Спаси меня грехом

Флойд

Я стал призраком для Френсис. Не тем, которого пугаются, а тем, о существовании которого не знают. Она совсем не смотрит на меня, проходит мимо и погружена в отдельную жизнь. Знаю, что об этом мы и договаривались... но мне страшно. Я боюсь, что это никогда не изменится. Что тот маленький огонек надежды наивен. Он тухнет с каждым днем, отчего не знаю, куда себя деть.

В то утро, после условий и обещаний, девушка просто встала из-за стола и ушла в спальню. Я не сдвинулся с места, что стоило титанических усилий — проводил любимый силуэт взглядом, а потом пытался привыкнуть к тишине и к тому, какая она удушающая. Не смог. До сих пор не приспособился. Прошло две недели мучительного молчания. Впереди еще столько же или в три раза больше. Неизвестность ужасает, однако я понимаю, что так, в какой-то мере, лучше. Пока Френсис думает, у меня есть время побыть с ней под одной крышей. Она все равно уйдет, не примет решение попробовать простить — слишком много дерьма натворил, глупо было бы ожидать желание находиться рядом, об ответных чувствах уже и не мечтаю. В ее мире я давно не человек, а фатальная ошибка. Потому впитываю все отведенные мгновения перед концом, даже если девушка не замечает, что мы живем вместе.

Я бы предпочел, чтобы она ежедневно меня избивала, нежели полностью игнорировала, принимал бы удар за ударом с благодарностью. Равнодушие — самая невыносимая пытка.

Это жалко, но мои действия стали одновременно осторожными и шумными. Всячески старался занимать меньше пространства с целью не беспокоить, но вчера сломался. Разбил кружку, подобно сопливому подростку. Она выскользнула неслучайно. Нет. Выпустил из пальцев нарочно, прямо на ногу, когда Френсис пошла в ванную. Зашипел, чтобы точно обратила внимание. Я не прошу разговоров, я умоляю хотя бы об одном взгляде — честно, на утешения не напрашиваюсь ни в коем случае, пусть только посмотрит разок. Однако кошечка не повернулась, а вскоре в соседней комнате зашумела вода. Потому пристыжено сел убирать осколки и презирал себя за примененную манипуляцию, которая вырвалась по вине плаксивости, острого недостатка внимания.

Вы знаете... эта девушка действительно умеет воспитывать.

Во взрослом возрасте я привык получать то, что хочу получить. Носил воображаемую корону, греб деньги лопатой, любая подозванная женщина садилась на член. Черт, да меня даже ни разу не отшивали! А здесь... здесь все иначе. Словно надел костюм застенчивого девственника ботаника, на которого смотреть тошно. Я же... Я Флойд Маккастер. Чего она... ну... ну вот совсем-совсем не имеет тяги скользнут по лицу и телу глазами? У меня же спортивный торс... и рожей вышел... Можно оценить. На секундочку. Мельком. Понимаю, что не достоин, что вовеки веков достойным не обернусь, и мерзок, и противен, и безнадежен, и справедливо наказан без шанса на искупление. Но все равно... Пожалуйста...

Мои колени реально готовы снова упасть на пол, а рот умолять.

Тяжело адаптироваться к открытости. Вывалил ту идиотскую историю про бедного мальчика — позор. Плакал... Лежал у нее на груди — мир тогда замер, на душе появился краткосрочный покой, я словно... был там, где и должен всегда быть. Но «всегда» не существует. Не знаю, сколько еще раз потребуется об этом напомнить — прежде всего самому себе.

Мне очень больно и стыдно. Страшно. Я скучаю. Нуждаюсь в ней. Двадцать четыре на семь.

Когда кошечка гладила меня по волосам, как о том и грезил... выть хотелось во все горло. Рыдать и прибиваться ближе. Проявленная нежность колупала и залечивала раны — совместно. Кое-как контролировал нытье, был более менее спокоен, чтобы не надоесть. Хотя, наверняка, уже надоел. Я не нужен Френсис. Поэтому и притворялся, что мне не нужна она. Замкнутый круг.

Неясно только одно: зачем она жалела? Зачем проявляла мягкость? Добрая... слишком добрая. Свет, который не способен постичь. Потому что, выражаясь откровенно, ей следовало плюнуть в мою ублюдскую физиономию, посмеяться, взять деньги и уйти. Но Френсис, несмотря на то, как погано я ее растоптал, той же монетой не отплатила. Девушка, похоже, считает, что и конченых уебков утешать необходимо. Это неправильно.

Альма, допустим, со мной согласна. Я ей телефон разорвал, а она лишь шлет смайлик с закатывающими глазами и издевается.

От кого: Альма.
«Если бы ты так активно отвечал тогда, когда пропал, я бы сейчас не читала этот сериал из звонков и СМС».

Кому: Альма.
«Я тебя умоляю, прошу, скажи, куда она ушла? Я боюсь идти выслеживать, искать. Если заметит, все сломается, я все испорчу еще сильнее. Альма, я не хочу потерять эту мизерную возможность быть с ней. Альма, мне страшно. И я волнуюсь. Прошу тебя, ты ведь знаешь, где она. Я не расскажу ей, что ты мне рассказала».

Через пять дней от нашей беседы на кухне Френсис вдруг исчезла. С утра до вечера. С восьми до восьми. Я ничего не понимал. С ума сходил. Кинулся задалбывать мобильный брюнетки в обед. Она сразу выдвинула, что в курсе местоположения кошечки, они на связи, любви моей жизни опасность не угрожает. Это успокоило на полчаса. Затем тревога вернулась: Френсис может писать, что с ней все хорошо, будучи на гребаном айсберге в Антарктиде. Ей ведь туда, блять, хотелось!

От кого: Альма.
«Прости, мы знакомы? Флойд, которого я знаю, плюет на всех, кроме себя родного. Отдай телефон ему, пожалуйста».

Гребаная стервозная суч... сущий ангел с небес, а не подруга.

Кому: Альма.
«Я еблан, окей? Я признал и признаю, ненавижу себя, тошно жить, я презираю то, что родился. Но мне нужно знать, где она. Я волнуюсь. Не поеду туда. Просто скажи, где, и это меня успокоит. Пожалуйста, Альма».

От кого: Альма.
«С чего ты взял, что меня интересует твое спокойствие?»

Блять!

Я начал звонить парню. Он скинул трубку и черканул короткое сообщение, которое вывело из себя окончательно.

От кого: Морис.
«Я не могу сказать, меня тогда члена лишат, а языком работать запретят. Прости».

Они чертовы предатели, а не лучшие друзья.

Только представьте: сидите на диване, отсчитываете минуты и теряетесь в догадках. Последний контроль, которым владели, утратился. Руки скованы, вам в одночасье навязали другие правила реальности, не постепенно, а снегом на голову посреди лета. Я тряс коленом, сжав зубы, и ждал открытия долбаной двери, как пришествия Иисуса в апокалипсис. Это было отвратительным чувством.

Спасала одна Мяу, которую Альма, по просьбе Френсис, поручила кормить. Иногда я слышу, как кошечки глухо мяукают между собой в закрытой спальне, и это тоже больно. Мне запретили быть посвященным в темы любовных бесед. Велели лежать в гостиной и жить той жизнью, которой жить не могу, ведь их нет близко. Кажется, по ночам глаза никогда не устанут плакать.

В первые дни, когда труда было немного, я потерял сон. Лежал в темноте и тишине, смотрел в потолок, накрывшись одеялом, ощущал тягостные спазмы в груди. Думал о том, как измениться, размышлял о всех словах в мотеле, о своем поведении, о часе, когда меня покинут. Чем усерднее пытался собраться, тем явственнее видел рассыпавшиеся детали. Прошлого Флойда больше нет. А с новым я не привык справляться.

Френсис вернулась вечером: спокойно зашла, сняла обувь в пороге, словно и не испарялась. Реакция подвела: я бессознательно вскочил на ноги и уставился на нее, оценивал состояние, анализировал, не произошло ли что-то дурное. От такой резкости девушка съежилась, воткнув укол проступка. Она заметила меня, когда пожелала не замечать, и тому виной, конечно, проявленная несдержанность. Мне тут же стало жаль, я отвернулся, но не потому, что хотел, а потому, что старался слиться с прозрачным кислородом, не беспокоить, исправить провал. Френсис зашагала навстречу, вынудив дыхание замереть, а глаза расшириться. Но ее ноги внезапно повернули и последовали к дивану. Шлейф корицы ударил в нос, щемящее одиночество снова накрыло колпаком. Она забрала Мяу, унесла ее в спальню и вскоре удалилась в душ. Я еще долго стоял в центре комнаты, тупя застекляневший взгляд в пол.

На утро девушка вновь покинула квартиру. Я не мог пережить это повторно. Потому за секунду запрыгнул в джинсы, худи и обувь, чтобы последовать за ней по пятам. Был максимально аккуратным, сохранял не хилую дистанцию — к счастью, толпа прикрывала высокий рост. Прогулка длилась пятнадцать минут. Френсис зашла в какое-то здание, и, подойдя к нему ближе, я увидел знакомую надпись: «Отель «Эклипс»». Пять звезд. Заселялся сюда, когда... ну, когда не хотел водить какую-то разовую женщину домой. Мозг в край запутался. Попал внутрь дорогого холла и, бесконечно оглядываясь, оказался у ресепшен. Отвалил хорошую сумму за информацию. Администратор Томас сообщил, что Френсис тут, внимание... работает. Убирается в номерах. Устроилась вчера, проходит пробный период, стажировку на младшей позиции — ее не собирались брать без образования, однако кошечка сумела уверить в своих первоклассных навыках.

Вы, сука, прикалываетесь?!

Я дал ей карту! Зачем ходить чужое белье менять и унитазы драить?! Что за херня?!

На улице сел в такси и поехал до друзей. Завалился в их пентхаус с криками. Альма, поправив короткий шелковый белый халат, опять закатила глаза. Морис тараторил ей, что это честно не его рук дело.

— Да я тебе сейчас эти руки оторву! — орало мое горло, — Какого черта?! Зачем она это делает?! Почему вы не отговорили?!

— Во-первых, прекрати кричать, — вздохнула подруга, бренча ложкой в кружке с чаем, — Ты прервал мой утренний секс, и я могла вообще тебя не впускать. Во-вторых...

— Вы прерывали мой утренний трах сотни, сука, раз! Твой парень обломал мне минет даже в день, когда впервые вытянул в секту! Так что ничего, блять, потерпите! — перебил я.

Она вскинула брови и усмехнулась:

— Вау. Это мне тоже Френсис передать?

Тело облилось холодным потом за миллисекунду.

— М-м, прошу, не надо, — тон сменился на молебный, — Не надо, не говори ей, вообще всего этого не говори, пожалуйста, давай обсудим, тише... Нет, не бери телефон в руки, не надо ей печатать!

Морис схватил меня за предплечье, когда я судорожно зашагал к девушке. Мы пересеклись взглядами, и он пробормотал:

— Угомонись, пожалуйста. Реально, не трясись. Она не напишет, просто тебя воспитывает...

— Я-то не напишу? — все же услышала Альма, — Легран, а ты не обалдел его утешать? Сейчас шмотки соберешь и вместе с товарищем квартиру покинешь. Прошлый проеб не исправил. Смелость откуда взял?

Таким образом, мы сели за кухонный стол, дабы по возможности спокойно обсудить происходящее. Альма объясняла, что Френсис хочет реализоваться. Работать, получать зарплату — в том числе из-за страха, что снова попадет на улицу, я отниму деньги, и ей придется выживать. Совсем мне не верит. Это скрутило органы и заставило закусить губу до крови, потупившись в колени.

— Ты не имеешь право запретить ей разбираться, как устроен мир. Каким трудом зарабатываются нормальные, не кровавые деньги.

Я тяжело сглотнул, неровно уточнив:

— Френсис не станет пользоваться картой из-за того, что те средства выручены с убийств?

Альма прикрыла веки и помотала головой. Развела руками.

— Она еще думает на этот счет. Ей сложно. Тем не менее... поверь, тебя действительно всеми силами пытаются понять, Флойд, — сердце забилось чаще, а глаза поднялись к Морису, который утвердительно кивнул, — Веди себя достойно, научись уважать ее границы и ее саму. Если простит, доказывай поступками, что не зря.

— Я купил участок, чтобы дом построить своим руками, — пробормотал в ответ правду, и они покосились на меня в шоке, ведь Флойд Маккастер несовместим с подобным, я буквально бытовой инвалид, а тут вон как размахнулся, — Френсис сказала, что строила, и спросила, зачем ей мужчина, который того же не умеет, но зато хорош в выборе солнцезащитных модных очков. Я согласен, она права. Поэтому буду строить. Изучаю вопрос, видео смотрю, консультируюсь с опытными людьми. Только это хотя бы не говорите. Незачем ей знать. Нельзя допустить, чтобы она приняла решение, будучи под давлением, а такая вещь может надавить.

Они замолчали на секунд десять. Потом Альма выдохнула в абсурде:

— Бляха муха, Легран, ты как-то отстаешь, видишь, некоторые мужчины вину не только зализывают да бутики покупают, но еще и дома в придачу строят.

Морис сжал губы и посмотрел на меня в приступе раздражения, прежде чем отвести взгляд. Я ощутил себя виноватым и в дружеских взаимоотношениях. Он скоро прекратит наше общение, как и Альма. Всем надоел. Всех достал.

Ушел через пару минут, предварительно узнав про график работы Френсис и попросив быть с ней на связи двадцать четыре на семь, звонить, когда возвращается домой по потемкам в одиночестве. Альма пообещала, что все выполнит, а так же дала слово приходить к нам кормить Мяу с понедельника по пятницу, пока уезжаю заниматься строительством. Поэтому так и происходит: я приступил к трудной задаче, возвращаюсь обратно в полвосьмого, и кошечка ни о чем не догадывается.

Перед всей этой кутерьмой съездил к отцу, что было... крайне непреодолимо. Семнадцать лет клялся его убить, и вдруг убивать запретили. Но как бы ни горел, осознаю: с Френсис мое будущее, а с ним — прошлое. Это не про то, что я двигаюсь дальше, забыл боль и обиды, желание мести пропало. Это про обязанность поставить двух человек на чашу весов и сделать правильный выбор, посмотреть, что для меня перевешивает. Я могу забить на условия девушки, тайком разлинчевать Гектора, а потом сотворенное как-то вскроется, отчего окончательно потеряю самое прекрасное, что со мной случалось. Увязну в страдании, так как предпочел путь расправы, а не путь любви. Мне... очень горько. Я не знаю, как справиться с тем, что он будет жить, как отпустить это, и все же выхода нет.

Гектор ожидал пару ударов, но получил больше. Я сломал ему лицо — драться ведь не запретили. Угрожал не приближаться к Френсис отныне, не трогать ее, свирепо рычал, сдирая кульки опять и опять. Он сказал, что не обидит ее, вопреки тому, какую ошибку совершаю. Естественно, я не поверил. Наивностью не обладаю. Дозвонился до Роба, который на меня работал в шахматном клубе, и приставил его в качестве телохранителя к девушке. Он ходит за ней все время, отписывается, как обстоит положение. Да, это нарушение личных границ... однако, серьезно: Френсис шастает вечером по улицам в одиночку. Я же о ней забочусь. Люблю. И за нее боюсь. Как потом быть, если кошечку вновь обидят? Меня можно понять.

Я так же навестил бабушку и признался, что безумно люблю одну девушку. В подробности не посвятил, кроме упоминания ссоры. Обозначил, что привезу будущую невесту, если она меня простит. Элина счастлива. Ждет не дождется. Но, мне кажется, все-таки второе. Я не заслужил добра и чего-то теплого. Я совсем не заслужил.

Утеряно много денег. Бизнес закрыл, обзвонил всех, кто заключал договор, долго беседовал, разрывал сделки. Кому-то пришлось возвращать суммы. Кто-то отмахнулся, пожелав удачи с новым бизнесом, пожертвовав. Тем не менее мои счета потерпели минус в виде миллиона долларов. Часть компенсируется, когда помещение продам. В запасах есть еще двадцать зеленых. Вложу в бильярд с текила-девочками — идея старая, но в городе такого нет, так что отлично зайдет. Открою ночной клуб. И, так или иначе, траты со временем окупятся.

Все и везде идет крахом. Старое разрушается. Новое не создается. Я нахожусь в хаосе и еле держу себя на плаву. Постоянно повторяю не вслух, что на то и являюсь мужчиной — справляться должен уметь, адаптироваться, быть сильным и смелым. Только суть в обратном: я слабый и трусливый. Это абсолютно мерзко.

Отвлекаюсь на стройку. Нелегкий процесс... Участок находится загородом, за горой, что создает уединенность. Искусственно засаженный лес и водоем. Небольшое голубое озеро посреди дубов. Там никого, кроме нас, не будет.

Либо никого, кроме меня.

Я проектировал макет одноэтажного дома десять на десять, изучал варианты возведения стен и фундамента. Бетонное основание сохнет месяц — это мне не подходит. Сваи же, например, закрепляются в течение пяти-семи дней. На них и остановился. Тишианцы лепили бред, который снесется при первом буйном ветре — не обесцениваю труд Френсис, она выполняла непосильное, то, что не должна выполнять ни при каких условиях, и все же не посмею провести работу ненадежно. Я сделаю жилье капитальным. Потому купил материалы и мотобур, арендовал фуру, все привез. На выровненной площадке, заготовленной землевладельцем, принялся за дело. Бурил почву. Двадцать пять глубоких выемок. Реально подох. Это вообще не делается в одиночку без навыков. Пот льется рекой, вопреки тому, что вообще не потливый. Мышцы отнимаются. Все вечно соскакивает. Обувь прорезал, вовремя среагировал, чуть половины ступни не лишился. Потом почти лишился рук: винтовая свая весит восемьдесят килограмм, и, если первую я поднял нормально, то на десятой подряд уже начал ломаться. Двадцать пятая добила. Это был второй день строительства, и я просто рухнул на траву, похоже, отключившись на полминуты, ведь воду забыл взять с собой, а солнце шпарило сквозь ветви деревьев. Торс весь стерся от того, как часто к нему прижимался тяжелый металл и по нему же соскальзывал — красная кожа потеряла верхний слой эпителия, кровила. Когда в сознание пришел, материл себя за немощность. Потом поднялся и бетон принялся месить, чтобы балки закрепить в выбуренных ямах. Я же обязан хоть какой-то результат показать Френсис в случае полученного шанса на прощение.

Пожалуйста, пусть она когда-то снова меня обнимет.

Я просто по ней непреодолимо скучаю.

Я просто хочу доказать, что стою хотя бы один цент.

Однажды вновь услышать то трепетное «малыш». Никому бы не позволил, ни в жизнь, а от нее это так нежно звучит. Так интимно заботливо. Будто она не уменьшает меня данным словом, а, наоборот, собирает в одно целое. Дарит свободу. Снимает вынужденную маску кого-то непоколебимого. Ведет домой.

В горле стоит вечная горькость — отвращение к тому, как ужасно ошибся. Винить себя не прекращаю. Унизил и скотски забухал. Это ничем не исправить. У меня не получится. Пробовать не перестану, но не верю, что старания принесут результат. Френсис с меня противно. Мориса раздражаю. Альма презирает. Бабушка однажды отказалась и, если увидит терзания, откажется вновь. Я никому не сдался. Совсем никому. Но они все мне очень нужны, а потому попытаюсь стать лучше. Быть достойным того, чтобы рядом ходить.

Бетон, как и упоминал, сохнет пять-семь дней. Я не разлегся на диване в это время: рассматривал помещения для покупки, под бильярд и клуб, связывался с юристом, ездил к Патрише.

Ее недавно выписали — Альма передала. Извиниться было необходимо.... но как же паршиво здесь извиняться. Довел до суицида и приду с цветами? Кошмар. Тем не менее пришел. Позвонил в дверной замок частного персикового дома. Она, почему-то, открыла. Была бледной, безжизненной и... неловкой. Словно ей стыдно. У меня от такого вида даже вены перекрутились.

— Ты... Патриша, ты чего?...

— М, — девушка опустила голову, будто вот-вот заплачет, — Знаю, что с Френсис произошло. И что вы не помирились. Если бы я тогда...

— Ты ни в чем не виновата. Послушай. Послушай меня, пожалуйста, — задрожал я на ее пороге, так как внутрь не приглашали, — Это моя вина. Я полный мудак. И с тобой я тоже был мудлом. Мне очень, очень жаль. Все, что с тобой произошло... Патриша, это из-за меня, я не знал, что так случится, те слова были ужасны, извини меня, если когда-то сможешь извинить, ужасно говорить «прости» в такой ситуации, но я говорю. Прости меня, я был грубейше неправ.

Она уязвимо скрестила руки в шрамах на груди, переступая с голой ноги на ногу. Позже поправила длинную черную футболку и прошептала:

— Я сделала это не из-за Вас. Кажется, я бы в любом случае так поступила. Слишком устала. Поэтому... все правда нормально. Вы сорвались в порыве эмоций. Такое случается. Не держу зла. Не мучайте себя хотя бы по поводу меня.

Я спросил, могу ли чем-то помочь, но девушка сказала, что хочет поспать и пока не готова коммуницировать. Быстро попрощалась, не забрав цветы. Наверное, рожать меня — было ошибкой. Всем все порчу. Всех разрушаю.

Приехал домой. Взял Мяу. Она... впервые меня лизнула. Я поцеловал ее в маленький лоб и получил лапой по щеке. Справедливо. Распоясался, на данном этапе в ответ лелеять так чутко не разрешали. Кошечка хорошо поела, после чего лежать в руках отказалась. Я был перегружен. Потому, в шесть вечера, отправился в загородный дом. Взял мотоцикл, надел шлем, выехал на пустую трассу за городом, воткнул наушники и гонял туда-сюда под оранжевым закатным небом. Выпускал эмоции, пока в ушах звучала эта идиотская «Back to friends». Сопливая песня. Но мне, такому нытику, очень подходит.

Вернулся до восьми. Френсис снова не замечала, что стало обыденным горем. Прошла на кухню, однако, вместо разогрева ресторанной еды, которую покупаю, внезапно взялась за готовку. Десятки вопросов взрывали голову. Разонравились блюда? Не то заказываю? Произошло неладное? Она так отвлекается? Или хочет побыть поближе? Ощутить, что испытывает? Мне можно сидеть на диване? Я мешаюсь? Остаться или уйти? Что творится?

Раньше, суммарно, я видел ее около десяти минут за день. А тогда она провела за плитой около часа. Меж наших тел расстояние снизилось. Всего три метра. Триста сантиметров до того, чтобы почувствовать родное тепло. Три тысячи миллиметров до... поцелуя.

Я постоянно представляю ее губы на своих. То, как скучающе дотрагиваюсь любимого рта, с рвением и дикой тоской. Мечтаю о чудесных выдохах. О робких словах. О дрожи. Нет чего-то более удивительного. Нет никого лучше Френсис. И я бы не попросил ее признаваться в симпатии. Проявлять хоть какую-то любовь. Но я бы умолял позволить любовь проявлять мне. В каждом движении, в дюймах — главное, пусть порой принимает, разрешает дотронуться рук.

И все же она не разрешит. Мозгом понимаю. Сердцем никак не свыкнусь.

Девушка приготовила пасту с грибами. Поела в тишине, не уходя с кухни, мило приставив колено к подбородку. Я так и не колыхнулся, замер, на случай, если она считает, что меня тут правда нет. Пялился в пол, дабы в кошечке дыру глазами не прожечь. Редко чудился ее взгляд. Наверное, выдавал желаемое за действительное. Тем не менее от этой мысли по коже бежали мурашки. Вдруг она все же поглядывает? Я... я был одет хорошо, побрит, волосы чистые. Надеюсь, не перестал нравиться внешне полностью. Хотя что толку от приятной рожи, если в душе гнилье.

Френсис скрылась в спальне, а я лег на бок, сжимая зубы, не понимая, сколько еще получится прятать скорбь потери. Ловил звуки ее жизни за стеной. То, что и делаю из вечера в вечер. Слушал, как она открывает шкаф, как двигается, как ложится в кровать. Бесшумно скулил и заново учился существовать. Осознал, что любовь — это умение терпеть. Ждать. Бороться, когда кости сломаны. Ласкаться, заниматься сексом, миловаться — это действительно потрясающе. Но настоящие чувства проверяются вот такими одинокими днями. Сможешь ты выдержать разлуку или рукой махнешь. Я бы ни за что не махнул. У меня бы для того ладонь даже не поднялась.

Затем на обивке завибрировал телефон. Я потянулся к Коко с пустым лицом и тут же выронил его на пол, ведь увидел, кто шлет СМС. Кошечка. Она написала. Она мне написала!

От кого: Любимая.
«Я приготовила на двоих. Если ты голоден, поужинай. Только не отвечай, пожалуйста. Желаю приятного аппетита и заранее добрых снов».

На двоих.

Для меня тоже.

Приятного аппетита.

Добрых снов.

Она это написала! Вы видели? Мне же не померещилось? Нет? Она серьезно? Правда?

Мигом сорвался к сковородке, подобно псу, которого не кормили три года. Невероятно вкусно. До конца жизни бы ел шедевры кошечки и ни о чем бы не жаловался. Я так скучал по ее еде. Я так, блять, скучал.

Чтобы отблагодарить, показать, как признателен, всю ночь не спал. Тихо учился готовить сырники, завтраком планировал порадовать. Усатый повар болтал в наушнике, показывал пошагавшую инструкцию — мы снова с ним встретились. Без шуток: я испортил уйму продуктов. Пришлось сходить в круглосуточный магазин за творогом. Купил семь упаковок. И они тоже полетели в мусорку. Потому что я не умею. Дом построю легче и быстрее, чем что-то сносное сварганю. Так или иначе, не сдавался. Попытка за попыткой, видео за видео...

И я проснулся за столом, который усыпан мукой. Телефон показывал десять утра. Френсис уже ушла на работу. Получается, покинула спальню и застала убогую картину: сижу на стуле, вырубился, приложив щеку к повсеместному бардаку, а на смартфоне подошедший к концу урок кулинарии.

Теперь точно не получу прощение. Опозорился в сотый раз.