Спаси меня грехом

Думаю, мы все еще занимаемся прощупыванием границ друг друга, потому что я не знаю, как называть происходящее иначе. Он отвел меня поесть, обед или завтрак протекал в тишине, даже Мяу спала и спит. Я приняла душ, переоделась в белую рубашку и шорты, вернулась в спальню, где поменялось постельное белье. Мужчина перелег на бок, притянул меня к груди, но внутри него до сих пор сохраняется дистанция. Лежим молча, отдыхая от всплесков эмоций, около получаса, и, к счастью, никто из нас не собирается делать вид, будто все в порядке. Нормальность не должна выглядеть так, покою не следует пахнуть слезами, ни я, ни Флойд не хотим лгать. Потому он осторожен: держит уверенно, однако вечно ищет в глазах признаки колебаний. Потому деликатны мои касания: парня очень легко спугнуть, в конце-концов я не слишком сильна в психологии и боюсь выдать что-то, что вынудит его спрятаться.

И все же есть неизменные вещи: Флойд не отлипает от губ. Склонил голову, приложил нос к щеке и раз в минуту, две, три с половиной, но не выше пяти, прижимает рот ко рту, чмокает или слегка втягивает в поцелуй. Кажется, это протекает не столько из-за полуторамесячной тоски, сколько из его нрава — очень ласковый сам по себе, пройдет и полгода, и год, а мужчина продолжит нежиться сутки напролет. Он обозначал, что был любвеобильным ребенком. Очевидно, ничего не поменялось, кроме возраста. Именно поэтому Флойд боялся надоесть — знал, какой «липучкой» обернется, и переживал. Сейчас переживает тоже, хотя тревога абсолютно лишняя. Я чувствую тепло, которое греет все туловище, а не только пятки, исключительно в мгновения контакта вплотную. Моя душа не менее приставучая до касаний, так что, полагаю, совсем скоро на наших телах будут оставаться вмятины по вине бесконечных объятий.

Мозг тянет спать, но на этот раз я не могу отложить разговор до лучших времен. Много и долго думала, так что собираюсь в кои-то веке высвободить мысли наружу, получить реакцию и разрешить головоломку. Флойд тоже этого ждет — тех самых условий. Он слишком самонадеян, раз считает, что запросто смирится со всеми правилами. Как минимум отсутствие секса будет ощущаться казнью, этот мужчина привык трахаться двадцать четыре на семь, а тут появилась сектантка и права качает. Кстати, новое замечание — я самонадеянна не меньше.

Парень стремится вновь поцеловать мой рот: медленно и внимательно, словно изучая каждый микродюйм. Я отстраняюсь, отчего Флойд расстраивается, как дитя: немного дует губы, прежде чем сложить их в линию и свести брови в акте капризного недовольства. Обделили бедного.

— Послушай условия, — выдыхаю и приятно ежусь, как только ладонь кладется на щеку, подтягивает лицо, он все равно прижимает губы к губам на пару секунд, так что последующие мои слова звучат более смазано и смущенно, — Флойд... — я упираю руку в его грудь, нехотя, что он прекрасно чувствует, а потому удерживает сильнее, целует снова, — Флойд, да погоди ты, серьезно, может, они тебя не устроят.

Мужчина цокает и все-таки отстраняется на пять сантиметров, почти закатывая глаза. И я не обижаюсь. Мне нравится это — его безвредная дерзость, неподатливый характер. Он возвращается. Испытывает меньше горя. Встает на круги своя. Я так скучала.

— Ладно, — мило бубунит, плюхая щеку на подушку намеренно показательно, и сцепляет взгляды, — Я подожду.

Шторы в комнате почти задвинуты: меж них есть маленькое пространство, в которое проникает свет. Мы видим друг друга хорошо, но, скорее, потому что хотим видеть, ведь полутемный воздух обрамляет плечи. Если два любящих человека желают смотреть друг на друга, им никакой мрак не помешает. Я заправляю локон за ухо и привстаю на одном локте, опускаю глаза. До сих пор сложно выражать убежденное мнение вслух. Да, поработала, осмелела, и тем не менее горло сковывает раз в полминуты. Что ж... начать в любом случае необходимо. Не шагнем, если молчуном буду. Неважно, вместе или раздельно — пора определиться с будущим.

— Итак... Это действительно очень важно. Надеюсь, ты понимаешь, и отнесешься должным образом?...

Я метаю на него осторожный взгляд, и вижу, что Флойд переменил эмоции еще как секунд пять назад. Не ворчит. Готов дотошно принимать. И он кивает с клятвенным видом, отвечая:

— Мне правда нужно знать. Не переживай, что отнесусь к твоим словам халатно, я не отнесусь, все слушаю и принимаю.

Моя голова кивает на выдохе, а легкие вбирают кислород. Слоги приступают к шевелению, уставшие сидеть глубоко внутри. Смотреть на мужчину не стану. Туплюсь в ноги.

— Я начну с мыслей о твоем проступке и убийствах, — черт возьми, как сложно, — Честно... это не то, что я оправдываю в полной мере, но я научилась понимать. Все двадцать лет я жила в мире, где есть только черное и белое. Встретившись с тобой, сбежав сюда, находясь с тобой под одной крышей, я продолжала делать то же самое. Относить каждого любо в одну сторону, либо в другую. Мы не вели таких разговоров, я не общалась с Альмой или Морисом на этот счет, потому что для моего мировоззрения данный подход был неоспорим, нормален. Но за полтора месяца я поняла, что думать так — ошибка. Раньше, бесконечно, в голове, я назвала тебя то ангелом, то демоном — и это были серьезные размышления. Из-за путаницы череп раскалывался: куда тебя все же справедливо приписать? В какую категорию из двух? — он явно слушает со сведенными бровями, поглощает робкую букву за буквой, — И я поняла, что ты не подходишь ни к тому, ни к другому определению, сейчас я все еще называю тебя дьяволом, но уже с другой стороны, не так, просто ради легкого словца. Я узнала, что существует серый цвет. Серединная зона. И ты находишься как раз в ней. Как и почти все мы. Нет абсолютного добра, хотя есть абсолютное зло, и это ужасно, но это факт. Однако ты совсем не зло, Флойд, хотя бы потому, что способен на любовь. Тьма не умеет любить. Ты умеешь. Да, не всегда правильно... но это не совсем твоя вина, это последствия болезненных событий, и важно то, что ты готов меняться и учиться чувству заново с тем, кто безмерно любит тебя. Убийства... их количество... — я заминаюсь, весь монолог Флойд даже дышит тихо, будто боится пропустить что-то из-за мелкого лишнего звука, — Прости, но это я не принимаю. Я не вижу смысла в ультранасилии, и здесь себя не перестрою, это просто мои взгляды. Зло порождает зло, очерняет тебя, и все это неправильно прежде всего для тебя самого. Наверное, те, кого ты карал... Наверное, они заслужили быть наказанными, да, не наверное, заслужили точно. Так или иначе... ты не имеешь право нести наказание, брать на себя роль вершителя судеб... Я думаю так, хотя знаю, что, отчасти, это наивные установки: ты уверен, что кто-то обязан осуществлять расправу, ведь неизвестно, расправятся ли небеса, есть ли там кто-то, есть ли что-то высшее. Но я склоняюсь к этой вере. Она инфантильная... однако моя. Такая, какая есть. Я никак это не исправлю. Поэтому я отвергаю твою работу. Она меня все еще сильно пугает, — я протираю лицо нервным жестом, а Флойд сглатывает от тревоги, ему не хочется, чтобы я испытывала страх, а особенно напряжение от его присутствия, — Тем не менее... я не боюсь тебя. Боюсь того, что ты творил, но не тебя, как человека. Я не считаю, что ты убьешь меня одним днем или побьешь. Правда...

— Спасибо, — ненарочным шепотом перебивает он, безумно растроганным и волнительным.

Для мужчины это было поистине мучительно: думать, что я переживаю получить побои. Мои веки опускаются, а нос дергается, прежде чем продолжить.

— Но, Флойд... ни одного убийства снова. Никаких убийств. Правосудие в виде того, как ты покарал того мужчину с мотеля — это я понимаю. Лишать жизней — ни за что. Я уйду от тебя молниеносно, если ты примкнешь к прошлому. Это одно из условий. И... следующее заключается в просьбе ни при каких обстоятельствах не допустить, чтобы я увидела, как ты это проворачивал. Мне хватило сцены в клубе. Я двинулась рассудком, эта кровь... она была повсюду, говорила. Второй раз не вынесу. Особенно подробности убийства секты, я не думаю, что ты только стрелял, наверняка применял что похуже, и пытки над Сраллей... Флойд, нет, никогда. Я в ту же секунду умру и сломаюсь, если увижу это, мозг сойдет с ума, и я не смогу психологически с тобой находится рядом, воспринимать тебя. Прости. Ты понимаешь?

— Я понимаю, мне очень жаль, — с болью хрипит без заминок, мучаясь и от того, что вообще на него не смотрю, — Ты не увидишь, это и невозможно, записей нет. И я позабочусь, чтобы никто не пересказал случившееся. Обещаю.

Хорошо... хоть с чем-то разобрались.

— Следующий пункт не столь сложный, короче: немного поменьше матерись, — я слышу полуусмешку, не пренебрежительную, сочувственную, отчего улыбаюсь тоже, — Нет, реально, уши режет, когда слово через слово. Если парочка — нормально. Или... эм... во время близости физической... это горячо. Там можно. Но в повседневности, пожалуйста, не так часто.

Как мы перешли от смертей до смущения? Ну, я не в курсе. Полагаю, с целью разрядить повисшую тучу.

И Флойд закусил губу.

Я увидела мельком, все же непроизвольно оглядела на миллисекунду. Черт его побери.

— Нравится, когда мне так потрясающе, что заикающиеся ругательства льются бесконтрольно? — спокойно уточняет он, будто беседуем о коробке пиццы, отчего вспыхиваю, готова пищать, — Нравится знать, что ты проворачиваешь со мной поражающие вещи, которые я испытываю впервые?

Он — дразнящая, дерзкая заноса в заднице. Я переименую его в телефонной книжке.

Мой локоть не выдерживает уровня напряжения, и тело валится на спину, ладони закрывают красное лицо со страдающим глухим стоном.

— Заткнись, пожалуйста, — мычу безобидно.

Флойд тихо хихикает. Естественно. Это же очень забавно!

— Любимая, мы оба знаем, что ты не такая скромная девочка, какой привыкла себя выдавать, — я сейчас умру от его бархатного тембра, голубые глаза однозначно сощурены, — Я прекрасно вижу все твои желания, даже если ты о них пока не задумываешься. И мне нравится быть тем, кому ты когда-то позволишь помочь поддаться всему тайному.

Залепите его самоуверенный рот изолентой.

— Ты ошибаешься, я не предпочту какие-то извращения, все по одинаковому сценарию, просто в разных обстоятельствах, и начало может быть импульсивным, — доказываю... нам обоим, снимая одну руку с лица, чтобы покачать указательным пальцем.

Боковым зрением замечаю, как Флойд перекладывается на спину, упирает в матрас два локтя, поворачивает голову и таращится на меня с ахренительно игривой физиономией. Но это... принуждает пульс молотиться. Какой-то пай мальчик ни в жизнь давление бы не поднял. Я сумасбродная. Меня размеренный одногодка не устраивает. Подавай взрослого психопата.

Все еще не ужилась с данным выбором, пусть он и осознанный.

— Ты сама меня попросишь, — легко произносит, посматривая в белый потолок.

Простите, я не расслышала?

— Как я попрошу того, о чем не знаю?

— Попросишь, — хмыкает он и ложится на спину, подкладывая предплечья под затылок и концентрируя размеренные глаза на мне, — Жду следующие условия. Ты не закончила вроде бы. А я никогда не допущу, чтобы моя девушка со мной не кончала.

...

Прощайте.

Гребаные щеки охватывает жар, в то время как из горла сочится кашель — поперхнулась слюной и выгляжу, подобно альпаке, которая ударилась с разбегу лбом об бетонную стену. Парень приподнимает брови, обеспокоено мотая носом:

— Ты чего? Что-то не так?

Иди к черту, мудак.

Туловище ворочается по кровати и перекладывается на живот, перекошенная мимика зарывается в подушку. Ожидаю получить новое любовное издевательство, однако мужчина выдыхает и чутко бормочет:

— Извини. Просто я скучал по тому, как ты меня смущаешься. Это очень красиво. Ты красивая. До сих пор не могу поверить, что имею право разделять с тобой день, общаться, трогать, слушать, — я бы правда слушал тебя часами, Френсис. Пожалуйста, продолжай.

Флойд скучал не по стеснению — ему постоянно хочется делать меня раскованной. Флойд скучал по внимаю. Нуждался. Потому и вызывает реакцию. Тот ранимый мальчик с записи теперь не спрятан глубоко в душе, он позволяет настоящему себе жить и быть, не скован цепями. Даже в этом чувствуется огромный прогресс. Я им горжусь.

— Никакого алкоголя, — кое-как собираюсь, чуть привстаю на предплечьях, дабы не мычать в наволочку, и не перекатываюсь с живота, — Я не люблю, когда ты пьян, и, более того, исходя из пересказов Альмы, мне кажется, у тебя проблемы со спиртным. Пора их решить. Справишься?

— Я не пил полтора месяца, — отвечает частично стыдливо, — Справлюсь, да. Твое спокойствие на первом месте.

Ладно. Отлично. Поехали дальше.

— Никогда не прячься. Мне нужен только настоящий Флойд. Я хочу его открытого. Знаю, что с посторонними и с друзьям ты останешься холодным, строгим и отстраненным, и не прошу об ином. Но со мной будь собой, пожалуйста.

Я смотрю на него действительно умоляюще, парень вкатывает нижнюю губу в рот, обдумывает и тяжело кивает, опустив ресницы.

— Хорошо, — глухо произносит, — Но порой я не понимаю, кем являюсь. Знаю, что надоедливый и ласкучий, а все другое забыл, так как не показывал. Это займет некоторое время. Ты не против?

Вы помните того мужчину, который на любую речь отвечал пофигистичное «не знаю, я стараюсь об этом не думать»? Сравните с этим. Две версии одного человека могут быть настолько разительным, что ты стоишь и не вникаешь: его точно не подменили на близнеца?

— Я в таком же положении и предлагаю познавать самих себя и друг друга вместе, — он открывает глаза, где наливается неподдельная признательность, потребность, пугливость и любовь, — И ты не надоедливый. Я тебя очень люблю. Уязвимого, нежного, вечно ищущего наших касаний. Не осужу в моменты ранимости и не оттолкну, если не перестанешь быть добр ко мне.

Флойд сглатывает и на мгновение отводит взгляд, часто хлопает ресницами. Его грудь коротко содрогнулась. Мы здесь идентичны. Оба бродили одинокими, страдали по ночам без веры, что что-то изменится. Встретились, сердца забились в унисон, а любить, между прочим, кошмарно страшно, это не всегда про окрыленность и счастье. Оба неопытны. Оба прыгаем вперед на одной ноге, но на пару их получается две, можно перекинуть руки через плечи, и двигаться вместе — так проще морально.

Морщусь и перехожу к последнему пункту. Самому страшному.

— Причина, по которой ты не согласишься быть вместе... она заключается в финальном условии. Я не хочу заниматься... сексом... до замужества. Целоваться, касаться руками и ртами — да. Но ты пока не доказал серьезность намерений, я не знаю, ты можешь бросить меня через месяц, сам утомишься, — начинаю нервозно тараторить, таращусь в подушку, — Поэтому, если мое мнение играет роль, я правда не хочу секса до брака. И проблема в том, что если ты потащишь меня... ну, вдруг, не утверждаю, чисто в теории... если ты завтра поведешь меня под венец, как поступают в городе, я откажусь. Мне необходимо прожить с тобой долгое время, узнать полностью, я не хочу обменяться кольцами, а потом развестись. И я потеряна: боюсь интима, но и представить не могу, что мы отложим все на два года или три, как-то... глупо, очень странно, с учетом твоей активной... активного прошлого. Я все еще не уверена в тебе, в твоих планах, и это нормально, сомневаешься и ты, и мне хочется избавиться от этого чувства, понимать, что ты хочешь меня всегда не на словах, а на каком-то поступке, хотя я не знаю, что это за поступок. У меня в голове каша, компромисс не могу найти. Пойму, если откажешься. Все в порядке, ты заслуживаешь привычного удовольствия. Но, если ты настаиваешь, конечно... нет, я, ну, я сделаю, мужчин нужно удовлетворять...

— Можно мне, наконец, тебя поцеловать? — спешно перебивает задыхающимся тоном, наши глаза пересекаются, и я не вижу ни капли отрицания, что странно, он повторяет, — Теперь мне можно? Я кое-как терпел после каждого твоего «люблю», особенно после предпоследнего пункта, и я все выслушал, все понял. Уже разрешено обниматься?

Робко пытаюсь уточнить, удивленно:

— А ты хоче...

— Боже, — взвинчено стонет и закатывает блестящие глаза он, прерывает на громоздком выдохе, прежде чем внезапно потянуть меня к себе сильными руками и впиться в губы глубоким чувством.

Вот оно. На этот раз все гораздо роднее.

Не так, как в отеле, где дикость зашкаливала, не так, как пару часов назад, сквозь остаточные опасения. Мы все обсудили, и данный поцелуй наконец ощущается не как один из прощальных, а как... как новый отсчет.  Только раньше мы вечно считали часы до расставания, с самой первой встречи, а теперь считаем мгновения счастья, набираем их и радуемся, что количество лишь возрастет.

Я люблю неправильного человека, но это правильно. Лично для меня.

Он тащит сесть сверху, не разрывая поцелуй, отчего бездумно ведусь, заползаю, перекидывая ногу через торс, немного выше домашних брюк. Длинные пальцы запускаются в волосы на затылке, рука тянет лицо еще ниже, а вторая обвивает тело, и я принимаю проскальзывающий теплый язык с глухим стоном. 

Он отдаляется на миг от пролившегося звука и соединяет наши лбы. Рыщет глазами в моих глазах, словно испытывает жажду полюбоваться горящей нуждой в нем. На секунду мы просто дышим, так сбивчиво, тяжело, друг в друга, а потом он целует меня снова — и это уже не проба, а полноценное единение. Голод. Каждая клетка тела Флойда кричит, как сильно он меня любит, как ему не хватало нас, как всеобъемлюще он благодарен. Губы впиваются с такой силой, что мы оба невольно скулим и дрожим, я упираюсь ладонями в плечи, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, не развалиться, а парень тянет руку к бедру и без стеснения сжимает его, как уже позволяли когда-то, чтобы только один раз толкнуть мой центр по низу своего торса с целью получить плаксивое хныканье и упиться этой мелодией.

Он судорожно отрывает мокрые губы и невнятно бормочет быстрым хрипом:

— Скажи еще раз, что ты меня любишь, пожалуйста.

— Я люблю тебя, — тихо тараторю, жадно глотая кислород, в тряске.

Он смотрит не в глаза, а на губы, словно проверяя, действительно ли они движутся, не сон ли все это, после чего хаотично отстукивает:

— Я тебя люблю, никакого дерьма, быть собой и не брать тебя до брака, хорошо, прекрасно.

Флойд тут же возвращается, оттягивает губу зубами, дарит приятное жжение и ловко утягивает в беспорядочный контакт вновь — совершенно не способен насытиться. Мы жмемся друг к другу так, будто пытаемся наверстать все потерянное время, все ночи врозь, все моменты, когда могли быть вместе, но не были. Полные любви, полные нужды, полные этой дикой, почти невыносимой нежности, которая делает поцелуй одновременно самым простым и самым сложным, что мы когда-либо имели.

Парень не пытается скрыть, насколько поглощен, и я таю, разбирая его тихие стоны и гудения, исходящие из вибрирующей груди. Его рука отпускает бедро, предплечья ползут выше, после чего с меня льется ошарашенный звук, ведь он переворачивает нас в мгновение ока, размещается меж услужливо расставленных коленей и на секунду раскрывает рот с содрогающимся мычанием, так как напряжений низ проскользнул по внутренней стороне бедра, создал мимолетное плотное прикосновение, случайно. Я бегаю по разгоревшемуся лицу стушевавшимися глазами, не испуганными, а отчаянными, глотая невпопад, но он извинительно мотает головой и увлекает губы в губы снова, оттягивая свою длину подальше от моего центра и ног. 

Вы знает, наверное, я частично жалею, что откладываю секс до брака, потому что, несмотря на дискомфорт процесса, попроси Флойд сейчас трахнуть меня, я бы согласилась.

У меня конкретно сносит крышу, когда он так близко, и это уже давно не новость. Если бы мужчина был напитком, то определенно бы стал дорогим виски — терпкий, просачивается без труда и моментально навевает невменяемое опьянение. Я не пробовала алкоголь, но представляю все таким образом.

Вместе с тем, организм устал. Сна давно не поступало. Флойд знает. Обозначала, когда мы ели, он пытался уговорить прилечь, но я сказала, что хочу побыть с ним еще. Мужчина чувствует: пропихивает ком в горле и с трудом разрывает страсть, или мягкость, или что это вообще было. Чутко оглядывает меня, по волосам гладит и зацеловывает уголки рта — жест, который плавит с концами. Я поднимаю слабые руки, дабы обвить его шею, и он роняет нос в мою шею, ворча:

— Ложись спать, пожалуйста, иначе не выдержу, спущусь и вылюблю тебя ртом.

Мать вашу, блин... Ох... Что ж делать, что ж делать... Да... Боюсь-боюсь...

Ладно, шучу. Пока не готова. Попозже. Выдыхаю и молчу, ведь банально сил не осталось говорить. А Флойд желает высосать последние — отдаляет голову, улыбаясь одной стороной рта. У меня скручиваются вены. Он — убийство для сердца. Растрепанные локоны свисают, щеки в румянце, челюсть идеальная, губы наполнились вишневым цветом. Вы точно собираетесь похоронить меня данным красивым зрелищем.

— Хотя, это было бы прекрасно, да? — сужает веки и хрипло соблазняет, — Кружить языком, пробовать тебя на вкус около часа, сорвать несколько оргазмов, а потом ты и сама снова заберешься на мой...

— Я спать! — пищу и закрываю уши ладонями, резко отворачиваясь от него.

Пожалуй, мне пока слишком рано легко обсуждать подробности того взрыва вслух. Флойд посмеивается, довольный, что уловка сработала — знал, какой эффект произведет. Потому, как разнеженный кот, перекатывается на бок и тянет меня к себе, целует в макушку. Справился с миссией — угомонил, убедил отдохнуть. Я свожу брови, непонятливо задирая на него взгляд, и сонно уточняю:

— Ты не хочешь лечь... ниже? Мне на грудь. Тебе же нравится.

Ну, потому что ему так спокойно.

— Мне нравится все, я хочу... и так, и так, тебя ютить тоже, очень, — смущенно жмет плечом.

Я прикладываю лоб к мышцатой груди и опускаю ресницы. Раздумываю, секундно помещаю два пальца к подбородку. Выдвигаю:

— Мы можем делать это поочередно. Сегодня я засыпаю, прижавшись к твоей груди. Завтра ты, прижавшись к моей.

Флойд застеснялся.

Пальцы перестают перебирать волосы на затылке, а потом принимаются гладить. Он приподнимает плечи от этой беззаботной, почти детской идеи. В один день я доверяю ему всецело. На следующий он мне. Парень кладет подбородок на макушку, и по тому, как протяжно выдыхает, ясно, что он любит озвученное предложение — мужчине тепло до боли, с непривычки.

— Это не глупо? — смущенно уточняет.

— Ты считаешь это глупым?

— Нет, — мигом отзывается.

Мои губы поджимаются в улыбке, скрыто от него, а голос искренне нежит:

— И я тоже, малыш.

Легкие Флойда сразу схлопываются. Он забавно сжимается и крайне застенчиво лепечет:

— Френсис, спи.

— Хорошо, малыш. Сплю.

_______________________
От автора: ой... а кому это скоро сделают предложение руки и сердца, обозначат намерения действием?... Не знаю, не знаю.