Глава 38
Итак, теперь... теперь я могу нормально подумать. Или хотя бы попытаться, ведь Флойд, уязвимо спящий на моей груди, переворачивает сердце и отключает мозг.
Я проснулась секунду назад. События минувших часов выстрелили в череп, они восстановились безотлагательно, благодаря чему душа раскрошилась. Приятная тяжесть с теплом ощутились хрупкими: тот мальчик с записи утешается об мое тело, наконец-то чувствует себя легче. Это видно по тому, каким измотанным и расслабленным он выглядит —контраст, вроде бы, однако объяснение логично. Горе уничтожило Флойда, но сейчас ничего не болит, ведь мы рядом. Парень.... доверчиво отдыхает — кошмарно много для того, чтобы быть реальным. Тихо дышит, окольцовывает талию одной рукой, просит не покидать даже в бессознательном состоянии. Ранимый, чуткий, настоящий. Вы не покажете мне чего-то более трогательного, серьезно.
Казалось, что не наступит того дня, где мы спим вместе. Мужчина соблюдал неуловимость, исчезал без предупреждения, появлялся тогда, когда ему хочется — я вечно чувствовала, как он ускользает сквозь мои пальцы, словно бестолково пытаюсь удержать воду. Но сейчас мы здесь: в нем не осталось фальши, никаких масок или притворств. Это был действительно долгий путь...
Мяу нет на полу. Я пугаюсь, пока не выхожу из дремы окончательно. Флойд сместил нас ближе к центру постели, примостился вплотную, а рыжую дурочку перенес на матрас. Она находится на свежей пеленке... под широкой ладонью. Он обнимает нас двоих. Оба малыша посапывают глухо, в унисон. Любимая кошечка прижалась к моему боку, а любимый мужчина к моей груди. Справа, недалеко от руки парня, находится телефон. Судя по тому, какая Мяу спокойная, кормили ее вдоволь, будильники не пропускали. Вообще-то... обидно. Она ведь его не жаловала, а тут трогать позволяет. Видимо, перед Маккасетром не устоит никто, малютку тоже своими чарами околдовал — добрый врач не устраивал, истерила, а тут как миленькая приютилась. Ладно... Стоило ожидать. Я и сама не лучше, мы с ней и в этом похожи: обороняться от данного мужчины не умеем, быстро плывем. Так и живем...
Я аккуратно вздымаю руку, чтобы убрать прилипшие ко лбу волосы и протереть веки. Устала слишком, в душ не сходила после поездки, из-за тепла парня чуть жарко. Вся липкая... он проснется и разлюбит меня. Это бы даже не обидело. Ничего привлекательного в жирной коже и сальных локонах нет. Если честно, я в целом не понимаю, почему стала для него... особенной? Флойд имел уйму женщин, но затрепетал только ко мне — сперва немой девчонке без мнения. Сердце — странная штука. Отдается кому-то, о ком и не думал. У него так. И у меня так же.
Я помню, каким уверенным... скорее самоуверенным он позиционировал себя двадцать четыре на семь. Знать, что за всей этой толщей стали стоял плачущий ребенок, которому страшно открыться, невыносимо. Многие вещи прояснились.
День, когда мы с Альмой и Морисом смотрели «Интерстеллар». Флойд вернулся домой, удивился, показал ночник с космосом — сначала бегло сказал, что приобрел его сам, а потом исправился, выдвинул, что это был чей-то подарок. Он стеснялся собственной покупки, боялся нарваться на осуждение.
День, когда Морис подшутил о том, что Флойд стал ручным зверем, а парень ответил: «Не ручным. Просто теперь кусаю по расписанию». Со мной он смягчился и попал в рамки, снизил уровень жестокости, и ему было непривычно жить по новому расписанию.
Ночь, когда я глупо отправилась за телефоном, незаметно ушла из дома, и мужчина до чертиков испугался, фактически поседел. Он почувствовал то же, что и в детстве: открыл глаза, а близкого человека уже нет.
Все ситуации, когда он увиливал от прямых вопросов. Ощущал себя в опасности, было больно от степени близости, Флойд хотел оградиться, чтобы позже не столкнуться с потерей, которая, по его идиотскому мнению, обязательно случится.
Детали черного пазла, прежде хаотично валявшиеся по разным углам, не то что собрались, а обрели краски. У меня получается складывать грустную картину. Я сижу перед ней, она собрана, но тем не менее глаза до сих пор не видят изображение целиком, потому что они неопытны. Все получилось сумбурно: двадцать лет одинаковой серой жизни, потом приходит то ли ангел, то ли дьявол, просачивается внутрь естества, уже совсем скоро наступает ваша совместная жизнь, позже он разбивает тебе сердце, ты выживаешь и через десять дней снова лежишь с ним в кровати. Я полагаю, что на этом этапе важно затормозить, иначе ничего не сложится — и речь не о Флойде, а обо мне. Не выйдет поступать здраво, если вокруг сплошной кавардак, с которым нет времени разобраться, проблемы наслаиваются друг на друга, путаница увеличивается, бег в колесе не кончается. Так недалеко и до полного сумасшествия, документированного врачами.
Я буквально не знаю, за что хвататься.
По правде, я не знаю и саму себя. Наверное, важно начать с этого: знакомство с Френсис. Когда пойму, кто я такая, перейду к анализу мужчины. Хочется узнать, каковы мои интересы. Ограничиваются ли они готовкой и приборкой или есть что-то еще? Какой стиль одежды предпочитает душа? Жанры музыки? Нравится ли мне... пить чай с сахаром или без. Конечно, звучит глупо, особенно по-сравнению с дилеммами мужчины... однако я действительно нахожусь в громадном слепом пятне, и это необходимо исправить, чтобы... жить. Чтобы судить о Флойде и о мире. Пока мой мозг делит все на черное и белое, так привили в секте, и, кажется, данный подход тоже не очень верен. Хотя, может, верен. Опять же: неизвестно. Я не могу бросаться в масштабное, пока теряюсь в мелочах. Это как запихнуть человека в дремучий лес, когда он не умеет ориентироваться в трех соснах. По какому такому волшебству я сделаю адекватные выводы о сложном Флойде, если все еще плоха чем-то элементарном? Пришло то самое время строить дом по кирпичикам — с фундамента, а не с крыши.
Я точно знаю, что хочу найти работу. Мужчина нестабилен из-за травм. Конечно, сегодня он не откажется от меня, но завтра... Разве волнения неуместны? Ногам нужна устойчивая почва, а не болото, страшно вновь оказаться под открытым небом без финансов и средств к существованию. Как бы Флойд ни убеждал в противоположном, какими бы словами ни задаривал, нельзя предугадать наперед. Будет спокойнее, если стану самодостаточной. Если прекращу зависеть от воли парня.
Еще я знаю, что хочу найти хобби. Дело, которое придется по душе. И за всей рутиной, погрузившись в реальную жизнь, буду медленно размышлять о нас, о том, к чему готова или не готова абсолютно. Было бы славно поцеловаться с ним прямо сейчас, взяться за ручки и прочее, но это детское безосновательное решением, которое приведет к последствиям. В конце-то концов я не имею право пообещать мужчине крепкий союз, а позже испариться. Это ответственность за доверенные тебе чувства, здесь обязательно быть взрослой — он, например, данной логикой не руководствовался, и вот, к чему все привело. Печально в один из дней вскинуть руками из-за разбитой кружки, внезапно наорать на него, ведь накипело: «О, а я с убийцей встречаюсь, между прочим!». Так нельзя. Если соглашусь вернуться, то подобное поведение запрещено. Вот, почему лучше не действовать поспешно. Взять паузу.
Будильник вырывает меня из мыслей. Я опускаю подбородок к груди, чтобы увидеть, как Флойд мгновенно распахивает веки и тянется к устройству. Вырубает мигом, дабы я не проснулась, как делал уже ни раз. Он осматривает место, где находится, изучает Мяу и протяжно выдыхает, преданно потираясь об меня щекой. Лежит так еще пару секунд, затих, наслаждается с тоской, а потом медленно поднимает взгляд к лицу и... стыдливо застывает. Отводит глаза. Смачивает губы и робко шепчет:
— Ты... давно?...
У меня щемит сердце от того, как в нем разбивается покой. Буквально ощущаю, о чем он думает: «Все, сейчас разойдемся». Я клянусь, что этот голос близок к глухим слезам. Даже грудная клетка чуть чаще вздыматься начала, а плечи сжались. Флойд...
— Минут пятнадцать назад, — мягко отвечаю, чувствуя вихрь внутри из-за его скорбного вида, потому что он вяло кивает и кусает нижнюю губу, — Эй... иди сюда.
Парень сглатывает и подтягивается, планируя лечь сбоку, однако я мягко касаюсь его лица и направляю к себе так, чтобы он примкнул к шее. Назовите меня соплежуйкой, плевать. Сейчас я не настроена расходиться по разным концам квартиры, нам все еще нужен этот день бок о бок. За окном ночь. Я позволяю себе отложить беседу на утро.
Зрачки Флойда блестят уязвимостью в полутемной комнате. Он мигом слушается и устраивается щекой на плече. Обнимает снова. Поднимает боязливые глаза. Его выдохи бьются об мою кожу. Я просто его люблю. Мы сейчас снова расплачемся. Общаемся еле слышно. У обоих тон треснутый.
— Мы пока не расстаемся, хорошо? — произношу, не разрывая потерянный зрительный контакт, и замечаю, как к парню вновь приливает надежда, все это время он терзался скорым моментом разлуки, молился на то, чтобы спала дольше, лишь бы контакт не разрывать, — Ты не выспался, вставал каждые два часа. Поговорим, когда отдохнем полноценно. Ты и я. Вместе.
Мужчина дрожаще выпускает кислород, прежде чем размазано мотнуть тяжелой головой и приложить лоб к моей щеке, обвив талию покрепче. Побитый, к тому же... Двойной разрыв сердца.
— Я очень боялся, что ты уйдешь сразу, как только проснешься, — изранено лепечет, опаляя трясущимся дыханием, — Заберешь Мяу и испаришься, не попрощавшись.
Мои пальцы закапываются в его шелковистых волосах, а веки опускаются вместе с искренними буквами:
— Я бы не поступила так с тобой, обещаю, малыш. Все хорошо.
Флойд, почему-то, замирает. Не моргает даже: ресницы не щекочут щеку. Я открываю глаза и натыкаюсь на его пронзительный взгляд, переполненный и стушевавшийся. Он словно что-то ищет во мне, отчего искать начинаю тоже. Возможно, слова подобрались неудачно?...
Стоп.
Как-как я его назвала вслух?
К лицу приливает краска, после чего замечаю, что Флойд заалел намного раньше. Застенчивый и неловкий. Плавно опускает нос, чтобы почесать кончик об мое плечо. Ужасно смущенный.
Да, я серьезно дала серийному убийце трепетное прозвище «малыш», гениально.
Но, черт, ему ведь оно так подходит!
— Прости... — морщусь и щурюсь, — Я не...
— Мне нравится, — максимально несмело отзывается и смещает нос к моей шее, зарывается там, видимо, окончательно превратившись в помидор, — Называй так, но не при других, исключительно между нами... Если тебе тоже нравится.
Мой ты маленький.
— Мне нравится, — тихо поясняю и снова принимаюсь перебирать его локоны, отчего он льнет плотнее, ближе, растроганно, — Договорились, малыш, строго между нами.
Ну все. В край застеснялся. Мычит каким-то коротким звуком и обнимает сильнее, прячется в ложбинке, похоже, подумывая уши закрыть, ведь от такой нежности мурашками покрылся — и это не шутка, я вижу, как на его руке волоски встали дыбом. Он решает добить мой бедный пульс, когда осторожно чмокает ту область, к которой прижат рот, и хрупко шепчет:
— Френсис, я тебя очень люблю. Спасибо огромное, что разрешила до утра попрощаться, сутки целые, я тебе благодарен сильно, — он действительно пытается говорить ровно, и все же каждый слог пропитан горем, во сне ему было спокойно, а сейчас боль потери захлестывает вновь, — Не переживай ни за что, пожалуйста. Я со всем разобрался: нашел квартиру для покупки, созвонился, забронировал. Утром покажу тебе, съездим, посмотришь, и, если понравится, сразу оформим на тебя, уже следующую ночь не придется здесь ночевать, — я чувствую, как его пальцы подрагивают на моей талии, но он, занятый контролем над тоном, того не замечает, — Еще роллы заказал, сашими, ризотто, напитки разные. Все на кухне стоит, в холодильнике, чтобы ты покушала хорошо.
Вау.
Так у него вообще нет веры? Хотя... учитывая удары, фразы, в принципе проступок, убийства... Да, наверное, на его месте у меня бы тоже надежд не осталось.
Я не планировала создавать свой дом в другом месте... Ну, вернее, конечно, я сделаю это, если позже осознаю, что не могу быть с Флойдом, но пока мозг находится в «серой зоне», и мне хочется быть с ним, пусть и не вместе... это сложно. Потому и отложила разговор на несколько часов. Мне нужно понять, как объяснить мужчине свое желание, в целом сформировать желание до конца.
На данном этапе я вижу вариант молчаливого сожительства. Что-то вроде того. В течение пары часов, пока он спит, в голове уложится полное положение дел. Я бы утешила парня уже сейчас, но боюсь ляпнуть что-то, о чем пожалею, о чем к утру передумаю.
— Надо Мяу кормить, — аккуратно перевожу тему, смещая руку от волос к лицу, поглаживаю большим пальцем по виску, — Поесть. Сходить в душ. Я выгляжу ужасно...
— Прекрасно, — тихим благоговением перебивает он, — Всегда прекрасно. Не надо про себя плохо, это ложь и несправедливость.
Наша связь... она такая объемная. Я не испытаю подобного ни с кем другим, и мне больно размышлять, что с Флойдом все прервется. Вы никогда не создадите данное чувство, оно не искусственное, либо возникает самостоятельно, либо нет. Прикосновения искрятся, органы постоянно заворачиваются. Тело реагирует на дюймы движений, в мире не существует ничего схожего, такого же уникального. Это и не описать словами, помимо сопоставления с невидимой нитью, концы которой застряли глубоко в ваших солнечных сплетениях.
Он ютится об меня всем телом, жмурясь и прижимаясь лицом к шее впритык. Плачет в душе от того, что секунды единения упустим, хотя и не допустит, чтобы мы с Мяу голодали снова. Его скребут противоречия. А потому, запечатлев слабый поцелуй, оттягивает себя или бьет в лоб с размаху — кое-как от меня отдаляется.
Я сажусь и беру малышку на руки, перекладываю пеленку на пол. Кошечка просыпается, лениво потягивается и... мяукает.
Она мяукает! Тоненьким приветственным звуком!
— Мяу! — с задыханием восклицаю я, рассматривая ее сверкающие глазки недалеко от моих глаз, — Мяу, ты моя хорошая, привет!
— Мяу! — довольно отвечает она, — Мяу, мяу, мяу, мяу, мяу!
Я сейчас зарыдаю от восторга. Моя Мяу разговаривает. Наконец-то голосок появился. У моей маленькой, чудесной дурочки окрепли связки.
— Ты же моя радость, моя нежная, какая ты умница, — бормочу с радостью и облегчением, складывая ее у себя на груди, целуя в макушку, — Мяу, я тебя невероятно люблю.
Она такая... счастливая. Прихрюкивает даже и издает целые симфонии. «Миу, виу, иии, вии, ви-ви-ви, мяу!». Я хихикаю, когда ощущаю шершавый язычок: кошечка выспалась, поползла по мне активно, дабы полизать шею. Это смесь. Естественно, суть в ней. Правильное питание верной температуры. Поэтому я поворачиваю голову к Флойду, чтобы поблагодарить, но... натыкаюсь на раздрай. Он сцепил пальцы на груди, опустил взгляд, губу закусил и явно пару секунд назад слезы наспех вытирал, ведь на костяшках есть капля влаги. Потому что считает, что через несколько часов квартира опустеет, мы его покинем, пространство погрузится в тишину.
Я вижу, что парень вообще не желает это показывать, отчаянно прячет, стыдится. Просто боли так много, что она наружу вырывается. Подобно переполненной банке — ты ее хоть как закрывай, крышка не закрутится нормально. Мое сердце ощущает, как громко скулит его сердце. Он будто находится на похоронах своего покоя. Все светлое, что имеется, вот-вот его покинет.
— Флойд... — нежно бормочу.
Мужчина сглатывает и собирает себя, считая, что реально успешно скрывает истинное состояние, когда набирается сил для подачи незамысловатого:
— М?
Я знаю, как сильно он себя винит и сжирает. Прекрасно вижу. Знаю, что облажался. Знаю, что мудак. И тем не менее раскаялся. Осознал ошибку. Меня топтал не настоящий Флойд, а мужчина, которому страшно, и этому нет оправдания, в конце-то концов мы не говорим о раздвоении личности, однако здесь есть объяснение, что тоже важно. Я не признаюсь ему в любви, пока он не докажет поступками, что с сокровенным не обойдутся грубо. Не прощу, если продолжит обижать. Но я могу дать понять, что все это — не процесс пыток. Мы здесь не для того, чтобы тыкать парня носом в собственную грязь, я не хочу и не буду наказывать так жестоко, это не приведет ни к чему, кроме глумления над истерзанным сердцем, что крайне низко.
— Послушай, пожалуйста, — шатко затеваю под мурлыканье около уха, — Я не уверена, что мы завтра разъедемся, ладно? — голубые глаза расширяются и мечутся ко мне в тотальной растерянности, — Это... я все еще пытаюсь осмыслить, каков план. Просто не обещаю тебе ничего, пока не разобралась до конца, но я не думала переезжать завтра, понимаешь? Сходиться тоже не думала, я не готова или не хочу... более четко сформулирую позже. Так что, прошу...
— Я понял, хорошо, извини, пожалуйста, извини, — виновато тараторит, мотая подбородком в акте покаяния, — Я не хочу, чтобы ты опиралась на мои чувства как-либо, я тебе не разрешу на них опираться, увижу, что опираешься, и на корню пресеку, я лишь... — из него исходит разочарованный выдох, лицо морщится, — Прости, Френсис, об этом я и говорил: меня невозможно вынести, эту ебаную... то, как уебски я жалок, это мерзко...
— Ты не жалок и не мерзок, — перебиваю довольно сердито, отчего плечи мужчины приподнимаются, — То, что сейчас ты наконец открыт, то, что я могу видеть, как ты себя чувствуешь — долгожданное чудо, Флойд. Не смей превращаться в того, кем ты был со мной раньше, я этого банально не вынесу, ясно?
Он закрывает лицо рукой и тут же кивает несколько раз, устаканивая происходящее. Парню трудно быть таким оголенным перед кем-то, он же и с друзьями ходил закрытым почти всегда, а тут несколько часов нескончаемой откровенности — и впредь обратную дорогу нужно забыть. Голова проживает глобальную перестройку, что вызывает дополнительный стресс. Я ни капли не виню. Пожалуй, сейчас из нас двоих действительно сложнее всего ему.
— Ясно, — шепчет, — Никогда не превращусь. Клянусь. С тобой только собой буду, Френсис, даже если стыдно.
Хорошо. Мы определились хоть с чем-то. Как говорят в городе: «Слава Богу!». Тоже такие странные... в секте нельзя было направо и налево разбрасываться выражением: «Слава Игривинну! Слава Святому Камню!». Только в подобающих ситуациях, вызванных молитвами в церкви. Мне и в этом предстоит найти баланс: желаю ли быть верующей, к какой религии себя отнесу, или мне по нраву не ходить под чьим-либо покровительством. В голове каша.
Я встаю с постели и огибаю ее, чтобы подойти к Флойду, положить Мяу на его грудь. Он без колебаний принимает: с благодарностью. Гладит, щекой к ней пристраивается, таращится на меня в ожидании команды, а кошечка... фыркает и вертит мордочкой. Смотрит на меня полуоткрытыми глазками и чуть возмущенно лепечет:
— Мяу?!
Да, я буду цитировать животное. Она для меня не меньше человека. Поймите правильно. К тому же без труда расшифрую ее вопрос. Он составлен следующий образом: «Ты зачем меня этому чучелу отдала?». Интонация слишком красноречива.
— Покорми ее, помассируй животик, а я схожу в душ, поем и вернусь, — не настойчиво инструктирую, мне хочется дать еду рыжуле самостоятельно, но Флойда нужно чем-то отвлечь, занять, и он жадно глотает наставления, — Только не жди меня, просто ложись спать потом. Я к тебе лягу. Договорились?
Он ответственно дергает носом, совершенно признательно, и я вторю, исходя из картины утомленного вида:
— Покорми и засыпай, дай себе отдохнуть, пожалуйста.
Кажется, Флойд уяснил приказ. Я шурую в душ, краем глаза наблюдая, как он уже опытно разводит смесь, ставит ее в микроволновку на пару секунд, при этом умудряясь тихо общаться с Мяу, не устает пытаться очаровать. Либо не в курсе, что миссия выполнена, либо ему мало, добивается ее сердца до талого. Перед тем, как закрываю дверь, слышу глухое и хриплое:
— Тебе необязательно смотреть на меня, можешь продолжать фыркать и крутить личиком, я не обижаюсь, маленькая. Только хочу завоевать доверие: терпеливо, потихоньку... тише, эй, не лакай так быстро, подавишься, красавица.
Наверное, Флойд был бы хорошим папой. Встретит подходящую женщину, с которой не облажается, и построит прочную связь. Я детей не особо хочу — меня с этой темой перегрузили Тишианцы, добровольное желание отбили насмерть. Развиваться, познавать себя и мир — да, разум рвется. А быть матерью... не в ближайшее десятилетие точно.
Парень заказал доставку мыльных средств — вероятно, с целью позаботиться о моем комфорте. Шампуни, гели для душа, скрабы — всего в изобилии. Любимые отдушки в каждой баночке — корица, мандарины, ваниль. Я встаю под теплые струи с блаженством, пользуясь всем и сразу. Бреюсь в кои-то веке, хотя неплохо было бы усвоить, что это необязательно. Применяю мочалку, стираю всю липкость, ненавистные следы пыльного мотеля. Вылезаю, свежая, менее страшная, и подхожу к сушилке, чтобы взять штаны с майкой... Натыкаюсь на белую рубашку. Стирала, когда одна по квартире мотылялась, переключала внимание. Не носила вещи парня в те три дня, было не по себе. Сейчас... это моя одежда. Это то, в чем я ходила здесь почти три месяца. Я хочу вернуть что-то, сделать прежним. Для успокоения.
Застегиваю на себе жемчужные пуговицы, не берусь за первые три, залезаю в черные облегающие шорты, которые все равно скрыты тканью, и разбираюсь с волосами. Сушу полотенцем, пробор нахожу. Следом иду на пустующую кухню. Флойд достал роллы, ризотто разогрел, напитки вытащил и даже записку умудрился написать: «Не мой посуду ни в коем случае, пожалуйста, я сам». Ого. Аристократы такое умеют? Я без подкола, серьезно. Удивлена.
Еда... потрясающая. Столько дней голодала, а тут роскошь вкусов. Объедаюсь за троих, после складываю грязное в раковину. Сказал, сам, значит, сам. Тут ему действительно полезно потрудиться: сбавить высокомерие, касательно быта.
Убираю остатки в холодильник и возвращаюсь в спальню. Мяу сопит на полу, а парень... скромно ждет. Не спит. Просто послушно лежит на постеле и скучает, нуждается, но «надоедать» боится. Он ловит силуэт в рубашке, и его атакует новый приступ сентиментов. Никакой пошлости или игривости. Сплошная ностальгия, боль, любовь, потребность. Он скользит по мне блестящим взглядом, когда опираюсь коленом на матрас, а совсем скоро и ложусь близко. Без слов, без лишних действий — Флойд просто сразу накрывает нас одеялом и перемещается щекой к груди. Вдыхает мой запах. Обнимает и обвивает. Вздрагивает, как только глажу по волосам. Тянется к сплетению пальцев... я отвечаю, и мужчина подносит руку к губам, осторожно целуя содранные костяшки. Постепенно расслабляется, но продолжает сражаться со сном. Чтобы растянуть момент. И я бы тоже растянула. Откинула бы смятение, противоречие и тревогу, сохранилась бы с ним в этом моменте на века.
Но реальность без инфантилизма такова, что я разрешаю трогать меня тому, кто безжалостно унизил, а потом беспросветно ударился в бухло.
Я бесконечно жалкая... правда.
— Я, кстати, по помойке лазил, — мирно шепчет Флойд, — Огромная территория с горами мусора в три метра.
Да, это очень кстати.
Простите... что?
— А зачем?... — шокировано уточняю.
Этот вылизанный мужчина пакет отходов под раковиной брезгливо утрамбовывал. Вы шутите? Он не мог.
— Искал... — парень резко замолкает, ловя какую-то панику.
Пожалел, что начал. Опомнился. А я все понимаю. Коко. Флойд же считает, что я не видела, как он с телефоном обошелся. Стоп... Маккастер рылся в груде помоев, дабы достать смартфон?
Я ведь во весь голос рассмеюсь.
— Эм... — ему стыдно признаваться, вспышка стресса необъятна, тремор охватывает от факта, что теперь необходимо сознаться в еще одном дерьме, в том, как бесчеловечно он поступил с подарком, — Это... нет... я...
Его вырвет от нервов, клянусь. Кожа заледенела, пульс наверняка под двести. Дурак какой. Поговорить хотел и сам себя подставил. Отправила же спать. Вот и урок: незачем своевольничать, слушайся любимую женщину, она умнее.
— Ты искал Коко, — проговариваю, ощущая спазмы горла от скрываемого смеха, меня разорвет, реально, кое-как не рушу приличия.
Флойд вздымает голову, испугано врезаясь в зрительный контакт. Мнется и заикается:
— Ты... ты видела...
— Да, я видела, как ты его вышвырнул и покрыл матом, — утомленно выдыхаю, — Вышла, чтобы немощно попросить вернуться. Застала красочную сцену. Было мило.
— Мне жаль, прости, я дерьмо, полное дерьмо, — отстукивает, носясь по мне убитыми глазами снизу вверх, — Я бы все изменил, никогда бы так себя не повел, и впредь не поведу, Френсис, я никогда, Боже, блять, что я за мудак...
— Так ты лазил по трехметровым горам? — подытоживаю с приподнятой бровью.
Ну, его самобичевание оправдано, тут утешать не стану принципиально. Сделала выводы, запомнила на будущее, как он истинно относится к тому, что для него мной выбрано.
— Я... разгребал, — скомкано поясняет, обратно ложась на грудь, — Несколько часов. Потом вернулся в клуб, и тот мальчик выдал мне его. Он достал телефон, решил, что я импульсивно среагировал, побеспокоился. Все это время Коко был не на свалке.
Прекрасный анекдот. Видимо, карма существует. Не злорадствую.... Окей, может, чуть-чуть злорадствую. Извините. Смешно с полета воображения. Флойд Маккастер, как жук, рыщет по гниющим холмам, туда-сюда, ползает на руках и ногах, усами длинными шевелит, забавно рвет пакеты. Бедный. Никто не сможет пройти и метр в его тапочках.
Полагаю, я придурошная.
— Интересная история, — все-таки усмехаюсь.
Парень ранимо тыкается носом в мой живот, изнеможенно шепча туда:
— Прости. Прошу, прости, это ужасно, я себя презираю, мне жаль за все...
Я беру его за предплечье, подзывая подняться, и, как только мышцатое тело оказывается повыше, ложусь на бок, закидываю на него ногу, кладу ладонь на затылок, прося примкнуть лицом к плечу. Он молниеносно поддается всему, беспорядочно глотая и чуть утешаясь, когда робко бормочу на ухо:
— Поспи. Я буду с тобой, малыш. Буду здесь с тобой. Ты в порядке, все будет хорошо.
И он, протаскивая себя через бурление скулящих эмоций, засыпает, предварительно плавно зацеловав мою шею десятки раз.
Утром мы сидим на кухне друг напротив друга. В воздухе звенит затяжная пустота. Все зависит от моего слова, от интонации, от милосердия. Чуть больше трех месяцев назад я бы и не предположила, что буду вот так говорить с мужчиной — на равных или, если откровенно, отчасти, главнее. Кондиционер охлаждает комнаты. В спальне было тепло: мы ее за сутки нагрели. Здесь прохлада обволакивает кожу. Грустная прохлада.
Он тупится в стол, выжидая вердикт. Без озвученных просьб, но с внутренней молитвой. Я гонялась в потоке размышлений последние шесть часов. Изучала красивое лицо, тронутое беззащитностью. Влюбилась. Еще сильнее. Не понимаю, как это возможно. Мое естество уже не выдерживает количества сердечности к нему. Флойд — мой первый мужчина. Не отец, что проникал, не Сралля, что подчинял. Именно он, пусть и не физически. Когда с тобой случается такое чувство, ты от него не отделаешься. И я не собираюсь отталкивать, играть в игры, дабы позже все равно вернуться. Это нервотрепка для обоих.
— Я не уеду, если ты не выставляешь за порог, — произношу, отчего мужчина смыкает челюсть, его отведенные глаза наливаются шансом, упованием, он не поднимает их, чтобы не надавить, — Но есть условия. Мне нужно найти себя, Флойд. Понять, кто я. Разобраться в мелочах, прежде чем приступать к сложному. Потому прошу тебя замолчать. Мы будем жить вместе, но мы не будем общаться, вообще. Спим раздельно, выберешь, где тебе удобнее, на диване или на кровати, мне непринципиально, — он внимательно внимает букву за буквой, дотошно, — Я хочу осознать, как ощущаю себя рядом с тобой. Смогу ли я переступить через все это, принять твое прошлое. Получится ли у меня в целом чувствовать покой, если ты близко. И я не знаю, сколько времени это займет, честно. Точно не пять дней, не неделю, не две недели, вероятно, даже не три. Тебе придется ждать, и нет гарантий, что ожидание не будет потрачено впустую. В конце я могу дать тебе отрицательный ответ, разорвать любую нашу связь. При этом, как бы ужасно ни было выдвигать данный запрет, я все же выдвигаю: ты не работаешь на той работе, никаких убийств, ни единого трупа, и тут нельзя взять некую отсрочку, поставить деятельность на паузу до той поры, когда я соглашусь быть с тобой, либо не соглашусь, и ты продолжишь возмездия. Мне важно знать, что ты готов бросить прошлое ради будущего со мной, чтобы хотя бы попытаться мыслить в сторону отношений, однако, опять же, я не поклянусь, что отношения возобновятся. Может выйти так, что ты завершишь свою деятельность, потеряешь деньги и все равно не обретешь меня. Я обозначаю это четко, фиксирую, пожалуйста, услышь и перевари. Если мы все-таки сойдемся, у меня появятся новые условия. Они не травмируют тебя, они будут направлены на мою защиты. Пока не скажу, какие, сама не знаю. Тем не менее они возникнут, что очевидно. Подумай сутки, завтра дай ответ. Это сложно: бросить все ради чего-то неподкрепленного. Так что я не буду иметь претензий в случае твоего несогласия. Просто обнимемся и пойдем разными путями. Хорошо?
Он поднимает на меня голубой пигмент, где пылает решимость, и безотлагательно хрипит поразительные слоги:
— Я буду ждать месяц, два, три, полгода. Говорю сейчас, обдуманно: согласен, абсолютно, со всем. Закончу текущий бизнес навсегда, займусь обустройством нового. Цветочный открывать не буду, конечно. Что-то вроде бильярда, ночного клуба, где танцуют — никаких убийств отныне. Нелегко поверить, что серьезно закрою то место, но ночью, пока ты спала, после одного из пробуждений для Мяу, я вытащил все костюмы для мероприятий, всю одежду, в которой убивал, и вынес в мусорный бак на улице, я мысленно все оборвал еще по пути из мотеля, ведь ты обозначила, при каких обстоятельствах ни за что не простишь. Услышал, осмыслил, уяснил. Никак не потревожу, заткнусь, не полезу. Сплю на диване. Я отдам тебе свою банковскую карту сейчас, одну из. Пользуйся ей до конца жизни, пожалуйста, она твоя, на ней всегда будет достаточно денег. И продолжи ходить к психологу, оплачивай приемы с тех средств. Адрес пришлю в СМС, скину геопозицию.
Я слушаю с приоткрытым ртом, а Флойд добавляет, глаза в глаза, тише и проникновеннее:
— Я люблю тебя, Френсис. И я не подведу снова. Обещаю.