Глава 42
Френсис
Я закрылась в номере и просидела в нем до утра. По общим правилам так нельзя делать — жить в отеле бесплатно, не в комнате для персонала. Но мне была необходима изоляция, потому решила нарушить порядки. Приняла душ, переоделась в джинсы и футболку, села на чистую кровать и много думала.
Конечно, жалела Флойда. Он выглядел таким... уничтоженным. Я бы сказала ему о любви, дабы успокоить, однако это, опять же, было бы озвучено лишь ради утешения. Поступать взвешенно — вот, что важно. А мой мозг, мягко выразиться... был не в том состоянии, я почти не ориентировалась в пространстве. Голову словно ударили кирпичом, интим повалил, а Стелла, со своим рассказом, добила.
«—Будь повежливее с той, кого потом час трахал и до оргазма довел!»
Бе-бе-бе-бе-бе.
Не виню Флойда. Он просто... чуток бесит. Потому что... ревную. Кажется, мы все же похожи больше, чем представлялось. Я тоже гребаная истеричка.
Страшно смотреть на себя со стороны. На то, какой стала. Рвусь к близости после сцены драки, раздвигаю ноги перед городским парнем, который разбил сердце. Не ожидала от самой себя всего... всего вот этого. Особенно с учетом одного из правил, которое собиралась обозначить мужчине при примирении: никакого интима до брака. Ага... звучит абсурдно. Сама сломалась, не успев мы и в отношения вступить, не то что кольцами обменяться. Поистине весело. Я бы даже сказала: сквирто-взрывательно. Если вы понимаете, о чем речь...
Мне известно, какой трюк провернул Флойд. Читала ведь те статьи про виды физического акта. Однако не знала, что они не лживые. Что это возможно. Что мое тело способно проживать настолько яркий опыт. Было, отчасти, страшно. На мгновение подумала о другом, запереживала, что что-то идет не так. Но он убедил: все нормально, ничего страшного. И я сразу поверила, пусть и смущенно, душа успокоилась. Флойд... он умеет обернуть ситуацию в утешительное русло.
И, вместе с тем, умеет внести фатальный раздрай.
Из-за него ты бесконечно крутишься на Американских горках. То взлеты, то падения, то крутые повороты. И вот, чего я испугалась сильнее всего... Видимо, он прав: та эмоциональная бездумная Френсис — настоящая Френсис. Мне вполне подходит такой тип связи, если ссоры не будут протекать изо дня в день, если всплески будут строиться не на ругани, а на удовольствии, слете катушек, внезапных горячих поцелуях. Просто я боюсь это признать... Совсем развращусь, обернусь какой-то... в край раскованной женщиной. Но это ведь не плохо, да? Это только с ним, с другими не хочу, не смогу, представлять противно, не получится.
Что, если я не очень приличная? Что, если мои границы шире? Что, если внутри живет какой-то... чертик? И демон внутри Флойда так желанно приглашает его выйти наружу... Выманивает поиграться. Каковы мои пределы с мужчиной и есть ли они в принципе? Я что, такими темпами когда-то дойду до ношения стрингов и использования... жужжащих машинок? Это же срам!
Нет, точно нет. Мой максимум — миссионерская поза, куни и... минет.
Интересно, член Флойда вкусный?...
Френсис, заткнись наконец! Ты реально идиотка?!
Вы видите? Вот, что он творит: заставляет задумываться о вульгарном и пошлом. Не познакомься мы, никогда бы и не узнала о данной части нутра. Парень делает меня смелой, конкретно соблазняет на грехи — но сердце от этого стучит бешено-блаженно, его тьма лакомая, подсаживает на зависимость, есть стойкое ощущение, что без нее долго не протяну. Даже если, предположим, начну встречаться с каким-то посторонним парнем, нежным, размеренным... мне всегда будет не хватать того адреналина, прочее не доставит удовольствия. Я уже попробовала, и теперь не отделаться.
Около пяти месяцев назад о городе голова знала мало: люди носят худи — Сралля читал лекции, как ужасна не белая одежда, перечислял гардероб грешников, их косметические средства и натравливал против, — есть темнокожие люди, но они нечисты априори, существуют машины и электричество.
А сегодня ночью я сама полезла в штаны мужчины, скользила по члену и кончила дважды, будучи в коротком облегающем платье. И мужчина этот, к тому же, серийный убийца.
Потрясающе, Френсис, реально «вау», ты такая адекватная, не зря двадцать лет молилась.
Я не имею в виду, что мне следует прислушиваться к правилам секты до сих пор — нет, не следует. Но я говорю о том, что с Флойдом у меня нет никаких рамок, и окунаться в это без подготовки, без размеренности... чересчур. Конечно, испугалась. Сбежала от него. Не пыталась ранить, просто запуталась и впала в дикую уязвимость. Еще и тупая гребаная сука Стелла нарисовалась...
Я сперва ее задушила бы, а потом его. Она видела член моего парня. Нет, нормально? Он был внутри нее. Сделал ей хорошо, мать вашу, блин!
Им обоим пришел бы конец, если бы не новость о строительстве. Потому что Стелле Флойд дом не строил. И никому другому. Только мне. Я, признаться... в шоке. И очень сомневаюсь. Не то чтобы нет веры в способности мужчины... но, серьезно, без обид: он порой зависал над полкой с часами и очками, не часто, раз в неделю, и все же выбирал, что ему носить в следующие разы, прошлые аксессуары приелись. Одежду в химчистку. Кое-как уговорила стираться самому, сушилкой практически учила пользоваться, хотя сама ее видела впервые. Порой недоумевала, зачем у него есть машинка, если он на ней кнопки тыкает нерешительно. К мусору брезгливо прикасался. К грязной посуде тоже. И это я еще не упомянула разные лосьоны после бритья. Ножничками изящными ногти на руках обстригает. Черт, да у него в шкафу около двадцати парфюмов! И этот человек реально сам возвел жилище?
Однако, стоит отметить: за полтора месяца его стиль жизни нехило изменился. Ухаживает за собой также хорошо, но недолго. Очки одни на столике лежат. Стирался сам. Белье с сушилки снимал вовремя. К слову... трусов там не наблюдалось... Флойд их вообще носит?
Я не хочу знать ответ.
Мне не нужно размышлять о том, что под его штанами сразу находится член. Мне действительно не нужно.
Однажды увидела, как парень моет полы в квартире: не показушно, я не покидала комнату с утра в выходные, отсыпалась, а две недели назад вышла и застала его с тряпкой в руках. На коленях... без футболки...
Хватит уже, Френсис, ты конкретно озабоченная насчет этого мужчины.
Абсолютно не ведаю, что со мной. Иногда накрывает при виде него: в животе узлы завязываются, белье намокает, к щекам приливает жар. Прежде интима совсем не хотелось, двадцать лет жила с ненавистью к близости. С Флойдом... с ним иначе. Я пока не разобралась, как это называется.
Регулярное изнасилование вдолбило в мозг, что секс не может быть приятен. В городе все твердят об обратном. Интернет тоже талдычит, как приятен сей процесс, если подходить к нему правильно. Пальцы Флойда внутри меня проворачивают фантастические вещи, но я не уверена в том, что вынесу его длину. Она же толще и тверже — есть множество опасений. Конечно, после свадьбы наберусь храбрости. Вот только существует загвоздка: если бы мужчина каким-то чудом возжелал потащить нас заключать брак завтра... я бы отказалась. Вступить в отношения — да, рискну. А обменяться кольцами с убийцей, который нанес сердцу колоссальный вред... совершенно не готова. Он не доказал, что мы не обречены. Необходимо время, дабы совершить столь значительный шаг. Потому запутана: как-то странно откладывать секс на года два, пока не поженимся, и, при том, замуж сейчас не пойду. Душа просит какого-то выхода из данного бардака, компромисса. Может, Флойд сориентирует... Я не в курсе. Мы попробуем обсудить. Хочу от него того, чего не в силах сформулировать, и поэтому разочаровываюсь в себе.
Кажется, если мужчина услышит настолько странное условие, передумает встречаться. Я нервничаю. Подчеркивала, что выдвинутые правила будут нацелены на мою защиту, но отказ в полноценном сближении сильно обделит его. Он вполне себе способен не согласиться, а здесь я не такая волевая. Голову опущу и кивну, лягу под него вопреки установкам. Не во всем окрепла. Мужчин как-никак обязательно удовлетворять. Попрошу лишь не кусать. Отец так делал, и тот ублюдок в мотеле: впиваются зубами до гематом. Да, дальнобойщик не трахал, и все же представлял, что трахает, потому и пометил. Понимаю, так им требуется. Тем не менее... это больно. Есть ли вероятность, что Флойд пойдет на уступки? Наши касания руками, его касания ртом — другое. Когда дело перетекает к сексу, противоположный пол забывается, стервенеет.
Еще попытаюсь сказать о позе... Половые действия строго на четвереньках происходят. Так отец ставил. А я бы... мне было бы лучше видеть лицо Флойда. Это возможно? Надеюсь, парень подскажет. Если нет, то нет. Потерплю.
Мне страшно сходиться с ним и по этой причине: пока мы порознь, я имею большее право носом вертеть. Будучи вместе, придется снова мучиться, подстраиваться, искать договоренности. Уже не хлопнешь дверью, не развернешься — детское поведение. Флойд обещает исправиться, конечно. Так или иначе, кто гарантирует правдивость его клятв? Не исключено, что мужчина банально расслабится, заполучив меня вновь. Я не говорю о напряжении, ему и должно стать спокойно. Но вдруг... вдруг он элементарно забьет на сказанное? Здесь нереально судить. Флойд, повторюсь, не доказал. Утянет в сети снова, а я начну в них вертеться, не выбираясь намеренно: дала ведь слово, что мы помирились, что бороться за нас буду. Нельзя просто кинуть это и уйти.
Мне очень жаль Альму. Они с Морисом не находят баланс. Парень любит ее, однако любит странно. Совершенствоваться не готов. Как это больно — человек божится, что завязал с убийствами, а позже узнается о новых трупах от его рук. Он вел себя так ни единожды, и Альма прощает. У нее свое видение, касательно смертей. Девушка против насилия, но более снисходительна, когда оно все таки вершится. Мы говорили об этом при личной встрече. Ей не нравится самосуд. И в то же время, когда слышит истории о злодеяниях тех нелюдей, мало-помалу считает расправу справедливой. Потому и не разошлась с Морисом до сих пор. Частично принимает.
У меня так не получается. Я с огромным трудом смирилась с прошлым мужчины, нашла объяснения, устаканила жестокость. Но это все равно ужасно. Если посмеет выкинуть подобное вновь, разорву связь мгновенно.
Он выкосил мою родню, пусть они и являлись плохими людьми, а я с ним целуюсь. Ну, круто, да? Мило и умно.
Нам обоим непросто. Флойду пришлось научиться жить с открытой душой, снять маски, сменить род деятельности, довериться и сломать былой характер. Мне было необходимо простить его за грубость, за сцену в шахматном клубе, переварить убийства, принять парня таким, каким он являлся и каким является. Мы проделали огромный путь ради любви, и я бы очень хотела заглянуть в будущее, чтобы узнать, не пошли ли труды насмарку. Потому что мечта такова: прожить с данным человеком до старости, бок о бок, всю жизнь. Может, наивно, но это искренне.
Я знаю, кто такой Флойд Маккастер, и я согласна попробовать с ним снова, никогда не упрекая и не возвращаясь к прошлому. Он нужен и любим, вопреки всей боли. Лучше буду несчастной с ним, чем несчастливой без него — вот, как считает неопытное сердце. Разумно ли меня винить?
Мы поговорим вечером, а сейчас я вынуждена стащить себя с постели, заправить ее повторно и спуститься на ресепшен. Отметиться, что пришла на работу, хотя и не уходила. Сотрудник года, не иначе.
Я вешаю черный шоппер на плечо и тихо выхожу в коридор, где несколько часов назад развернулась щемящая сцена. Иду к лифту, тупясь в пол, нервничаю, не застукают ли. Слаба во лжи, поэтому буду бекать и мекать, если кто-то выше спросит в лоб, какого хрена я тут разгуливаю не в форме, и точно ли не нарушала порядки.
Вот только... похоже, нарушала. Мое сердце теряет биение при виде полиции и внезапного голоса:
— Френсис, живо сюда!
Вышестоящее лицо отеля, женщина в строгой юбке-карандаш и синей шелковой блузке, фактически извергает искры из глаз. Она заметила меня моментально, ведь в холле нет людей. И я вижу, как двое служителей закона держат руки на ремне, ниже голубых рубашек со значками. Таращатся, словно кого-то убила.
Это... это точно меня зовут?
А чего... чего я натворила?...
Слюна застревает в горле, ноги превращаются в вату, когда миную дистанцию от лифта до ресепшен...
Клинт.
Флойд избил его, и мне предъявят обвинения?
Сколько дают за тяжкие телесные? Как долго сидеть в тюрьме? Или находиться на исправительных работах?... А можно... можно просто извиниться?... Я хорошо прошу прощения...
Замдиректора вдруг дергает меня за локоть, отчего запинаюсь в воздухе — ей не понравилась медлительность. Душа покидает тело от стресса. Я сжимаю челюсть и свожу брови, пытаясь выдать недовольство в акт защиты, но им плевать. То, что слышу дальше, окончательно лишает дара речи.
— Мисс Гвинерра, для чего Вы украли черепаху из номера? — вздыхает пузатый полицейский грубым тоном, склонив голову, — Вы осознаете размер правонарушения?
Я раскрываю рот и вылупляю глаза, пока шатенка под боком дергает ногой, стуча черным каблуком по кафелю. Ее губы плотно сжаты в линии. Немудрено... у лучшего отеля Нью-Хейвена вдруг портится репутация... Но это не то, чего я добивалась. Признаться... признаться и вовсе не понимаю, почему и в чем виновата...
— Я... — ежусь и понижаю голос, как в секте, это давление буквально выбивает из колеи, они выше по статусу, им язвить нежелательно, — Эм, это не было кражей. Всего лишь... спасла. Она заползла в номер как-то, нам приказано прибираться, но не отнесу же я ее в мусорку...
— Вы принимали вещества? — с укором фыркает второй мужчина, скорее парень, молодой и дерзкий напарник, невысокий брюнет, — Что Вы несете?
— Ты положила ее в эту долбаную сумку в коридоре, мы видели по камерам, — шипит Сандра, попадая каплей слюны на щеку, — Что, черт возьми, в твоих тупых мозгах?!
— Это она?! — вопит кто-то позади, и я дергаюсь, встречаясь с бабушкой, которая заходит в отель с улицы, мелко перебирая тапочками, ее спина сильно согнута, комплекция средняя, морщин на злобной физиономии не счесть, — Ты, воровка, стыбзила мою Клаву?!
Блин блинский... а я ведь сейчас зареву.
Протираю глаза пальцами, чуть давя на веки, будто стремясь вернуть слабую влагу обратно. Дышу грузно и банально... банально не ведаю, что им всем ответить. Ничегошеньки не соображаю. Раскладываю ситуацию по порядку, молниеносно, за пару секунд, принуждаю мозг. Люди держат в качестве питомцев не только котят, собак и альпак. Черепах тоже. Заработалась и не смекнула, глупо себя проявила. Пожилая дама огорчена. Начальница разъярена. Полиция насторожена, считает меня наркоманкой. Все их чувства оправданы, небезосновательны. Инцидент действительно максимально странный. Четверо человек ожидают внятных оправданий безрассудного поведения, а я молчу. Что сказать? Объяснить про секту? Как в мире адаптируюсь постепенно? Кому это надо?
— Я верну ее, хорошо? Она дома, в безопасности, — бормочу, смачивая сухие губы, приподнимая плечи, — Извините, получилось некрасиво, я серьезно не хотела...
— Возвращай хозяйке животное и собирай, нахрен, шмотки, — выплевывает Сандра, и я задираю на нее расширенный взгляд, — Ты здесь больше не работаешь, дура тупая.
Не работаешь.
Не работаешь, не работаешь, не работаешь, не работаешь.
Я устроилась сюда с огромным трудом и настырными молитвами. Помню, как искала вакансии, вникала в сей процесс, ходила по разным местам, получала категоричные отказы и кое-как попала в это место. Сандра тоже поначалу головой помотала, но убеждения о том, как превосходно справляюсь с уборкой, вынудили поддаться.
Меня уже не возьмут в другой отель. Обскакала половину гостиниц. Не подхожу без образования, что логично.
Останусь без возможности зарабатывать.
Снова с пустыми карманами.
Опять в зависимом положении.
Это кошмарный провал.
Собираюсь что-то мяукать под ворчания старухи, требования вернуть зверушку и заплатить компенсацию за моральный ущерб. Но Сандра отворачивается, показывая: диалог закончен. Борзый полицейский сразу под локоть подхватывает и чеканит:
— Сперва изымем черепаху, а затем поедем в отделение. Сдашь анализы на наркотики. Оформим дело, чтобы после всех юридических судебных процессов ты получила наказание, миссис Рид настроена подавать иск.
Я свожу брови и кусаю губу, дабы проконтролировать эмоции — успешно. Порыдаю потом. Оставлю слезы для себя, ими все равно делу не поможешь, к тому же стыдно истерить перед чужими. Пузатый мужчина шурует позади, пока молодой выходит со мной на солнечную улицу. Сине-белая машина с мигалкой припаркована совсем рядом, около бордюра, втиснута меж соседними авто. Стажер кое-как открывает дверь и пихает меня внутрь, возомнив себя Богом. Плюхаюсь на черную гладкую нагретую обивку. Духота в салоне подавляет. Склоняю голову, пальцами зарываюсь в волосах и заставляю легкие функционировать. Вы никогда не можете быть готовыми к неожиданному задержанию и обещаниям навесить срок. Я стараюсь справиться с этим достойно, однако слишком напугана, по вине чего удерживать слезы трудно.
Флойд-то как разочаруется...
Херню сплошную наворотила. Теперь к нему в квартиру вломятся люди в форме. Как минимум, невежливо привела в дом чужих. Как максимум, оказалась безнадежной тупицей.
Диктую адрес и, пока едем, пока молчаливо получаю упреки, все думаю про мнение парня о правопорядке. Флойд не согласен со справедливостью суда. И я, на примере происходящего, понимаю его больше прежнего. Нет, естественно, назначить мне приговор — правильно. Но обращаться так бессердечно... Я же не злодейка. Не сопротивляюсь, мягка, каюсь. Им следовало бы общаться уважительнее, полагаю...
Бля, а если я убила Клаву?
Она же там некормленная. Ползает под кроватью... об стену, возможно, лбом бьется... Шею свернула случайно. Заболела, и от ангины окочурилась.
За убийство человека дают минимум восемь лет, выясняла. А за черепаху? Столько же? Тут «простите» реально не поможет...
Или заболтать полицейских, написать Альме и попросить купить новую Клаву? Подменить... Кто заметит? Все Клавы на одно лицо. Я в Пинтересте видела. Их фиг отличишь. Зеленая и зеленая. Пусть попробуют доказать, что это не та. Какие будут доводы?
Я достаю телефон из сумочки и открываю диалог с девушкой. Наскоро печатаю заледеневшими пальцами:
Кому: Моя Подруга.
«Привет. Я еду в полицейской машине, потому что украла черепаху. Может, она умерла. Купи новую, среднего размера, с полностью темно-зеленым панцирем, подстриги ей ногти, у прошлой были короткие, вдруг у новой длинные. Отправляю фото Клавы, возьми такую же. Быстрее привези в квартиру, только спрячь ее в сумке. Нужно подменить незаметно. Спасибо. Я твоя должница».
Альма читает сообщение и просматривает фотографию молниеносно. Не отвечает. Висит в диалоге. Уши режет от гнета мужчин на передних сиденьях. Они никак не угомонятся.
От кого: Моя Подруга.
«Полчаса и буду. Потяни время. Ты ахуительно интересная женщина, Френсис, я твоя фанатка».
Спасибо... Просто спасибо, что ты есть.
Авто тормозит у дома. Мужчины выходят, выпроваживая и меня. Что ж... потянуть время? Пора впервые опробовать, какова профессия актрисы.
— Ну? Поторапливайся, — бросает урод, вновь пихая меня в плечо.
Отлично. Подсобил. Намеренно спотыкаюсь и падаю вперед. Асфальт встречает колени грубостью, джинсы рвутся, но, ладно, это того стоит. Зато не окажусь в тюрьме. Наверное.
Мне в целом не привыкать к горячей земле. В этот раз хотя бы в кроссовках.
Полицейские заминаются позади, и я простанываю, чтобы следом проскулить:
— Кажется... запястье... Ох, как же оно болит...
Браво. Оскар в студию. Серьезно, нет ничего хуже выдвинутого.
Я откидываюсь на пятки и хватаюсь за руку, а после намеренно пищу, будто кость сломана. Гримасничаю, как Мяу при виде Флойда при знакомстве. Они, похоже, растеряны. Обходят меня, встают спереди, изучают картину, отчего придаю ладони висящий вид. Вкладываю всю себя в реалистичность зрелища. Вот-вот слезу пущу и внутренне радуюсь, когда молодой напарник косится на старшего и бубнит:
— В больницу везти?...
Ура! Альма успеет притащить объект, все разрешится мирно. Я никогда в жизни не представила бы, что возликую от госпитализации. Но судьба — та еще дрянь.
— Скорее, вызовите скорую! — хныкаю, задрав нос, — Вы сломали мне...
— Она придуривается, — устало выдыхает мужик, и душа покидает туловище, — Не ведись в следующий раз. Вот тебе урок. Запоминай.
Он подходит в два шага и резко дергает меня за «травмированную» руку, отчего взвизгиваю, словно поросенок. Планирую вырвать ладонь, однако полицейский сжимает запястье, щупая и строго заключая:
— Здорова. Давай. Шагай. Нам с этой гребаной черепахой сколько возиться? Дел что ли не имеем?!
Я зажмуриваюсь и сильно закусываю внутреннюю сторону щеки, принимая поражение. Оно оседает горечью на языке. Единственное, на что надеюсь — Клава все же жива, зря подстраховываюсь. Просто, опять же... я без понятия, сколько живут черепахи в условиях голода. Забыла о ней и в гроб залезу, если все-таки погубила живую душу. Однако на данном моменте меня сильнее волнует собственное будущее, это стыдно, но честно.
Расстояние до квартиры преодолевается быстро: мужчины принуждают шевелиться со скоростью света. Я прикладываю ключ к домофону, потом мы заходим в лифт, и через полминуты стоим у входной двери. Вставляю ключ: жаль, на связке он всего один, так бы прикинулась, что запуталась. Проворачиваю замок и пристыжено миную порог, снимаю обувь, шоппер скидываю, прежде чем уловить... Флойда, который вертит головой, сидя на диване, впадает в секундный шок, анализирует мои эмоции, а затем напрягается и резко встает с обивки, огибая мебель тяжелыми шагами. Я рот не успеваю открыть, как он без предупреждения уверенно вытягивает меня из лап мужчины, за спину свою ставит в каком-то диком инстинкте защищать, и громыхает хрипом:
— Вы зачем ее трогает и что забыли на частной территории?
Я бесшумно дышу рывками и виновато утыкаю лоб в его широкую спину, слегка утешаясь от заведенного предплечья. Он гладит мою талию ладонью. Продолжает оберегать, и сейчас, от этой заботы, я без преувеличения близка к подваленному плачу. Скучала сильно, ко всему прочему. Мы ночью были так близки, а потом так нехорошо расстались. Мозг запутался и испугался, но сердце скулило в объятия упасть, избавиться от уязвимости, обрести надежность, заверения. Я ведь правда его люблю. Неимоверно.
— А Вы кто вообще? — чуть менее смело заявляет старший, все еще звучит надменно, однако сбавил решимость.
Да, разумеется, обижать девушку легче, чем вот этого накаченного дядю.
— Собственник квартиры, — отрезает в ответ, — Я вопрос повторю, раз с первого раза не услышали: какое право вы имеете касаться этой девушки и заходить в наш дом без приглашения?
Как ему не страшно? Тоже за решетку захотел? Вдвоем камеру поделим? Романтично... не поспоришь. «Вместе навсегда» — горячо загадывала. Следовало формировать запросы во Вселенную корректнее.
— Эта девушка, — брюнет не искореняет борзость, — Украла черепаху из номера отеля. Нас вызывают посреди белого дня разбираться с полоумной, которая бабушек обносит. Так что принесите животное и не мешайте порядку действовать. Поедем брать анализы на запрещенные вещества: уж слишком неадекватные вещи говорит Ваша дама. Считает свое правонарушение нормальным, мол, увидела зверюшку и сочла, что она случайно заползла, стояла перед сложным выбором: в мусорку выкинуть или спасти. Это статья сто пятьдесят восемь уголовного кодекса. Сейчас Вы препятствуете полиции.
Занавес.
Это уму непостижимо, какая я дура. Вот только закидать себя камнями не выходит, отвлекаюсь. Флойд без колебаний выдает жесткий ответ, ставя акценты на самых важных аспектах. Гравирует без заминок:
— Статья сто пятьдесят восемь уголовного кодекса — это тайное хищение чужого имущества, совершённое с прямым умыслом и корыстной целью. В каком месте здесь прямой умысел на хищение? Девушка видела черепаху в номере отеля, где она убирается каждый день, и добросовестно полагала, что животное забрело туда случайно. Взяла его, чтобы не дать погибнуть. Это ошибка в объекте — она не осознавала, что черепаха принадлежит кому-то конкретному, и уж точно не имела корыстной цели обратить её в свою пользу или продать.
Отсутствие корыстной цели и прямого умысла на противоправное безвозмездное изъятие чужого имущества — это прямое отсутствие субъективной стороны состава преступления по озвученной статье. Без неё нет кражи. Пленум Верховного Суда это подтверждает десятилетиями: нет корыстного мотива — нет хищения. Поэтому в действиях этой девушки отсутствует состав преступления — основание по пункту два части первой статьи двадцать четыре уголовно-процессуального кодекса. Возбуждать дело нечем. Проводить обыск или изъятие без судебного решения запрещено. Вы сейчас без постановления суда или без согласия хозяйки на добровольную выдачу лезете в квартиру — это уже превышение должностных полномочий с незаконным проникновением в жилище, статья сто тридцать девять уголовного кодекса и статья двести восемьдесят шесть. Так что мы отдаем вам черепаху по доброте душевной, а позже я звоню в прокуратуру и пишу заявление по вашим действиям. Либо оформляете отказ в возбуждении дела за отсутствием состава, либо продолжаем по полной программе — с жалобами, судами и вашим дисциплинарным производством. Выбор за вами.
Я сейчас кончу.
Извините, пожалуйста... Просто не знаю, как иначе описать это... вот это. Пожалуй, он не делал ничего более сексуального прежде. Я никогда не слышала чего-то настолько яро будоражащего, несмотря на то, что Флойд бесконечно вызывает жар.
Вероятно, у меня больная башка. Но... вы бы не кончили на моем месте? Хотя, нет, не кончайте. Ревную.
Полицейские обильно глотают. Молчат секунд десять, перебирают в черепе варианты ответной атаки. Не находят. В итоге старший произносит зажато:
— Принесите, пожалуйста, черепаху. И простите за доставленные неудобства. Никаких претензий к вам не имеем, оформляем отказ в возбуждении процесса.
Лишь бы она не оказалась мертвой.
Я разворачиваюсь и наспех шагаю в спальню, где оседаю на пол и заглядываю под кровать. Почти отпрыгиваю от эффекта неожиданности: встречаюсь с Клавой лицом к лицу. Она чавкает моим носком.
Небеса, спасибо Вам, я искренне благодарна.
Пишу Альме «отбой» с темпом метеора. Вытаскиваю животное, которое хвост прячет, и смущенно возвращаюсь в гостиную. Туплюсь вниз, становлюсь у Флойда под боком и протягиваю зверя. Мужчина... поджимает губы, прослеживая действие. Будто вот-вот рассмеется. Не по-злому. Но его действительно почти кроет приступ хохота. Суровое выражение сохранять сложно.
Полицейские извиняются снова, после чего покидают квартиру. Повисает неловкая пауза. Щелчок двери сразу вызывает мою непроизвольную реакцию наконец полноценно скрыться от стыда. Обвиваю талию и перекатываюсь с пятки на носок, тараня стеклянными глазами пол, мечтая залезть под стол, где-то спрятаться. Флойд стоит рядом. Так близко, что я чувствую, как его тепло медленно просачивается сквозь мою тонкую белую футболку, подобно солнцу сквозь старое оконное стекло. До сих пор обнимаю себя, будто пытаюсь удержать внутри всё то, что вот-вот развалится на части: позор, страх, облегчение, которое почему-то тоже болит. Хочу прижаться к мужчине, но понимаю, что разревусь, если сдвинусь с мертвой точки. Уйма стресса. К тому же всю ночь не спала. Мозг расплющен.
— Френсис, — тихо произносит он, чертовски бережно, не сводя взгляд с моего профиля.
Я лишь коротко мотаю головой, желая избежать неловкого диалога. Говорить о назойливой теме, гудящей в груди, больно. Глупая девочка из секты считала, что акклиматизировалась в городе, а по итогу вновь выдала свою базу. И работы лишилась. Все порушилось. Кажется, сегодня я излишне накручена и плаксива, однако это то, о чем и упоминала ранее: у меня ранимая душа. Терплю, а потом вырывается. Полтора месяца держалась. За последние сутки произошло множество импульсивных вещей, с которыми, как мы видим, не особо справляюсь, перегружена.
— Френсис, не дрожи, пожалуйста, — шепчет он на неровном выдохе, — Я не знаю, могу ли подойти и обнять тебя, после... после вчерашнего. Я не знаю, что делать, и мне невыносимо стоять без действий...
— Я такая безнадежная, — всхлипываю невпопад горестным надрывом, перебивая и сжимаясь еще сильнее, по вине чего он аж вздрагивает и мечется глазами по хлынувшим слезам, — Конченая дебилка. Думала, что освоилась в этой жизни, но снова облажалась...
— Кошечка, ты не облажалась, — его скачущие протестующие буквы пронзают воздух, а ноги делают непроизвольный шаг навстречу, между нами всего сантиметров десять, — И ты не безнадежная. Не надо так думать, я тебя прошу.
Я отвожу голову, кусаю нижнюю губу и порывисто хныкаю:
— Меня уволили.
Каждый мой раздирающий звук воспринимается им пыткой.
— Хорошо, — молниеносно отзывается со всей любовью мира, — Хорошо, это прекрасно. Они не заслуживали тебя. Потеряли самого доброго и светлого человека, который не пройдет мимо потерянной зверушки — и ладно, поделом, ты ничего не потеряла, — мои внутренности оборачиваются невидимым теплым покрывалом, трясусь отчетливее, без фальши, а Флойд отчаянно наслаивает, — Больше не нужно мучиться, вставать рано, кого-то обслуживать...
Он не понимает. Совсем. И все же от его любви теплее. Кое-как не кидаюсь в дикий плач идентичный проливному дождю.
— Это единственная работа, куда меня взяли без образования. Я больше нигде не нужна. Снова останусь без денег...
— У тебя есть два миллиона долларов на карте, — ошарашивает, я вылупляю мокрые глаза и медленно поворачиваюсь к нему, осторожно оглядывая горящее эмоциями лицо, — Ты богаче любой твари, которая посмела обращаться с тобой грубо сегодня. И я положу еще пару-тройку миллионов попозже, а потом еще — средства не кончатся. Ты можешь распоряжаться ими, как душе угодно, я ведь говорил, они полностью твои. Получай образование, либо просто бери от жизни все без забот — пожалуйста, просто делай это, Френсис, не надо упахиваться за гроши. Я тебя люб...
Парень осекается на полуслове. Вкатывает непослушные губы в рот и прикладывает подрагивающую ладонь в глазам, опуская голову. Ему непреодолимо тяжело. Терпеть разлуку. Неизвестность. Любить в одного, как уверен.
Но это неправда.
Меня ломает окончательно. Высоким трещащим тоном. На необъятном прорвавшемся рыдании:
— И я тебя люблю. Очень-очень! — эти слоги едва слетаю с уст, а мир их не выносит, лопается, потому что вдобавок к признанию мои ступни минуют расстояние, а тело врезается в его торс, пальцы хватаются за футболку.
Он убирает ладонь с глаз и переводит взгляд вниз, совершенно не моргая и не колыхаясь, не дыша, будто обдумывая, не послышалось ли ему, однако буквы фактически разбомбили квартиру, здесь не ошибиться. Я часто хлопаю вымокшими ресницами, держусь за черную ткань, распадаясь от родного тепла, от тоски, и вторю невпопад:
— Я тебя люблю. Я все полтора месяца не расставаться с тобой планировала, а размышляла, как тебя простить, пыталась понять, пыталась, я пыталась, я, я просто тебя люблю и не могу иначе, потому пыталась, — его голубой пигмент неизменно прикован к моему уничтоженному виду, и я замечаю, как любимые глаза стекленеют, беспорядочные локоны волос спадают на лоб, пухлые губы подвергаются жжению от зубов, отчего твержу и твержу, шмыгая носом, — Я в любом случае планировала сегодня тебе это сказать, простить тебя, потому что я тебя прощаю, — по его щеке скатывается слеза, дыхание учащается, грудная клетка трепещет, — Ты просто ворвался, и я испугалась, надо было чуток подумать, но я знала, что прощу тебя, еще с того разговора на кухне, это было невероятно тяжело, конечно, я думала много и долго...
Монолог обрывается, когда Флойд фактически сшибает меня, подхватывая на руки. Его молотит. Все хаотично: парень движется куда-то, стремясь унести нас подальше от выхода, так, чтобы не передумала, не сбежала, и я ною шумнее, как только он валит меня на кровать, забирается сверху и не целует, а обнимает, просовывает предплечья под спину, тыкается лбом в грудь и выпускает случайный истошный всхлип, всего один, однако этого хватает для убийства сердца.
Я метаю глаза к макушке мужчины и хныкаю во все горло, ведь его плечи подпрыгивают от беззвучного плача. Моя футболка намокает, он оттуда не отрывается, попутно беря меня за ладонь и прикладывая ее к своим волосам, безмолвно умоляя их перебирать, одновременно с тем переплетая свои дрожащие пальцы с моей свободной рукой.
Его шелковистые локоны скользят между касаниями, я трогаю пряди так, будто пытаюсь выловить из них всю ту боль, которую парень носил в себе. Он ощущается, как дом во время землетрясения: стены ещё стоят, но трещины уже побежали по штукатурке, и через них теперь сочится всё то, что он обычно маскировал за спокойным голосом и твёрдой спиной. Я прижимаю его голову сильнее к себе, будто могу согреть целиком под кожей. Дыхание Флойда бьется об меня короткими, горячими толчками, словно он задыхается не от воздуха, а от количества чувств, которые вдруг разом вырвались наружу — я испытываю то же самое, абсолютно, точь-в-точь. Признание — и плотина рухнула. Теперь вода идёт сплошным потоком, и мы тонем в ней вместе.
— Прости меня, пожалуйста, — испугано и сыро отстукивает он, — Я так больше никогда не буду. Обещаю, никогда. Ты правда... правда останешься?
Мои губы стукаются друг об друга из-за тремора. Я смещаю ладонь с волос на щеку и выпрашиваю его поддаться касанию, посмотреть на меня, тяну лицо, но Флойд не слушается, задерживается там, работает с бешеными легкими, усиленно старается не плакать, стесняется или стыдится — в чем-в чем, а в последнем чувстве мы очень похожи. Я настаиваю: робко и требовательно, совместно. Желудок падает, как только парень подчиняется — знала, что погибну от предстоящей картины, и все же не подготовилась. Его красные красивые глаза наливаются тревогой и преданностью. Припухшая кожа липкая от влаги — но и так она самая лучшая.
— Я тебя простила, — обозначаю снова, хныкая, но Флойд не верит, не привык к информации, — Занималась тем, чтобы потом не припоминать тебе проступок, я не хочу тебя ранить, не хочу шагать назад, я хочу шагать с тобой вперед, вместе. Но... но есть условия. Ты, возможно, их не примешь. Поэтому, да, я останусь. Вопрос в том, что можешь не остаться ты...
Он практически бросается вперед с целью прижаться к моим губам, уже кладет руку рядом с виском, собирается вовлечь в самый доказательный контакт. Тем не менее я чудом успеваю протиснуть между нами ладонь и прижать ее к его рту. Флойд окунается в пущую потерянность, отчего тороплюсь объяснить через всхлипы:
— Поцелуемся, если тебе подойдут мои правила и просьбы, я все расскажу, когда успокоимся.
Брови парня сводятся. Глаза до сих пор пылают тотальным неведением. Я плавно убираю ладонь и мигом теряю кислород: он попросту топчет наставление, без колебаний впиваясь в губы скулящей лаской.
Это не поцелуй в привычном смысле. Скорее атомный взрыв, беспорядочное столкновение, выписываемая тоска и благодарность. Его жар, пропитанный привкусом общих слез, потрошит последние капли здравого, поэтому судорожно откликаюсь взаимностью и ловлю раздробленный стон. Флойд не завоевывает, он лишь говорит движениям о потребности. Мужчина недолго увлекается нами, опасаясь перегнуть, а потом отдаляется с глухим звуком разъединения на миллиметр и мотает носом, неровно заявляя:
— Мне подходят твои правила. Любые. Значит, я уже могу быть с тобой ближе, ты разрешила, — напоминает или подчеркивает, редко похныкивая.
Нахал. Но любимый.
Я прикрываю веки, ощущая, как мы оба постепенно сбавляем уровень горя, и даже разбито усмехаюсь от чуткой клятвы:
— Купить слона или выводок черепах, посадить дерево или научиться готовить — плевать. Покажи пальцем, я согласен на все, устрою.
— Там... немного сложнее, — вяло шепчу.
Он лишь снова прижимается к моим губам, но в разы нежнее, внимательно чмокает. Поглощенно обещает:
— Я люблю тебя. Я очень счастлив. Без разницы, какая цена у твоих условий, ведь ты бесценна. Поэтому не волнуйся, прошу. Никогда больше не волнуйся в плохом ключе, я не заставлю.
Я распахиваю ресницы и натыкаюсь на чистейшую искренность. Вот как без этого жить? Как жить без него? Нереально.
Мы еще долго лежим впритык, переплетенные, подобно двум мокрым от дождя деревьям, которые случайно выросли слишком близко и теперь уже не способны разойтись. И кажется, что в этой прохладной спальне, пропахшей солью слёз, впервые за долгое время стало тихо по-настоящему. Не страшно-тихо. А спокойно-тихо. Как после бури, шторма или торнадо — блаженный покой.
И только одна кошечка прерывает создавшуюся гладь, когда скрипит дверью, протискивается в щель, прыгает на кровать и удивленно произносит:
— Мяу?