу к ней примчать, утихомириться в объятиях. Я лишь не адаптировался к такому. Не перестроился. Не усвоил, что так можно.
— Не повторяй это в следующий раз, если не имеешь цели заставить меня тревожиться. Хорошо? — аккуратно пробормотала.
— Хорошо, — мигом отозвался и раскрыл губы, когда она потянулась к объятиям, когда обвила шею, когда разрешила поднять и прижать, — Я не хотел заставлять. Не этого хотел. Честно. Больше не буду. Запомнил.
Мы отвлеклись поздним ужином и просмотром ток-шоу. Лежали на диване на боку: я спиной к обивке, Френсис спиной ко мне, пониже, вплотную. Переплели руки и негромко обсуждали участников. Она поначалу стеснялась признаваться, что ей нравятся отрывки из таких передач, но я поддержал и сказал, что с удовольствием погружусь в это с ней вместе — хотя, признаться, никогда бы не подумал, что всерьез включу на телевизоре «Фактор страха». Участники выполняют трешовые задания. Достают ключи из коробки с пауками или змеями. Едят свиные кишки. Френсис реагировала... забавно. Я влюбился сильнее, что казалось нереальным. Она смешно прикрывала рот ладонью, морщилась и озиралась ко мне в поисках таких же эмоций. Я правда хохотал. Неподдельно. Не так, как раньше, до нашей встречи. Дразнил. Тоже глаза вылуплял, головой мотал и шокировано ахал:
— Ой-ей-ей, какой ужас!
Она... верила. Кивала и восклицала:
— Вот-вот! И не говори! О... о нет, она правда это проглотит?! В TikTok такого отрывка не было!
Моя милая девочка, как хорошо, что ты не знаешь и не узнаешь о сцене, в которой люди в белом ели внутренности друг друга. Как же, черт подери, хорошо.
Френсис уснула на середине четвертого выпуска, прижавшись ко мне поближе, и я осторожно выключил плазму, взял кошечку на руки и унес в спальню. Мяу на диване осталась дрыхнуть, но я не закрывал дверь на случай, если захочет присоединиться к нам. Уснул счастливый. На родной груди.
Сегодня телефон разрывается: все пишут поздравления. Но просыпаюсь не от этого. Ощущаю приятное давление чуть выше низа и неприятное давление в штанах. Морщусь, веки протираю, ресницы распахиваю и... блять.
— С днем рождения! — улыбается Френсис во все тридцать два, вскидывая руками, сидя на мне сверху в той же рубашке.
Я херею. Мой член, кстати, тоже.
Смотрю на эти голые ноги, на краешек гребаного розового шелковистого белья, веду взгляд вверх по пуговицам и понимаю, что лифчика за тканью нет, вижу чуть выпирающие соски, изящную шею, локоны, собранные в пучок, две золотистые пряди выбиваются у висков, губы вишневые наливаются сладостью... Френсис, мать твою, Господи, ну за что так жестоко?
— Просыпайся, — теперь нежно произносит она и наклоняется, опираясь на мои плечи, чтобы начать целовать щеки, — Я хочу тебе кое-что показать.
Умоляю, чуток перестрой предложение, скажи «я хочу тебя», и дай мне продемонстрировать, что значит быть по-настоящему вылюбленной по полной программе.
Я кривлюсь и беззвучно стону, на деле выдавая только грубый выдох, прежде чем закрыть лицо рукой. Понимаю, у нас не будет секса — девушка обозначила, что до брака не станет, а замуж выйти точно не надумает, утомится от меня. Но это не мешает фантазии бить ключом... Я бы ее сейчас на спину повалил, белье бы содрал, меж коленей устроился, поцеловал глубоко, по щеке погладил, спустил бы с себя лишнее, притерся ко входу и проник в умопомрачительную жаркую тесноту, ловя судорожные крики губами, поощряя и утешая в процессе, воркуя о том, как хорошо она со мной справляется, как чудесно принимает... Флойд, уймись, черт возьми.
Девушка хихикает, смещая поцелуи к челюсти и к шее, бездумно, и я больно прикусываю нижнюю губу, кое-как удерживая низ от того, чтобы толкнуться в пустоту — подарить себе хотя бы это. Убираю ладонь с лица и обхватываю подбородок, прерываю череду сладких касаний, пока с ума не сошел, соединяю наши губы в терпком контакте. Обвожу языком небо, ласкаю хаотично и глубоко, упиваясь ее вкусом, а следом почти хнычу, ведь девушка упирается в мою грудь и поднимает себя обратно, строго мотая пальцем, укоризненно бурча:
— М-м, я знаю, чем это кончится...
— Тем, что доведет тебя до чудесного истощения, и тебе это понравится, любовь моя, — произношу вязким ото сна хрипом, — Давай, у нас есть время перед поездкой, мой будильник еще не трещал, так что сейчас примерно восемь, и я успею поработать над твоим оргазмом дважды...
Она внезапно кладет ладонь на мой рот, плотно прижимая ее с целью заткнуть губы, и я ухмыляюсь под смущенным жестом, наблюдая за пунцовыми щеками. Это самый счастливый день рождения. Он мне уже нравится. Прошлые проходили однотипно — встал без эмоций, вынудил себя нарисовать в мимике нечто бесстрастное, поехал к бабушке поесть торт, получил вечером подарки от друзей и левых людей, напился ночью, позже увлекся группой женщин до рассвета. А в эту минуту, с самого начала... я такой чертовски живой. Новое чувство. Странное. Опять хочется купить Френсис что-то. Завалить вниманием. Отблагодарить.
— У меня есть подарки, — робко произносит, отчего брови хмурятся, — И они ждут тебя на диване. Поэтому... умойся и разреши приступить к поздравлению.
— Ты потратила на меня деньги? — удивленно и негодующе бормочу, как только она убирает руку.
Зачем?
— Ну, — приподнимает плечи, слезая с торса и садясь на матрас, — Я гуглила, как делать это правильно — праздновать дни рождения любимых людей. Это не то, с чем я имела опыт когда-то, ты ведь понимаешь, — неуверенно доносит, сжимая мое сердце в кулак, — Я хотела не ошибиться. Порадовать тебя нормальным образом. Мне было приятно заниматься этим, наверное, ничего более приятного со мной и не случалось — подготавливать что-то для родного человека. Поэтому, да, конечно, я потратила, но мне искренне хотелось, и я счастлива, что поступила таким образом.
Френсис... я тебя люблю, будь моей женой.
Я не собираюсь звучать обесценивающе, выдвигая, что ей не нужно стараться для меня — да, ей не нужно, однако она уже постаралась. Правильнее проявить благодарность и не превращать ситуацию в неловкую. Приободрить, поддержать. Меня не устраивает факт спущенных средств. То, что она рядом — это и есть подарок. Неделю назад не верил, что так может быть. И тем не менее... увидеть натерпится. Я ощущаю себя... эм... крайне значимым? Ценным. Это тоже странно — считать себя поистине важным для нее.
— Хорошо, — спокойно киваю, поднимаясь на локте и аккуратно целуя пухлые губы, — Дай пару минут.
Она расслабляется, а я мельком обращаю любопытство на диван, когда попадаю в гостиную. Там... коробочки. Завернутые в подарочную бумагу.
Это для меня?
Желудок скручивается от волнения. Никто не запаривался так сильно. Ну... максимум вручали в пакетах. В основном какую-то дорогую херню: часы, алкоголь, брендовые шмотку, ремни, запонки, одеколоны, либо попросту бабки.
Что, матерь Божья, девушка приготовила?
Теперь я стесняюсь. Дожили. Чищу зубы и тру алые щеки. Надеюсь, вечером она даст согласие на трехчасовую работу языком. Мне хочется показать взаимность чувств, и это единственный способ, который приходит на ум. Вообще, есть еще игрушки, вибраторы, которые назойливо крутятся в планах... Флойд, твой член угомонился полминуты назад, не вынуждай его подниматься снова.
Сплевываю пасту в раковину, умываюсь холодной водой и недоверчиво выхожу, замечая, как Френсис ерзает по обивке. Комната залита утренним ласковым светом, красные ленточки на коробках переливаются на мягких солнечных лучах. Я жую губу, подходя поближе, и прочищаю горло, приземляясь на диван.
Как правильнее себя вести? Обычно я просто забирал презент, кивал, жал руку и забывал открыть. В данный момент играет предвкушение. Клянусь, если боксы окажутся пустыми, буду не меньше рад — сохраню обертку, в рамочку ее вставлю, повешу на стену...
Мне страшно. Я не знаю, почему. От неизвестности разворачивающихся эмоций, наверное.
Нового, опять же, слишком много.
— Так... — шатко затевает она, поворачиваясь ко мне в пол-оборота, прикладывая два пальца к подбородку, — Во-первых, я заранее приношу извинения за глупость содержимого...
— Нет, перестань, не смей, — нахмуренно перебиваю и склоняюсь, чтобы взять за локоть и потянуть к себе.
Кошечка расширяет глаза, но поддается и совсем скоро размещается на моих коленях, садится сверху. Я кладу ладонь на щеку и создаю зрительный контакт, обозначая:
— Я вообще не думал, что ты что-то подаришь, ничего не ждал. И будь там даже фантик от конфеты, которую ты съела — я действительно тебя поблагодарю, — Френсис усмехается, закатывая глаза, однако за этим прячется потерянность, поэтому снова ловлю взгляд и повторяю, — Пожалуйста, не переживай, ты со всем справилась чудесно, ладно?
Она вбирает воздух и шатко дергает носом, прежде чем так же шатко поцеловать в уголок рта. Кое-как не накидываюсь с пылом от столь интимного движения. Это сложно — лицезреть ее родную ранним утром, сидящую на мне, вкусно пахнущую, домашнюю. Тяжело гладить и не проявлять любовь во всей красе. Речь даже не о физическом — с ней секс происходил бы не ради секса, а ради душевной близости и заботы. Я ведь понимаю, как бы бережно удовлетворял. Как ей было бы хорошо. Она бы мяукала, рассыпалась и просила не прекращать, наслаждалась, дрожала от переизбытка приятного. Все протекало бы чутко, внимательно, обходительно. В конце Френсис чувствовала бы себя самой счастливой. Потому тело и рвется от желания — хочу подарить кошечке все это. И сегодня особенно сильно — из-за подарков, любви.
— Ладно, — шепчет и берет одну из трех коробок, самую большую, — Тогда открывай эту.
Она сама заворачивала. Наверняка смотрела туториал. Поэтому я знаю, чем займусь на ее день рождения — обставлю такими коробками всю квартиру, до потолка. Проявлю любовь на примере ее любви.
— Мне жалко портить упаковку, — честно признаюсь, с трепетом рассматривая маленькие рисунки плюшевых мишек.
Когда я, черт возьми, стал таким сентиментальным?
— Флойд, открывай быстрее, — настаивает снисходительным тоном, — У меня есть остатки, я отдам тебе их, если они дороги. После всех подарков поцелую тебя в губы и, может, если успеем, побудем близко... очень близко.
Я никогда в жизни не рвал бумагу так активно: подобно хомяку, который пытается достать лакомство из газеты. Дергаю ленту пальцами, предпринимая все усилия, чтобы расправиться с этим скорее, перейти к изучению любимого тела, и Френсис смеется, таращась на меня, как на придурка. Но плевать. Я такой с ней, и с этим ничего не поделаешь.
Тем не менее запал спадет, когда встречаюсь с какой-то... квадратной книгой? Это твердая обложка кофейного цвета с гравировкой посередине.
«2025 — ♾️»
Я озадаченно провожу подушечкой большого пальца по коже и открываю первый разворот, где натыкаюсь на новые слова, изложенные черной ручкой на белой плотной бумаге.
«Я не знаю, сколько лет нам отмерено. Но если выбирать — я выбираю прожить их рядом с тобой. Страница за страницей».
— Здесь восемьдесят листов, это альбом, я пронумеровала каждую страницу номером года — десять самых значимых фотографий на триста шестьдесят пять дней, — неровно объясняет она, выводя на моем предплечье смущенные круги кончиком ноготка, — И, эм... Я имею в виду, что мы могли бы фотографироваться, печатать снимки и вставлять их сюда на протяжении всей нашей жизни. Еще восемьдесят лет. Но если мы проживем дольше, можно купить второй альбом. Да... как-то так.
...
Она не шутит?
— Тут, — коротко посмеивается и переворачивает страницу, где уже есть один снимок, от которого глаза выкатываются, — Ага. Я сфоткала. Ты выглядел... нет, это грустно, но любовно. Сырники, мука, твое красивое лицо. Мне кажется, это значимый кадр — твоя работа над собой. Поэтому он тут, с этого мы начали по-настоящему — с твоего решения быть собой.
Я чувствую, что меня вот-вот задушит невидимая удавка интенсивности бури в сердце, не думаю, что смогу это вынести, ведь глаза горят, хоть и не наливаются стеклом, они на грани. Вкатываю губы в рот, часто моргаю, лишь бы не показать намек на надрыв, дышу полной грудью, перевариваю. Нахожу повод потянуть с ответом: перелистываю альбом, до сих пор избегая голубого взгляда. Исследую циферки в верхнем углу на каждой странице.
2026, 2027, 2028, 2029, 2030 — и так до 2105. Невообразимое число. Далекое. Призрачное. Нам было бы сто и сто шесть лет. Конечно, я не доживу до такого возраста. Но... Френсис серьезно бы хотела, чтобы мы... чтобы...
— Эй, я люблю тебя, малыш, — глухо-глухо шепчет она, насильно поднимая мою голову заботливыми ладонями, и прижимается к губам легким поцелуем, так как уловила дрожь, я не плачу, но меня колотит от того, сколько много эмоций подавляю, — Это хороший подарок? Ты... рад? Или огорчен?...
Я откладываю альбом, дабы окольцевать тонкую талию и впиться в рот отчаянным вторжением, ведь только так способен передать степень признательности. Касаюсь жадно, почти болезненно, будто боюсь, что она растворится вместе с этим моментом. Ладонь дотрагивается крепче, вторая скользит к затылку, зарывается в волосы, фиксируя, удерживая, прижимая ближе. В этом контакте нет аккуратности. Есть благодарность, перемешанная со страхом и облегчением. Есть слезное натяжение в груди, которому я усиленно не даю вырваться. Френсис тихо выдыхает мне в губы, мягко принимает несдержанность. Аккуратные пальцы соскальзывают с моей шеи на плечи, сжимают ткань футболки. И я чувствую, как ее собственное дыхание превращается в хаотичное, скатывается на скромный стон. Хочу перевернуть ее, уложить на обивку, заласкать. Или лечь самому, усадить девушку на лицо. Сделать хоть что-то. Однако замедлюсь. Пусть и не сразу. Нельзя, запретили, и я уважаю, не полезу, пока не полезет она. Проживаю вспышку всецело, как удар током, и принимаюсь целовать иначе. Глубже, но мягче, ловя ее ритм, позволяя нам совпасть. Глажу, выманиваю язык, обожаю, подрагиваю от того, как обожает она, и плавно отстраняюсь, упираясь лбом в ее лоб. Все еще дышу невпопад.
«Я не знаю, сколько лет нам отмерено. Но если выбирать — я выбираю прожить их рядом с тобой. Страница за страницей».
— Это лучший подарок, который мне когда-либо делали, — загнанно толкую, — Ты совсем не понимаешь, что сейчас сделала.
Пальцы сами находят ее руку. Переплетаются. Девушка улыбается опухшими покусанными губами, явно довольная вызванной реакцией. Проводит по моей щеке и чмокает туда же, дразня:
— Ну, вообще-то хорошо понимаю: заявляю, что собираюсь терпеть тебя минимум восемьдесят лет.
Я ее люблю.
— Ты — меня? — тепло шучу в ответ, и Френсис щурится, как бы ворча «только попробуй договорить», — Разве тебе предстоит мучиться от ток-шоу, шуток про коня и инопланетян?
Она вскидывает брови и тыкает в меня пальцем, когда отстраняется.
— Еще одно наглое слово, и я буду смотреть их одна, поодаль от тебя. Шуток тоже больше не услышишь. Тебе повезло быть посвященным во все это и повезло, что я тебя люблю.
Мои слоги сплетаются стремительно, здесь не должны существовать заминки.
— Я знаю, — благодарно шепчу, чисто, мотая головой, — Знаю. Я все это очень ценю.
Френсис прочесывает спутавшиеся от беспорядочных касаний волосы и победоносно хмыкает, после чего берет вторую коробку. Мне уже не по себе. Если там будет что-то настолько же животрепещущее, сознание потеряю. Девушка утешает:
— Этот забавный. Ничего такого. Не волнуйся. Когда я делала его, на меня смотрели, как на полоумную.
— Кто? — раздраженно процеживаю.
Она закатывает глаза и ворчит:
— Одна старуха. Это неважно. Открой и давай перейдем к последнему.
Бабку я не побью. Согласен. А убить нельзя. Это бесит. Потому распаковываю бумагу с хмурым видом. Там какая-то черная ткань. Достаю ее, и материал разворачивается в руках — это футболка...
Меня разносит от смеха.
Принт посередине: головы Френсис и Мяу. Они подмигивают. Снизу надпись: «Я принадлежу этим женщинам, другие не интересуют». Как она до этого додумалась?
— А что смешного? Носить будешь, — горделиво скрещивает предплечья на груди, я опускаю руки, встречаясь с милым лицом, где выписано и беспокойство в том числе, — Дома, конечно... Это чтобы тебя повеселить, я не совсем серьезно.
— Я буду ходить в ней и на улице, она очень хороша, — мой живот болит от хохота, а рот тянется к щекам, поцелуи получаются смазанными, пыхтящими, — Замечательная вещь. Я уже ее люблю, как люблю тебя, без нее за порог не выйду.
Френсис цокает, но улыбается — уголками, будто пытается сохранить серьёзность и проигрывает.
— Не вздумай, — бормочет, хотя по голосу слышно «вздумай», — Это, к слову, лимитированная коллекция. Один экземпляр. Ручная работа. Замараешь — обижусь.
Я отстраняюсь, чтобы снова взглянуть на печать. Их лица действительно подмигивают — Френсис неловко, Мяу с нарисованной нахальной искрой. От наглых букв смеяться не устану вечность.
— Ты ревнивая, — сужаю глаза.
И меня это более чем устраивает.
— Я креативная, — парирует девушка, но пальцы робко перебирают край рубашки, — И... просто хотела, чтобы ты помнил.
— Что? — не понимаю.
Она пожимает плечами, будто это пустяк.
— Что ты уже занят.
Я перестаю дурачиться и смотрю на нее внимательнее. Кошечка тоже сомневается. Это логично, с учетом сотворенных ошибок. Она и Мяу — те, кого не заслуживаю и не заслужу. Однако постараюсь к тому приблизиться.
— Я помню это каждую секунду дня, и очень рад, что вы меня заняли, — обещаю, откладывая вещь, — Занимайте меня вдвоем всегда, хорошо? Я только ваш и только для вас. Футболку правда буду носить, чтобы все знали: перед ними счастливый человек.
Она краснеет. Трет нос и тему меняет, видимо, удовлетворенная ответом. Берет третью коробочку, размером со спичечный коробок, и бегло вручает, ворча:
— Все. Потом долго целоваться. Мне тоже не терпится.
Ты сама попросила. Ты сама.
Рву обертку и натыкаюсь на серебряный овальный кулон, от которого исходит цепочка. Он резной, с витиеватым узором. Френсис шатко шепчет:
— Ты не носишь украшения. Но, может, положишь в кошелек как-то. Не знаю, сам смотри. Там есть кнопочка сбоку, — я верчу изделие и нажимаю на крошечный выступ, после чего медальон распахивается, и любовь наполняет вены хлеще прежнего, — Мы всегда с тобой будем, куда бы ты ни пошел, — их общая маленькая фотография с Мяу селит трепет, — Знаю, что все эти подарки... они такие... в них везде мы, или я, или я с Мяу. Поэтому переживала: на дни рождения мужчинам часто дарят часы, парфюмы, ремни, галстуки, запонки, алкоголь... Я в таком не сильна, боялась выбрать что-то не то, и сочинила вот... вот это. В следующем году, когда узнаю тебя получше, подарки будут уже связаны только с тобой. Прости, что в этом году так. Я просто опиралась на сердце, и, возможно, перегнула. Но это очень искренне все. Я тебя люблю. И поздравляю с днем рождения. В холодильнике корзиночки с кремом — сама испекла. Если ты хочешь что-то еще, что-то другое — скажи, сделаю. Мне хочется тебя радовать. Мне это нравится. Я сейчас очень счастлива. А ты... счастлив ли ты?
Френсис, прости, если мы пропустим самолет, я куплю новый билет, а сейчас тебя съем.