Глава 48
Предупреждение:
откровенная сцена 18+
Флойд
Я чувствую давление внизу сквозь сон. Сон... мне так нужен сон. Мы занимались сексом еще дважды. Второй раз на постели, в том же положении — боялся перенапрячь девушку, не менял то, что и так для нее новое. В третий раз в душе, когда отмывались. Сон... жизненно необходимый сон. У меня никогда не выпадало настолько интенсивной по оргазмам ночи.
Я так люблю эту женщину.
Сон... поспать... чуток...
Давление... внизу. Мне снится, как Френсис залезла сверху? Точно снится. Она бы постеснялась. Приятные видения. Хорошие.
Я люблю Френсис.
И сон люблю...
Верчу головой, лежу вроде бы на спине, роняю щеку на подушку. Хочу спать. Сон... такой необходимый.
Трение... слишком робкое, но я далеко, чтобы вынырнуть. Чудесные картинки, полет фантазии. Тело реагирует, хотя сознание не включается. Я хочу спать. Еще часов шесть. Моему мужскому телу требуется отдохнуть, девушка выкачала из тела все до последней капли.
Какая-то поездка должна была состояться... что-то планировал здесь, в Исландии, куда-то свозить... но... перенесем на завтра. Сейчас сон. Отдых. Я не мог шевелить ногами после третьей разрядки. Кое-как доковылял до постели, держа кошечку на руках. Мы рухнули, без слов прибились вплотную и мгновенно вырубились — она тоже вымоталась, веки были тяжелыми, слова не вязались.
Я люблю ее. И нам нужно поспать... Почему я думаю о чем-то? Почему не в отключке? Сон...
Одно знаю точно, неоспоримо: если раньше считал, что отпущу ее к кому-либо подостойнее, то сейчас забираю слова назад. Я сам стану достойнее. Тем, кто ее заслуживает, потому что потерять это не смогу, к тому же Френсис приняла кольцо, позже доверилась — никакого права не имею подвести. Так что она только моя и только со мной, и единственная причина, по которой данный факт способен измениться — отсутствие ее любви. Вдруг устанет, сама захочет уйти... Наверное, я болен, ведь прежде был убежден, что никакого «вдруг» не существует, есть лишь «однозначно». Но нет. Она может не утомиться. Может остаться навечно. И я ее ни в одни лапы не отдам, чего бы это ни стоило. Мою женщину никто не тронет. Все, забрал милого ангела. Окончательно. Пусть мы не сходимся, пусть я дьявол воплоти, но с кошечкой сохраню и преувеличу мягкость.
Черт... кажется, соображаю более четко. Потому что... меня что-то будит. То самое легкое трение... по... по члену?...
Глаза чуток приоткрываются, они заплывшие, дрема утягивает примкнуть к ней обратно, но... Матерь Божья.
Обнаженная девушка зависает над моим низом, упирается руками в пресс, смотрит на твердую длину, робко глотает, не дышит и колеблется.
Я сейчас умру. Горло пересыхает.
Дневной свет проникает через полоску между шторами, и теперь я вижу ее гораздо лучше, чем ночью. Эту грудь, эту кожу, изгибы...
Ладно, измотанность как рукой сняло, сонливость иссякла.
Френсис на мне. Моя тихая девочка. Та самая, что краснеет от двусмысленной шутки и опускает глаза, если смотрю слишком долго. А сейчас расположилась сверху.
И думает, что я не знаю.
Она явно не планирует трахать, но и тягу не способна искоренить, мечется между моралью и жаждой. Похожа на мартовскую кошку, у которой башню срывает от нужды. Взгляд совсем не развратный. Скорее... потерянный. Смущенный. Испуганный собственной смелостью. Потому и на лицо не обращает внимания — стыдно изучать спящего мужчину и понимать, что ты мечтаешь сесть на член «против» его воли, не посоветовавшись.
Это, должно быть, мой второй день рождения, или я попал на небеса, а потому не двигаюсь ни единой мышцей, лишь бы посмотреть, как далеко все зайдет. Даже дыхание восстанавливаю — превращаю снова в размеренное, глубокое, будто сплю по-настоящему. Пусть думает, что я в отключке, если так легче — в конце-то концов очень любопытно наблюдать за тем, как она нарушает собственный запрет. Я бы мог проникнуть в нее без промедлений, как и хочу — очень, блять, хочу, и гудящий член тому подтверждение, меня лихорадит под кожей, — но постараюсь отложить на пару минут.
Все происходящее почти нереально — хорошо помню ту скромную версию девушки, которая боялась заговорить. Теперь мы здесь. Она решила поддаться противоречиям — хотя бы на несколько украденных мгновений. Всегда знал, что за этой надрессированной невинностью и правильностью прячется та, кто желает чувствовать адреналин, играть с огнем, если огонь безопасный. Потому внутри поднимается темное удовлетворение от подтверждения — я не ошибся.
Флойд, потерпи, не бери ее, еще немного.
Я прикусываю губу до железного привкуса, ведь она — самое прекрасное, что довелось встречать, и это крайне сложно. А Френсис, тем временем, чуть наклоняется, отчего светлые волосы падают вперед, прячут лицо. Шепчет едва слышно, с дрожью:
— Так нельзя...
В тоне сквозит вина. Кошечка себя отчитывает. Но она хочет.
Боже, как она меня хочет.
Считает, что совершает нечто ужасное. Поддается слабости. Позволяет себе быть не послушной, а живой. Ангел, трепещущий белыми крыльями над искушением притронуться к дьяволу. И она бы уже слезла. Притворилась спящей. Потом, при разговоре по пробуждению, общалась бы тише из-за стыда. Но вот в чем беда — ее личный демон все видел, давно проснулся.
И у демона не стальная выдержка.
Я выдыхаю рывком, намеренно позволяя истинным эмоциям прорваться, и Френсис дергается, сталкиваясь со мной испуганным взглядом, почти паническим, ведь ее тайна внезапно оказалась не тайной. Она раскрывает рот и ежится, начинает заикаться, пытается прикрыться, пятится, но мое тело подается вперед резким движением, одна рука тянет хрупкую фигуру к груди, а вторая обхватывает член, чтобы пристроиться и толкнуться вперед, попутно захватив сладкие губы в поцелуй, куда мы оба роняем отчаянный громкий стон.
И снова взрыв, ощущения ненатуральные, они поражают клетки тела бесконечной эйфорией, ничего схожего не случалось, всецело горю. Будто падаю в пламя, и руки оторву тому, кто спасать полезет. Это не обычное наслаждение. Это что-то нестерпимое, ослепительное, разрывающее изнутри. Кровь бурлит и закипает, превращается в чистый огонь. Я чувствую, как меня больше нет — рассыпаюсь, растворяюсь в жаре, в бешеном ритме и в слиянии, у которого не существует границ.
Она безудержно хнычет в мой рот, пока я лихорадочно кладу руку на зад, чтобы использовать рывки, как дополнительную инерцию, прежде чем оттянуть бедра и стукнуть ими обратно, в нее, где так поражающе, блять, мокро, где все меня так ждало. Френсис пытается выгнуть спину, однако не может, ведь я строго тяну ее обратно за подбородок к хаотичному поцелую, после чего принимаюсь вдалбливаться, как в последний раз, забыв о всяких приличиях, и неадекватные стоны заполняют комнату.
Как же, черт возьми, ахренительно. Как же, мать вашу, хорошо.
Девушка обволакивает меня и втягивает, пульсирует, конкретно течет, к тому же мяукая горестно-сладко — это какой-то пиздец для сердца, которое бьется настолько яростно, что я на секунду считаю, словно оно не выдержит. Но если это конец — пусть. Потому что я никогда не был так жив, как сейчас и как ночью.
Ее трясущиеся ладони подскакивают на моих плечах от каждого хлопка бедер, а коготки периодически оставляют отметины в виде припухлости, пока во взгляде вспыхивает блаженный шок от набранного темпа — все не так нежно, как часами ранее, но это ведь то, чего она и хотела, на что напрашивалась. Потому увеличиваю скорость еще на чуть-чуть, с гортанным разбитым стоном, и сам трясусь от гребаного ошеломления.
Мне не нравится идея импланта, он может быть вреден для здоровья, а детей хочется очень, но все же я ужасно счастлив, потому что чувствовать девушку так естественно — рай. Не нужно тратить время на подготовку, никакого отвлечения от процесса, заминки перед актом с целью растаскать латекс — Френсис залезла сверху, и все сразу началось по зову сердца. Это дурманит рассудок, как и то, что мой член чувствует каждую ее впадинку и пульсацию без помех.
Она полыхает чаще, и я кладу руку на затылок, запускаю пальцы в волосы, чтобы притянуть чудесную голову ближе и ненасытно удариться в поцелуй, плотно зажмурившись, потому что по позвоночнику проходится жар экстаза. Член выходит и погружается ритмичнее, стуча туда, где девушке нравится больше всего, отчего она истошно хныкает в мой рот, молотясь фибрами души. Ей нравится и то, что это делает со мной, какое влияние оказывает, а я действительно ни капли не вру в громыхающих звуках, пыхчу с отвисшей челюстью, загоняя нас обоих в сумасшествие резкими движениями.
Никто из нас даже не способен говорить, разум застлан жаждой разрядки. Не получается насытиться красивым искривленным лицом сверху — мечтал неприлично долго, и мне никогда не будет достаточно. Она — что-что с чем-то. Личный яд, который разрушает. Я не знаю, что было до Френсис. Теперь не знаю. Нелепая пустышка, бестолковая затычка в пользу снятия напряжения. А с ней это распад на молекулы, агония и непреодолимый кайф, уничтожающий конечности.
Это удовольствие про то, как, теряя себя, я нахожу нечто большее. К черту гребаный контроль — с ней его сохранять нереально, и отныне меня не заботит это.
Рассудок темнеет, легкое проникновение в незабываемую тесноту опьяняет, ее вес сверху, тепло, сталкивающиеся языки, присутствие, скользкое непрерывное трение наших низов доводит до смерти — я не удивлюсь, если умру от яростных ощущений под конец, и, более того, это была бы самая лучшая гибель. Мне будто скованно в собственном туловище, эмоции слишком велики для того, кто я есть.
Всхлипы Френсис рвутся клочьями меж наших губ, идеальная грудь пребывает в мурашках, ее глубина стискивается вокруг меня безудержно скоро и хаотично — я нуждаюсь во всем, что она предоставляет, и не в силах осознать, как обойдусь без происходящее даже один день за остаток жизни. Плевать, насколько горько придется умолять — если девушка уйдет, не выдержу, буду добиваться ежечасно, любыми путями, потому что я никто без нее, и мне абсолютно нет дела, жалко ли это звучит.
Какого хрена секс с тем, кого любишь, чувствуется так остро? Каким образом обходился без Френсис раньше и считал, что мне хорошо?
Я запрокидываю голову, мученически шипя через зубы, ведь влага увеличилась, вровень пульсации. Она близка, уже почти там, и дополнительным подтверждением служат движения бедер — девушка пытается насаживаться на член сама, вопреки моей ладони на заде, отчаянно дергается и морщится, издавая самые порнографичные выкрики, которые служат блаженством для ушей. Я вязко целую ее напоследок, а после кладу руку на плечо, чтобы подогнать сесть на меня так, как и сидела в самом начале. Она ахает и теряется, смотрит в неведении через тонкие стоны, потому что продолжаю входить, пусть и медленнее. Задерживает дыхание от непреклонного низкого тембра, я веду ладонь ниже, судорожно глотая от представшего вида, помещаю палец на сосредоточение нервов и поясняю, надеясь, что она разберет слова верно, так как от круговых поглаживаний замяукала плаксивее.
— Трахни меня, как и планировала, Френсис. Двигайся, любимая. Ничего не стесняйся.
Она приподнимает плечи, трепеща ресницами, щеки вспыхивают пуще прежнего. Но изящные руки все же опираются на пресс, и без всяких повторений девушка поднимает себя, чтобы мгновенно опустить, из-за чего мы синхронно скулим и вздрагиваем.
Тем не менее я вижу, как она нервничает. Вздымается и приземляется снова, снова и снова, однако прячет глаза — удовольствие получает, но пытается... сконцентрироваться на мне, не на себе. Я был бы более чем счастлив этому с кем угодно, но не с ней, а потом убираю пальцы и помещаю обе ладони на ее бедра, чуть тормозя активность, вопреки потребности кончить. Френсис молниеносно хмурит брови и расширяет глаза в немых извинениях, и все же оставляет их не высказанными, потому что сбивчиво мотаю головой и бормочу как можно нежнее:
— Перестань думать об этом, пожалуйста, не надо. Давай найдем твой темп. Хорошо, любовь моя?
Кошечка, наконец, слегка расслабляется — от того, что ей позволяют быть искренней. Но я того и хочу. Всегда. Ее настоящую.
Она прикусывает нижнюю губу и уязвимо опускает веки. Мы оба трясемся, я зарыт в нее глубоко, давлю в правильное место, но все это не имеет смысла, если ей тревожно.
Мне не нужен секс с ней. Мне необходимо всецелое растворение, дабы наши души переплелись и превратились в одну раскаленную звезду, необъяснимую даже законами Вселенной.
Я хочу, чтобы Френсис была в безопасности. Чтобы чувствовала покой и раскованность. Постоянно.
— Просто... это... эгоистично, — неровно шепчет, тихонько царапает коготками пресс от степени подкожного возбуждения, несмотря на неуверенные фразы, — От тебя так приятно... ты двигаешься, под меня подстраиваясь... а я... ничего толком не делаю.
Она же шутит?
— Френсис, я ахренительно твердый, как никогда раньше, с меня, блять, сперма капает еще до того, как вхожу, — я поднимаю красивые бедра и сразу увесисто приземляю их обратно, мы оба ошарашено мычим, коротко ворочаемся от эйфории, отчего продолжаю через зубы, почти ною, — Это, по-твоему, ничего?
Девушка раскрывает рот, будучи на грани, уже давно, поэтому поднимаюсь на локте и цепляю подбородок, размазано заверяя вновь, голос становится совсем проницательным от того, как я люблю ее в это мгновение, всегда:
— Мне хорошо только тогда, когда тебе полностью хорошо. Прошу, двигайся, сконцентрируйся на себе и на нас, я помогу.
Она сразу благодарна кивает, за что еще успею «отчитать» позже, «спасибо» тут лить нельзя, не за что, но пока плавно целую в уголок рта, поглаживаю щеку, а потом перестраиваю руку на зад, сжимаю, облегчаю подъем со спуском — и вот теперь мы снова вместе. Общий пульс. Общий жар.
Я смотрю в блестящие голубые глаза, налитые кайфом, и не верю, что это правда. Едва ли соображаю, изламываю брови и оборвано стону, способствуя неспешному темпу — она задает его и впивается в мои плечи, когда оказываю давление, способствуя более глубокому проникновению, поступательно. Каждый раз, как только бедра девушки оказываются наверху, как только внутри находится лишь тупой кончик, меня расщепляет адское биение, нехватка, и Френсис испытывает идентичные ощущения, ведь ее стенки сжимаются впустую. Она набирает ритм, но теперь в угоду себе, и я плотно сжимаю губы, практически хныкая от того, как это потрясающе. Вновь кладу палец на верную точку, вновь кружу им, стараюсь поймать в поцелуй всхлипы, кое-как удерживаю себя на локте, нас лихорадит в унисон, что прослеживается в выдохах. Не проходит и минуты, как Френсис выплакивает:
— Флойд... Флойд... да, сейчас...
И следом взрывается, растворяясь в оргазме. Лоб прижимается к моему лбу, волосы падают вперед, мышцы конвульсируют еще интенсивнее и безутешнее, пока я разбито скулю во все горло, пытаясь толкаться навстречу, хотя положение не позволят. Она сплетает буквы моего имени так чертовски сексуально, что я удивляюсь, как длина не разрывается на две части от степени напряжения. Клянусь, эта женщина — ходячее райское бедствие, которое едва ли возможно пережить. Я убираю палец тогда, когда она кривится от чувствительности, и падаю на спину, утягивая ее за собой, обвивая талию покрепче, чтобы издать неадекватный гул и кинуться в погоню за разрядкой, молотя бедрами остро и быстро, протискиваясь через плотный захват, умерщвляющий эрекцию. Френсис жалко произносит мое имя — теперь прерывистее и тише, надломленнее, и эта мелодия добивает меня фатально. Я стучу в нее еще пару раз — скорее умоляюще, нежели резко, — и, наконец, сдаюсь. Тело выгибается дугой, мышцы каменеют, а потом лопаются, как перетянутая струна. Я кончаю так, будто меня выворачивает наизнанку: длинно, горячо, судорожно, выплескиваясь толчок за толчком, пока не остается ни капли сил и ни унции воздуха в легких. Грудь ходуном. В ушах звенит. Хриплю что-то нечленораздельное — смесь лучшего имени, мата и просто животный звук облегчения. Она до сих пор сжимается вокруг члена мелкими, ласковыми спазмами, будто добивает остатки разума, и от этого я только сильнее вжимаюсь в нее бедрами, не давая улизнуть, запрещая этому моменту закончиться.
Блять.
Ахереть.
Я не в состоянии привыкнуть к тому, что оргазм способен быть таким... мощным и пробирающим. К тому, что кончаю так естественно в девушку, без которой не просуществую. Не знаю, хорошо или плохо, что она не полностью в курсе, какую имеет надо мной власть, но, однозначно, это пугает и завораживает одновременно. Если Френсис М... Гвинерра собиралась погубить Флойда Маккастера к чертям — у нее прекрасно выходит.
Мы оба мокрые, липкие, дрожащие. Светлые волосы липнут к моему лицу, влага стекает по вискам, но я все равно прижимаю кошечку к себе так, будто она может исчезнуть, если разожму руки хоть на секунду. Медленно, очень медленно начинаю приходить в себя. Дыхание выравнивается. Пальцы скользят по ребрам — уже не жадно, а нежно, кругами, успокаивающе. Френсис прижалась щекой к груди, сложила туда же вялые руки и глухо дышит. Довольная.
Я изнеможенно улыбаюсь и опускаю подбородок, чтобы аккуратно поцеловать ее в макушку. Волосы пахнут шампунем и чем-то теплым — мой дом. Она тихо сглатывает и прижимается носом к ключице, отчего шепчу:
— Ты в порядке? — голос остаточно хриплый, не оправился от потрясения, как и все тело.
Пальцы переходят с ребер на спину, дабы рисовать медленные невесомые восьмерки — знак бесконечности. От лопаток к пояснице. Там шрамы от тех зверских пыток. Вчера, в душе, Френсис вздрогнула и застыла, когда коснулся. Затем опустила взор к шраму на моем бедре — я кивнул, разрешил прикоснуться, хотя никому не позволял, руку скидывал. И мы робко изучали те части друг друга, которых сами боимся. Я склонился к розовым губам для мягкого проверочного поцелуя. Девушка ответила тем же. Нам обоим было больно — кошечке за то, что со мной произошло, а мне за то, что с ней. И стыд душил. Но мы... мы как-то нашли покой. Разрешили доверять. Во всем. Потому теперь она не дергается от контакта. Принимает. И я благодарен.
Целую макушку снова, прося поговорить, напоминая о своем присутствии, и Френсис кивает — устало, лениво, не поднимая голову.
— Лучше, чем в порядке... — бормочет в кожу, — Как будто меня... разобрали на части и собрали заново. Только правильнее, чем было.
Я выдыхаю короткий смешок через нос, потому что именно так себя и чувствую. Разобранным. Пересобранным. Теперь каждая деталь внутри словно подогнана под кошечку. Прекрасная вещь.
— Тогда лежи, — говорю негромко, почти приказываю, но очень мягко, не хочу покидать родное тело, — Никуда не спешим. Я тебя не отпущу ближайшие... лет сто, наверное.
Мы продолжаем пульсировать друг против друга, однако обессилено, плавно, и это не мучает, а дарит покой. Зачем вообще разъединяться? Не вижу смысла. Она моя. Со мной. А я ее. Все решено.
Френсис чуть приподнимает лицо — щеки розовые, губы припухшие, глаза блестят сонным счастьем. Смотрит на меня долго, будто запоминает каждую черточку. Такая... нереально красивая. Настоящий ангел — сколько угодно повторять буду, ведь это чистая правда.
Мне слишком повезло.
— А если я захочу есть? — спрашивает с легкой улыбкой.
Дразниться после интима... Так ново... и... удивительно. Я вкатываю нижнюю губу в рот, когда она подкладывает под подбородок предплечье и смотрит на меня снизу вверх. Неизменно радостная. Значит, точно удовлетворил. Пожалуй, никогда прежде за себя столько гордости не испытывал.
И что я должен ответить? Похож на девственника, если бы девственность относилась к подобным аспектам. Я хорош во много, а здесь, в невинных штуках, теряюсь.
— Отнесу тебя на руках на кухню, — пожимаю плечом, любуясь тем, как солнце лежит на одной стороне хрупкого лица, — Буду закармливать, пока не скажешь «хватит», и вернемся обратно.
Она игриво щурится и накидывает:
— А если я захочу в душ?
Это имеет мое гребаное сердце, которое, вроде как, сохранялось черствым.
— Пойдем туда вместе, включу воду приятной температуры и встану рядом. На всякий случай. Вдруг поскользнешься.
Френсис тихо смеется — нежный звук, от которого пробегают мурашка по позвоночнику. Думает и кивает, робко целует в плечо, затихает, а потом уточняет скромнее:
— А если я захочу... тебя еще раз?
Господи.
Я замираю на секунду, вбирая кислород в легкие, и размышляю о том, что достопримечательности Парижа тоже покатятся к хренам собачьим, как и работа в Нью-Хейвене, видимо. Она... ага. Вау. Мне казалось, что все будет иначе — придется ждать некоторое время для того, чтобы взять снова. Но нет. Тут, мягко выразиться... Френсис охотник. Что я сделал хорошего, раз меня так наградили?
Я веду руку по ее спине к лицу, чтобы медленно подцепить подбородок пальцем, поднять смущенное лицо. Не успеваю слово вставить, как девушка скомкано оправдывается шепотом, тупя взгляд:
— Понимаешь... со мной что-то происходит... что-то странное. Мне снилось, как мы... как мы близко. И я проснулась, когда во сне... закончила, — лицо краснеет хлеще прежнего, пока мои брови вскидываются, — На тебя полезла... Хотела неимоверно. И будто... не устаю... совсем. Вот... ты не знаешь, почему так?... Почему я хочу тебя... раз десять на дню... эм... минимум?
Ошалеть.
У Френсис пубертат.
Конечно, логично... Он раньше должен был начаться по идее, но, естественно, этого не произошло. Тут впервые кайф ощутила... и все. Мне... мне пиздец? Мне пиздец. Да.
Так или иначе, это забавно. Она называет число десять, так как считает, что произошедшая пятнадцать минут назад близость — максимум. Но я ведь даже не начинал показывать, что значит быть по-настоящему вылюбленной и оттраханной. Исключительно нежил. Сейчас позавтракаем и продемонстрирую. Потом услышим, на сколько там еще раз у нее духа хватит.
Но вообще, признаться честно... я в шоке, если выражаться культурно.
Хотя, нет, я все же в ахуе.
Тяну за щеку к себе поближе. Целую уголки рта. Висок. Второй. Веки. Брови. Потому что реально кошмар как люблю. И шепчу:
— Тогда, — наши губы почти касаются, она вздрагивает, — Я стану делать это так медленно и нежно, что ты кинешься умолять меня ускориться. А я не буду. Начну мучить тебя часами. Пока ты не забудешь свое имя, пока память сохраняет только мое. Либо, наоборот, буду вбиваться в тебя так быстро, что ты и звука не сможешь издать. Не выпущу из-под себя до той поры, когда даже моргать не получится.
Зрачки Френсис мгновенно расширяются. Плечи ежатся. Она стеснительно изучает меня, не отводя рот, очарованно разрешая изредка втягивать губы в ласку. Мнется и заикается:
— Это жестоко... — в тоне нет страха, исключительно предвкушение, прикрытое маской недоступности.
— Медленно, лениво, либо бесконтрольно, — вторю и плавно целую, — Начнем после завтрака...
Меня отвлекает жужжание телефона на тумбочке, и я разочаровано прикусываю внутреннюю сторону щеки, отводя глаза в потолок. Вот, что меня не устраивает больше всего — в этом мире есть кто-то помимо нас.
Френсис затихает и отстраняется, примыкая щекой к груди, плотнее. Словно боится, что я сейчас встану и уйду. Я выдыхаю и заземляю поцелуй к ее голове, прежде чем потянуться к устройству и увидеть, кто звонит. Бабушка. Ну не в этот же долбаный миг.
Складываю губы в линию и аккуратно оттягиваю бедра, попутно подзывая девушку лечь повыше, слезть с длины — она слушается, но расстраивается, и я спешно утешаю через тихий стон от прекращения контакта:
— Тише, не ухожу, тут, ложись обратно.
А затем, когда ее лицо прикладывается к ключицам в умиротворении, снимаю звонок и помещаю Коко к уху. Лучше бы скинул.
— Привет, — сжато бормочу, но меня успокаивают тонкие пальцы на коже, Френсис выводит линии.
— Надо же, мне ответили, — фыркает Элина, отчего закатываю глаза, — Чем ты занят?
Любовью. Я занят любовью. Почему тебя это огорчает?
— Уже не занят, — отстраненно отвечаю, — Что случилось?
Она, похоже, вскинула руками.
— Случилось то, что я испекла торт, несмотря на все твои выходки — вот и приглашаю отметить день рождения, в который мне не смогли выделить и одной минуты.
Она издевается?
Френсис слышит. Динамик слишком близко. Дышит аккуратнее и прикладывает пальцы к подбородку, тупя взгляд. Ей стало грустно. Я идиот.
— Я сказал тебе, что буду в путешествии, уеду из страны, — говорю, кое-как запихивая гнев в недры туловища, — Меня сейчас нет, я прийти не могу. Ты была в курсе. Зачем это устраиваешь?
Я задираю руку и протираю глаза, оставляя ее на переносице. Это же просто идиотизм. Обозначил, что поездка на неделю. Она реально состряпала десерт, лишь бы накинуть на меня новую «вину»?
— Так ты все-таки умотал заграницу с той деревенской тупой девкой? — ахает она, и мое сердце рушится к органам, пока Френсис застывает, — Боже мой! Я думала, в тебе совесть проснется — не сможешь так долго ходить, не извинившись, приедешь! Любую бы приняла, да хоть какую, да хоть ее — если бы ты о семье не забывал! Надеялась на твое благоразумие, ты же умным парнем был, меня ценил, а сейчас?! Что сейчас?! Я всю ночь стояла, спину ломала, а ты вот так, там, выбрал с ней, а не с родной...
Я скидываю звонок. Экран гаснет, но эхо Элины будто висит в воздухе, как дым от дешевой сигареты. Френсис не двигается. Только пальцы на подбородке теперь белые, подобно снегу за окном, а взгляд прикован к простыне. Я смотрю на кошечку и чувствую, что внутри все рушится — уже не от злости, а от стыда. Потому что она слышала каждое слово. Каждое. «Деревенская тупая девка». «Выбрал с ней, а не с родной». И теперь девушка выглядит так, словно ее только что публично раздели и обругали. Я мудак. Полный мудак. Мне жаль.
Почему они обижают Френсис?
За что они обижают? Что она им сделала?
— Что такое... «деревенская»? — тихо бормочет, умудряясь запихнуть в покачивающийся голос заботу.
Прекрасно. Теперь девушка старается сосредоточиться на моем утешении. Какого хрена? Я что, такой слабый для нее?
— Ничего, это неважно, — говорю, морщась от вины, и обнимаю ее, перекладывая на спину.
Одеялом накрываю обоих, прижимаю к себе, глазами по лицу пустому бегаю — она смотрит в сторону и пожевывает губу. Не знаю, что в этой ранимой груди. Понимаю, обида, расстройство. Но что еще? Корит ли она себя? Если да, то ситуация гораздо хуже.
— Прости, пожалуйста, это ужасно, она неправа, а я тупой, раз не отошел поговорить в сторону — просто не привык, что она такая... вернее, отвык. Эти слова несправедливые и грубые, я не понимаю, в чем причина...
— Флойд, — прерывает и поднимает глаза, внезапно нежно обхватывая мое нависающее лицо руками, гладит, тихонько мотает головой, — Флойд, они не обязаны меня любить, все нормально, я не расстроена за себя, только за тебя...
— Не надо за меня расстраиваться: хватит, черт возьми, так делать, — гравийно отсекаю, отчего Френсис опускает веки, — Почему ты вечно о ком угодно думаешь, а не о себе, а? Тебя обидели, мы будем говорить о тебе...
— Если продолжишь на меня рычать, я точно обижусь, ясно? — предупреждает, сжимаясь и распахивая ресницы, за которыми выписана уязвимость.
Я мгновенно затыкаюсь, прикусывая язык, и замечаю, как Френсис словно желает стать незаметнее, дабы моя злость прошла мимо. Естественно. Полный уебок. Не поспоришь. Поздравляю сам себя. Мигом исправляюсь: выдыхаю и лоб к ее плечу роняю. Целую кожу, глухо раскаиваюсь:
— Прости, прости, пожалуйста, я не рычал, просто... ненавижу, когда ты берешь мою боль на себя и ни о чем другом не думаешь. Прекрати так поступать, прошу, я тебя очень люблю.
Френсис молчит пару секунд. Затем касается моей щеки — пальцы холодные от нервов. Гладит и поддается, когда я руки наши переплетаю. Когда целую мягко. Она ложится на бок, притираясь грудью к груди, кутаясь в одеяло, и мягко произносит:
— Флойд, меня не любил никто двадцать лет, так что, поверь — чье-то презрение меня не задевает так, как ты полагаешь, — я сжимаю челюсть и хочу вырвать свое сердце, ведь в нем слишком много пронизывающей горечи, — Я в целом считала, что никто и не полюбит, что я такого не заслуживаю — а тут полюбил ты, тот, кого полюбила я. Этого хватит на всю жизнь. А то, что меня не принимает твое окружение — не беда для меня. Но беда для тебя. Поэтому я тебя и успокаиваю. Потому что вижу, как их неодобрение ломает тебя из раза в раз.
Мой взгляд переводится вниз, а горло тяжело сглатывает. Конечно, реагирую яро. Они к ней жестоки. И... и ко мне тоже. Альма и Морис приняли Френсис, как свою, как и подобает. А бабушка... Это больно. Про Гектора вообще лучше не вспоминать — взорвусь.
— Хочешь поговорить об этом, малыш? — шепчет она, дотрагиваясь ладонью виска.
Я только мотаю носом, поджав губы, и негромко отвечаю:
— М-м. Хочу сходить с тобой в душ, потом поесть, а после вылюбить. Я тоже уже соскучился. Я всегда по тебе скучал. Даже до нашей встречи.