Глава 49
Френсис
Из всей жизни в городе я конкретно жалею только об одном — о встрече с Маккастером. Здесь нет никаких плюсов: боль, травмы, страх, презрение. Наша «история» недолгая, однако уже стала тошнотворной. И я просто ненавижу то, что мы знакомы. Не будь его — наконец обрела бы покой. Думаю, вы со мной согласитесь.
Речь, конечно, о старшем Маккастере, а не о младшем. Флойда люблю всем сердцем и без него дышать не хочу.
Тем не менее сейчас легкие тоже функционируют плохо, хотя любимый мужчина находится близко. Я недвижимо стою в примерочной уже минуту, снова и снова перечитывая странное сообщение от неизвестного номера.
«Френсис, здравствуй. Мы неверно начали общение, полагаю. Совсем не с того. Я проявил грубость, что было невежливо. Но мне нужно с тобой поговорить. Это касается моего сына и нашего с ним прошлого. Обещаю, что не причиню тебе вреда, если ты не причинишь вреда ему. Встреча пройдет безопасно, на нейтральной территории, днем — место выбери на свое усмотрение. Не рассказывай об этом сообщении Флойду для его же блага. Выслушай меня, если правда любишь его, а потом решишь, как поступать. Буду ждать ответа.
— Гектор».
Я извиняюсь... что?
У меня буквально нет слов и реакции: не знаю, какую эмоцию использовать. «Нашего прошлого», «если правда любишь его». Первое — странность. Второе — манипуляция. Конечно, блин, я его люблю — да ахренеть в каком объеме. Но это ведь не нужно доказывать через тайные встречи с психопатичным папашей, с которым у парня конфликт? Или я что-то неверно понимаю?
Почему все вокруг считают Френсис Гвинерру настолько тупой?
У меня тоже есть вопросы, касательно происшествия с матерью. Ситуация кажется... мутной. Недосказанной. Что-то в ней не так, хотя и не понимаю, что именно. Однако не считаю правильным скрывать от Флойда подобные вещи: он бы почувствовал себя преданным, если бы узнал, что я общаюсь с Гектором за его спиной. Мне не жутко снова попасть за тридевять земель — если мы увидимся днем, на многолюдной территории, план звучит вполне себе мирно. Проблема в пренебрежении к Флойду — этого допустить не посмею. Может, я и бывшая сектантка, может, глупа от отсутствия образования, может, недалекая — и все же явно не идиотка с концами.
Мне больно показывать этот текст сейчас. День прошел чудесно, омрачать его — неприятно. Прекрасная Исландия заменилась нереальной Францией. Мы находимся в Париже уже два с половиной дня. Вкусно кушаем, наслаждаемся видами и... бесконечно любимся. Сегодня занимались сексом дважды — утром, по пробуждению, и днем, когда зашли в номер после прогулки, перед тем, как отправиться в Лувр. Картины... они мне не понравились. Я не имею в виду конкретные. Просто... почти все. Живопись не пришлась по душе. Интересно слушать Флойда, невероятно наблюдать, как у него глаза горят от произведений искусства, но саму не цепляет. Стеснялась обозначить, молчала, а мужчина все равно заметил. Подозвал сесть на диванчик, приобнял, руки переплел, склонился к уху и пробормотал нежно:
— Это нормально, если тебя не увлекает подобное. Это нормально, любовь моя.
Я покосилась на него в неуверенности и робко произнесла:
— Тебя увлекает. И... я не совсем подхожу, раз...
— Френсис, наши интересы могут отличаться, никто из нас не обязан иметь идентичный вкус другого, — перебил он с нахмуренными бровями, ведь совсем не хотел слышать о какой-то несовместимости, — Мы подходим друг другу, потому что остаемся рядом, даже когда являемся совсем разными.
Какой умный и изворотливый, вы на него поглядите.
— Мне нравится слушать о том, как они восхищают тебя — правда слушала бы часами, — ответила, оббежав глазами выставочный зал с полотнами, — Я не хочу отсюда уходить, но и все рассматривать не желаю. Отведи меня, пожалуйста, к тем рисункам, которые сильно любишь — это правда важно, потому что важен ты.
Он сощурил глаза и чмокнул меня в кончик носа, проворковав:
— Рисунки.
Я приподняла плечи, смущенно отстаивая:
— Ну, их же рисуют...
— Рисуют, — посмеялся парень и озорно покачал головой, — Значит, рисунки. Согласен.
Таким образом, мы сконцентрировались на нескольких работах — и вот они, благодаря подробному рассказу Флойда, стали интересными. «Портрет Титуса» был бы самым обычным портретом, если не знать историю. Рембрандт и Саския потеряли троих младенцев, а Титус, появившийся на свет четвертым, выжил. Но женщина радовалась материнству недолго — умерла через год после рождения сына. Рембрандт остался вдовцом с малышом на руках. Титус стал для него центром жизни — он писал его ни единожды, и всегда особенно нежно. В картинах без преувеличения видна отцовская любовь — в каждой крупице запечатленного лица. Но мальчик прожил недолго — как только стал мужчиной, поженился в двадцать шесть лет, умер от чумы. Рембрандт скончался через год от траурной процессии.
Еще одна картина — «Похороны Аталы». Молодая девушка дала обет девственности и решила посвятить себя Богу, вдохновившись миссионером отцом Обри. Но ей встречается мужчина — и Атала влюбляется. Шактас оказывается слишком дорог ее сердцу, гораздо больше, чем она когда-либо могла представить, а потому, чтобы не поддаться страсти, не нарушить клятву перед Господом, девушка принимает яд и умирает. На полотне изображен сам момент погребения: отец держит мертвую дочь под плечи, а Шактас обнимает ее ноги — никто из них не хочет отдавать юную душу земле.
Следующее произведение — «Плот "Медузы"». Сюжет основан на реальной трагедии — французский фрегат сел на мель. Капитан и офицеры спаслись на шлюпках, бросив сто сорок семь человек на произвол судьбы. Из них выжили только пятнадцать. Остальные погибли от голода, жажды, обезвоживания, каннибализма и отчаяния. На картине изображен плот и люди в агонии. Некоторые уже мертвы, а некоторые умирают. И только один юноша машет белой тряпкой о сигнале спасения, ведь вдалеке виднеется крошечный силуэт корабля, который их наконец-то заметил, но находится еще неблизко.
Я думаю, Флойду нравятся данные творения небезосновательно. Он бы хотел, чтобы его любил отец. Он бы мечтал, чтобы мать не сходилась с Гектором и не погибала из-за чувств. И, несмотря на весь мрак, он верит, что надежда есть — потому что при рассказе о последнем искусстве глаза мужчины особенно пристально изучали меня, с непомерной нежностью.
После всего пройденного ада Флойда увидели и вытащили. Он не был обречен. Никогда не был. И теперь знает это.
И вы серьезно хотите предложить мне лгать родному котенку в лицо, когда он вновь душу распахнул? Показал личное, пусть и отстраненными путями? Нет, не стану. Им с Гектором действительно необходимо поговорить, и все же здоровым способом. Я попробую убедить парня, хотя это и окажется трудным. Если согласится — прекрасно. Если откажется — это его выбор. А я рядом для того, чтобы уважать любое решение. Участвовать в сомнительных мероприятиях за спиной — не входит в список «обязанностей».
У Маккастеров в целом одна голова на двоих — творят какую-то чушь, вечно играют в шарады, шифровки, подтексты и прятки, вместо того, чтобы говорить откровенно. Отец и сын — ни дать, ни взять. Хотя... хотя одному из них давать я все же хочу... Он просто ходячий секс, а не человек, иначе как объяснить, что тело снова конкретно будоражится от одного лишь голоса?
— Кошечка, все в порядке? — чуток капризно бормочет парень от затянувшегося ожидания, определенно прислоняется виском к выступу примерочной, — Что там? — я вижу, как кончики пальцев пролазят под бордовую бархатную шторку, будто желая сдвинуть ее с петель, — Мне любопытно.
Тут смесь, Флойд: таинственное СМС твоего папы и любимая девушка в алом лифчике. На чем внимание сосредоточится больше?
— Эм... — прочищаю горло, — Можешь войти, пожалуйста?
Я неверно подобрала слова, потому что он понимает их слишком буквально в самом вульгарном смысле.
Мои ноги почти запинаются в воздухе, когда мужчина, подобно голодному псу, попадает внутрь и на мгновение застывает от представшего вида. При этом он начал говорить:
— Всегда могу... — но заткнулся, застав короткую черную юбку с запáхом и чуть просвечивавший алый верх.
Упс?
Привет. Мне тоже непривычно. Но ты уже, вроде как, четыре дня наблюдаешь эти соски, так что по крайней мере они не стали совсем неожиданностью.
Чертовски странно: стыд за тело практически исчез. Раньше стеснялась груди, но после нашей полноценной близости... из раза в раз, когда ладони Флойда накрывают или сжимают ее, я чувствую себя очень привлекательной. Он желает и трогает меня так необузданно, что сама волей не волей считаю, будто имею ценник сродни бриллианту. Наверное, это греет: если бы сектанты выставили меня на аукцион, парень бы отдал все сбережения до последнего цента, при том, даже разорившись, будучи бедным, не продал бы ни за какие суммы.
Надеюсь, Сралля Дик и родители плачут, смотря на нашу любовь из преисподней.
Я заправляю выбившийся локон светлых волос за ухо и робко перекатываюсь с пятки на носок, лепеча:
— Это... нормально? — голос выходит тоньше, чем хотелось бы, почти испуганный, хотя стараюсь держать себя в руках, — То есть... я имею в виду... не слишком? Или слишком мало? Или... вообще не то?
Флойд молчит. Секунду. Две. Три. Голубые цепкие глаза плавно, очень медленно скользят от лица до низа, потом обратно вверх — словно он впервые лицезрит меня не в бесформенной рубашке... хотя так оно и есть, за исключением платья в отеле. Тем не менее сейчас я будто материализовалась из какого-то его тайного сна, который он скрывал ото всех и от себя самого.
Мужчина вкатывает нижнюю губу в рот и слишком грубо вбирает кислород, задерживаясь на ситце винного цвета. Потом внезапно отводит взгляд — чрезмерно резко. Осматривает вешалки, анализируя, остались ли здесь непримененные вещи. Он оценивал мой «показ мод» последний час — сидел на диванчике снаружи и с нетерпением ждал каждый новый наряд, попутно выговаривая одно и то же жадное слово:
— Берем.
Однако теперь Флойд затих. Либо забурлил сильнее. Он беззвучно подводит итог: всю другую одежду смотрел. А затем прочищает горло глубоким звуком и хрипит:
— Тебе нужно опереться о стенку, приложить одну ладонь ко рту, а вторую запустить мне в волосы, когда встану на колени. Потом поднимусь, поверну тебя лицом к зеркалу и зажму твой рот сам, как только начну любить. Постарайся не шуметь. Это ясно?
Ч... чего?
Тут?
Людей, конечно, нет. Флойд забронировал посещение магазина. Здесь, насколько известно, всякие бренды собраны, и гости принимаются по часам. Сотрудники знают мужчину. Сказали, что не будут заходить, как он и попросил. Но все равно... секс в общественном месте?
Я задыхаюсь и роняю вслух через заикания, с выпученными глазами:
— Мне... мне ничегошеньки не ясно...
Он лишь слабо улыбается с темнотой во взгляде и густо произносит напоследок:
— Нестрашно. Объясню наглядно.
Кожа вспыхивает от касаний: Флойд подходит впритык за один взмах ресниц, кладет правую ладонь на талию, а левую на щеку, чтобы уверенно потянуть мое лицо к поцелую. И, черт возьми, ненасытно впивается в губы с глухим оборванным стоном, тут же углубляя контакт с помощью теплого языка.
У меня сейчас отнимутся ноги. Они превратились в вату.
Не показывайте эту картину прошлой Френсис. Она потеряет сознание. Городской парень-убийца собирается трахнуть ее в примерочной, пока она надела просвечивавший лифчик с черной юбкой. Кем я стала?... Впрочем, неважно. Мне нравится. Продолжаем.
Он удерживает челюсть, дабы вести поцелуй активнее, и обжигает пылом, когда применяет зубы, оттягивая губу, прежде чем обласкать ее с наглыми извинениями. Голые лопатки ерзают по холодной стене, ведь повсюду стоят кондиционеры, и это становится физически сложно — купаться в контрастах температур, сохраняя рассудок. Флойду же трудно другое — он недоволен тем, что мои руки не трогают его в ответ. А потому он кладет одну из них на грудь отчасти приказным жестом и тянется ко второй, с негодованием натыкаясь на телефон. Реально раздражается — мол, так не пойдет, я перед тобой, ты вся моя, лишнее убери. Мужчина перехватывает устройство вслепую, видимо, собираясь засунуть его в карман брюк, если вообще не выкинуть, и сразу отдаляет рот, потому что я не позволила вырвать гаджет. Меня просто током ударило — вспомнила, зачем и для чего позвала зайти. Гектор. Там СМС Гектора. Секс потом. Тем более... я стесняюсь здесь. Мне нужно притормозить.
Он сминает брови и вытирает подушечкой большого пальца уголок моего рта. Гладит щеку увесистым движением. Переводит тяжелый взгляд от одного моего глаза к другому, пока дышу, как загнанный заяц, и непросто спрашивает:
— Нервничаешь или правда не хочешь?
Не знаю, сколько раз Флойд занимался сексом вне дома. Убеждена только, что много и постоянно. Я до такой смелости не дошла. И не дойду...
Но размышлять об этом нет времени. Кое-как выдыхаю, приподнимаю плечи и робко протягиваю разблокированное устройство. Флойд сразу перенимает — напряженно от того, что мне тревожно. Уставляется в текст и перестает моргать с первого слова. Зрачки бегают по предложениям, но ресницы не опускаются. Я неуклюже произношу, боясь того, какая реакция последует за пустотой:
— Мне показалось... показалось правильным показать тебе. Уважительным. Вы... Вы не ладите. Было бы некрасиво скрывать... Я люблю тебя. Извини, что прямо сейчас, прервала нас... но и позже как-то показывать некрасиво... лучше сразу... наверное... — он смыкает челюсть, играя желваками лица и сжимая телефон крепче, отчего говорю сбивчивее, — Скажи, пожалуйста, что-нибудь, а то мне не по себе, я ведь не виновата...
— Ты не виновата, — перебивает через скрип голоса и тыкает что-то в экране, видимо, блокирует номер, видимо, удаляет чат, — Все верно сделала. Умница. Спасибо, что так поступила.
Но его выражения не звучат любовно.
Я имею в виду... Флойд зол. И не только на отца. На меня... на меня тоже? Не знаю. Не понимаю. Он пояснений не дает: вручает телефон, говорит, что подождет у кассы, и выходит из примерочной.
Сейчас не то что бы самый подходящий момент для слов «Милый, я хочу все эти платья, юбки и кофточки»...
Мне неловко. И до того смущение испытывала. А тут еще и в такой накаленной обстановке что-то покупать... Это как просить десерт после ссоры. Да, мы не повздорили, и все же... Пирожное вроде бы хочется, вроде бы его даже пообещали, однако в воздухе висит туча напряжения, и у тебя язык не повернется лакомство съесть.
Я прикладываю пальцы к подбородку. Оцениваю вещи, взвешивая плюсы и минусы. Если выйду с пустыми руками, Флойду это тоже не понравится — все равно вернется, сам в охапку шмотки сгребет и купит. Тоже не лучший вариант. Глупый. Поэтому переодеваюсь и все-таки выношу то, что точно хочу. Мужчина, как и обещал, стоит в зале. Говорит с кем-то по телефону, тараня глазами пол. Замечает меня и зажимает Коко между плечом и ухом, дабы достать кошелек из внутренней стороны черной кожанки. Мы смещаемся к кассе, где улыбчивая работница инициативно пробивает товары и радостно сообщает сумму, от которой у меня волосы дыбом встают.
— К оплате восемнадцать тысяч пятьсот тридцать четыре доллара.
...
Сколько?
Флойд только и делает, что в трубку отвечает с поджатыми губами:
— М, мгм, да, услышал, — попутно прикладывая карточку и бегло вводя пинкод.
Сколько-сколько стоят эти вещи?!
Я в оцепенении глазею на пакеты, куда помещается чья-то полугодовая зарплата. Читаю надписи: «Saint Laurent», «Vivienne Westwood», «Prada». Когда искала свой стиль, натыкалась на эти названия, но ни разу не проверяла цены. Однажды, на обеденном перерыве в отеле, сидела на каком-то сайте, смотрела сумки. Дороговато было, но не так сильно, как здесь. Мне в целом казалось, что одеваться — более-менее доступно. Подкопить бы пришлось, отложить с зарплаты большую часть, однако нестрашно. Но это... это вообще чего такое? В тканях находятся кусочки золота? Или как еще объяснить столь завышенный прайс?
Надо было смотреть на этикеты с суммой. Тебе надо было делать это, Френсис, а не бездумно крутиться перед Флойдом и радостно изучать себя в зеркале.
Мужчина кивает сотруднице, забирая пакеты, и прощается на французском, в то время как я чувствую себя оглушенной лягушкой под камнем. Ногами-то перебираю — шагаю за парнем на улицу. Но в ушах пульс гремит. Не потому, что мне неприятно, а потому что... это слишком много. До сих пор не привыкла к жизни, которой теперь живу. И до сих пор не привыкла к Флойду, который кипит пассивной агрессией.
Я не хочу к нему привыкать.
Вечерняя улица Парижа переливается теплыми огнями. Узкие тротуары, шум авто, активность людей, шлейф ароматов незнакомцев, развевающийся на слабом ветерку. Я обнимаю себя за локоть, наблюдая за тем, как парень, наконец, скидывает звонок. Он складывает кошелек с телефоном во внутренний карман и обнимает меня за талию свободной рукой, чтобы направить влево. Крепко держит у себя. С собой. Близко-близко. Потерять боится — Гектор убил его мать и попытался убить девушку, которую он любит. Каждый раз, когда старший Маккастер появляется рядом со мной, младшего буквально трясет. И сейчас я впервые понимаю, что в нем играет не столько ярость, сколько тревога. Флойду... страшно. Просто он прячет это под маской «готов расчленить».
Тем не менее я так и не смекаю, в чем провинилась. Прижимаюсь к боку, глаза задираю, но натыкаюсь лишь на сомкнутую челюсть и отведенный взор. Хорошо... ладно. Первая ссора после примирения. Продержались две недели. Вау...
Проходит всего пара минут, прежде чем мы отворяем красивые толстые двери на углу здания. Это ресторан, куда и договорились пойти вечером, после покупок. Правда, настрой должен был быть другой. И все же я не могу игнорировать красоту места, которое, к счастью, оказалось не таким помпезным, как ожидалось. Внутри уютно, роскошь уместная. Никаких огромных люстр и позолоты — мягкий теплый свет свисает с небольших ламп над столами, делая пространство камерным. Бордовые стены, картины в тонких рамках, зеркала, из-за которых зал выглядит глубже, чем он есть. Вдоль окон тянутся бархатные диваны с подушками приглушенных оттенков. Мужчина средних лет в смокинге встречает нас у небольшой стойки, тут же выговаривая негромкое и обходительное:
— Мистер Маккастер, рады снова приветствовать Вас в «La Belle Nuit». И...
Он смотрит на меня, желая поприветствовать, отчего Флойд спокойно говорит:
— Мисс Гвинерра. Здравствуй, Этьен. Если моей девушке все понравится, мы будем ходить сюда вместе в следующие разы. Запиши ее имя.
Мое коричневое боди, светло-серые джинсы и белые кеды совсем не вписываются в высокие приличия, но, ладно, мы это пропустим. Пропустим, как пропускаем всегда.
— Приятно познакомиться, мисс Гвинерра, и рад, что знакомство продлится долго, — недвусмысленно намекает мужчина на то, что я точно останусь в восторге.
Если бы была наглее, ответила бы: «Ну это еще не точно». А если бы все происходило в переписке, то на конце поставила бы эмодзи, где нарисованы ногти и розовый лак.
Шучу. Чуть-чуть шучу. Извините.
Нас ведут к забронированному столику — он находится рядом с панорамным окном, из которого виднеется ночная Эйфелева башня. Другие же столики стоят с достаточным интервалом. Все накрыты белыми скатертями. На матовой ткани расположена одна свеча и красивые живые цветы в элегантной вазе. В воздухе витает легкий аромат свежего хлеба, вина и сливочного соуса, смешанный с едва заметной ноткой кофе — я бы правда впитывала это, как чудо света, если бы не недовольный спутник. Он вообще не со мной. Где-то в мыслях.
Мы получаем меню и остаемся один на один. Рот устал молчать, поэтому говорю в расстройстве:
— Слушай... я знаю, что тебя огорчает твой отец, но у меня сейчас такое чувство, словно огорчаю и я сама, не меньше. Почему?
Флойд не отвечает на зрительный контакт. Достает электронную сигарету и потягивает ее, не выпуская пар. Пожевывает внутреннюю сторону щеки, а следом коротко бросает:
— Не почему.
О, спасибо? Нам что, пять лет?
Парень реально открывает меню и отдает мне, после чего берет второе для себя. Безмолвно приказывает еду выбирать. Но я, между прочим, не для того себя выстраивала, чтобы ходить опять немой. Кажется, кто-то забыл, как страшно получить по яйцам от опечаленной девушки и как больно по лицу.
— Тебе нужно поговорить с ним, — выдыхаю без грубости, и брови мужчины образуют сердитую складку, — Я в курсе, что он того не заслуживает, но дело в том, что этого заслуживаешь ты — знать все. Гектор неспроста наведывается к тебе, сейчас пытается зайти через меня — нельзя бежать от него вечно, ведь он догоняет. Может, если ты выслушаешь то, что он хочет донести, это кончится? Один разговор. Конечно, говорить с ним неприятно и больно, возможно, ты считаешь сам факт согласия нечестным, но, насколько я понимаю, Гектор не привык сдаваться. Поэтому... давай попробуем? Я пойду вместе с тобой, если хочешь. Я была бы рада пойти с тобой, Флойд. Куда угодно.
Он ни разу не поерзал на стуле и ни разу не взглянул на меня за время речи. Задерживает два пальца на краю страницы и кусает нижнюю губу в стабильной тишине. Я наивно полагаю, что услышу ответ по теме, однако мужчина кивает и произносит затвердевшим тоном:
— Если ты закончила, выбирай ужин.
Фраза всаживает в грудь острие ножа. Я даже не знаю, что испытываю на самом деле — мне не обидно, скорее... хочется поежиться. Не очень приятно играть в игру «прошлая версия Флойда», где парень отстранялся от любых диалогов о личном. Конечно, есть то, о чем тебе всегда общаться тягостно, и именно потому я не осуждаю его и не скандалю с ним. Тем не менее мы прошли вместе огонь и воду, доверились, переступили на новый этап отношений. Нельзя вот так брать и... становиться холодным мудаком, у которого женщина чрезмерно болтливая, лезет, куда не просили. Меня конкретно триггерит от такой стороны мужчины.
— Я не закончила, потому что ты не начал, — выношу в напряжении.
И все, его прорывает — к счастью или к сожалению. Парень закрывает меню дерганым движением и сцепляет со мной горящие глаза, чтобы чеканить прямо в лицо:
— Хочешь, чтобы я начал? Хорошо. Тогда я скажу то, что меня, блять, ебано бесит — твой запрет на убийства, — я застываю, таращась на него как вкопанная, а он продолжает, играя желваками на шее, — Я решил, что убью его, когда умрет бабушка, чтобы она не расстроилась от «потери». И я готовил для этого комнату, Френсис — протестировал ее на Сралле, было весело. Жил этой целью, продумывал план годами, гребаными десятилетиями. А потом ты ставишь это тупорылое условие — и я соглашаюсь, потому что люблю тебя. Но думала ли ты о том, что именно мне предлагаешь? Даже с тем же Гектором — он обидел тебя, увез, навредил и хочет навредить сейчас. А мне все еще нельзя его уничтожить. Это пиздец как раздражает — может, сейчас, черт подери, поймешь, и наконец осознаешь, какую хрень несешь.
Я обиделась.
Во-первых, просила не рассказывать любую информацию, связанную с пытками проповедника. Во-вторых, мое условие не тупорылое. В-третьих, если он согласился, значит обвинять меня права не имеет. Выбор был. Он свой сделал. Мы это обговаривали.
Я отодвигаюсь к спине стула и скрещиваю руки на груди, тупясь в сторону, прежде чем ровно забормотать:
— Убивать — неправильно.
— Да, и именно это я собирался объяснить ему по поводу мамы, — мгновенно вылетает из него ужасно горестно, словно горло сожжено ядом потери, и я перевожу взгляд, тут же натыкаясь на уязвимое забитое выражение, от которого хочется плакать.
Между нами повисает дребезжащие молчание, сравнимое по весу с фурой, где везут гири. Мужчина отворачивается к окну, а я туплюсь в стол. Оба думаем. И мне здесь все кристально ясно. Это хотя бы было искреннее. Разве что раньше стоило поставить два чувства на чашу весов, не торопиться покупать кольцо и делать предложение.
— Если внутри тебя сидит обида на меня...
— Френсис, нет, — спешно обрывает он, будто очнулся, но я перебивают тоже, дабы подытожить, звучу поникше и размазано.
— Не нужно было торопиться, как и вообще обещать, что ты выбираешь меня с моими правилами. Вот, во что это выливается — ты винишь меня за запреты, хотя сам их принял. Я не хочу так. Не хочу быть с тем, кто до конца жизни будет сомневаться, правильно ли он поступил, когда предпочел любовь мести. Ничем хорошим твоя подкожная претензия ко мне не кончится. Тебе не подходят те условия — хорошо, что мы через два месяца это узнали, а не через два года.
Я выправляю волосы из-за ушей, чтобы прикрыть лицо, и аккуратно встаю с целью уйти. Полтора месяца определялась, смогу ли встречаться с ним. А он чем занимался? Зачем мы вообще трахаемся, ходим на свидания и прочее, если я, выражаясь его же словами, «раздражаю»?
Не уверена, куда пойду, и сочинять не получается — этот нахал чеканит следом за мной тяжелыми шагами. Миную Этьена, извинительно прощаюсь и окунаюсь в прохладу ночи. Сразу показывается пешеходный переход, который ведет к огромному полю — вдалеке него и стоит главная достопримечательность города. Я быстро переступаю через линии на дороге и оказываюсь на другой стороне, слыша позади себя нескончаемые глухие маты. Шагаю на траву, покрытую росой — в каплях переливается оранжевое свечение башни. Успеваю совершить еще пару движений, а после меня безудержно тянут назад, вертят в руках и сносят поцелуем. Я даже ахнуть не могу — вот настолько контакт глубокий.
В интернете было написано, что Париж предназначен влюбленным. Так вот, статьи не солгали. Потому что я пихаю любимые плечи со всей силы, но вырваться мне не позволяют — перехватывают руки и увеличивают напор, пока не сдаюсь и не начинаю целовать в ответ, пусть и слабо, пусть и с претензией. Наши ноги покачиваются: сначала из-за борьбы, теперь из-за хаоса. Сладкие губы словно вытягивают из моих всю горечь, как если бы Флойд старался заменить плохое на блаженное, и я ощущаю, что напряжение внутри спадает. Венистые руки окольцовывают талию еще крепче, а рот давит с силой и нежностью одновременно — парню не нравится, что я не отдаю страсть в ответ, но он облегчен тем, что уже выиграл. Победил — не бегу и не ухожу. А если бы рискнула, он бы поймал. Нет сомнений. Это доказывается и в словах — Флойд отдаляется на сантиметр и прикладывает лоб ко лбу, чтобы глухо сообщить глаза в глаза:
— Я выбрал тебя. Я сказал это. И я это показал. Не надо мне тут чушь об обратном пороть, ни о чем я не желаю. Просто злюсь, что он тебя трогает, беспокойно мне, рвать и метать готов, а нельзя, — резко и интенсивно хрипит каждую букву, внимая растерянность напротив, не отпускает щеку, удерживает, четко заверяет, — Естественно, я, черт возьми, в ярости. Но я тебя люблю — это гораздо сильнее. И если ты думаешь, что можешь взять и сбежать — нет, прости, отныне у тебя не получится.
Почему мне начали нравиться угрозы?
Точно двинулась рассудком.
— Ты говорил грубо, — негодующе произношу, желая вновь отдалить лицо.
Он тянет его обратно, фиксирует челюсть и с сожалением мотает головой, сглатывая.
— Извини. Неправ, — я поджимают губы, и Флойд вторит, — Правда неправ. Надо спокойнее быть. Я не привык вообще эту тему обсуждать, сложно, вот и вылилось дерьмо, но я учусь. Серьезно учусь. Исправлюсь...
Моя нога вибрирует от того, что в кармане его брюк раздается мелодия Коко. Кто-то звонит. Флойд выдыхает и бегло чмокает меня в губы, прежде чем притянуть к груди, обнять покрепче и ответить абоненту. Я утихомириваю гордость в груди, напоминая себе, что отношения — не всегда про сплошное взаимопонимание. Притираюсь носом к торсу, чего-то ласкаюсь, а потом замираю — потому что неведомым образом чувствую, как сердце Флойда внезапно раскололось. Это передалось из тела в тело невидимой нитью. И я медленно отодвигаю голову, крайне боязливо, что действительно оправдано — у него побелела кожа. Плечи чуть опустились, как будто вся тяжесть мира легла на них одной плитой. Рука, что держит телефон, чуть подрагивает, а в глазах целый ураган, будто он старается осознать что-то, что не вмещается в голову. Не перебивает. Слушает. Потом складывает три тяжелые буквы:
— ... Что?
Клянусь, меня тошнит от этого «что». Потому что ему абсолютно больно. Кадык громоздко перекатывается под кожей. Снова пауза. Длинная, натянутая, как электрический кабель. Флойд смотрит куда-то мимо меня, мимо башни, в пелену из тьмы и огней. Застыл полностью, боится пропустить и крупицу информации. Дослушивает основное и прерывает.
— Прилечу первым рейсом, — произносит вроде бы привычным тоном, однако слоги вот-вот готовы посыпаться на кончиках губ, — Успокойся, скоро буду. Решим, наладим. Все, давай. Все будет хорошо, давай, пару часов и приеду.
Он скидывает звонок и тут же жмурится, выдыхая трясущийся звук, словно не позволял себе проявлять его при общении, но боль слишком мощная для того, чтобы испариться. Мне страшно спрашивать. Бесконечно страшно. На уме вертится какая-то трагичная ситуация с бабушкой, или с Морисом — и то, и другое одинаково паршиво. Они ему родные, и они ему нужны. Однако он бы не бледнел, если бы ситуация касалась чужих — я ничего не соображаю, мечусь от одного к другому.
Флойд разрешает головоломку сам:
— Митчел...
Я хмурюсь, не понимаю, он впивается зубами в губу и кое-как распрямляет плечи, чтобы собраться, хотя ресницы одолевает нервный тик.
— Тот мальчик, с которым я говорил в ночь... в шахматном клубе, про телефон. Он наглотался... таблеток. Сильное отравление. Хотел с собой... все завершить с собой, — моя челюсть отвисает, парень вытирает полусухие глаза судорожным жестом, — Альма пришла, а там... много пены. У него изо рта много пены. Кое-как откачали, сейчас в реанимации. Не приходит в сознание. Записку оставил, какую-то записку, его девушка в интернете бросила вроде, по переписке, и еще про одиночество писал, что-то еще, уебок, Господи, что за мелкий долбоеб... — всхлипывает Флойд, начиная звучать неразборчиво, и я тут же обвиваю его шею, утягивая к себе в треморе, дабы гладить по голове, целовать в висок.
Он зарывается носом в мою шею и поти теряет контроль, но обещания о том, что все наладится, шепот о любви — это выстраивает какую-то почву под ногами. Мы стоим так не больше пары минут. Позже возвращаемся в ресторан, забираем пакеты, едем в отель, пакуем чемодан и уже совсем скоро берем билет на ближайший рейс. Его руки периодически подрагивают. Я не устаю их держать — этого пока достаточно.
Митчел, выбирайся, пожалуйста, и смейся над моими подарками снова. Очень тебя прошу. Никогда не обижусь, но пообещай взамен никогда не покидать своих друзей.