Глава 37
Полагаю, мы настолько выдохлись, что не могли проронить и одного необязательного звука. Потому Флойд просто кивнул, закусив нижнюю губу. Он был таким... расчувствованным. Смотрел то на Мяу, то на меня — плавно скользил взглядом вверх-вниз. Изучал рыженький комочек, который без ласки изнемогает. Она обтиралась мордочкой об грудь, безмолвно прося не прекращать гладить, а я держала ее крепче обычного, ведь боялась действий мужчины. Часть меня знала, что он не навредит котенку, однако другая часть колебалась — Флойд был и есть неоднозначным, в конечном счете прежде я бы и не предположила, что он способен растоптать мои чувства так жестоко, но он растоптал. Я сомневалась в его доброй стороне, как и в том, есть ли она в принципе.
Парень протер глаза и обратил внимание на консервы под мышкой. Нахмурился, поежился, тихо уточнил:
— Ты... это ела... всю неделю?... — я кивнула, и его выражения лица стало еще более страдальческим, — А сейчас... с собой берешь, потому что кушать хочешь? Не надо, пожалуйста, я найду кафешку на соседней трассе, съеду...
— Я беру, потому что не уверена, не придется ли снова выживать, — без колкости, скорее устало пояснила в ответ, — Ты можешь высадить меня на полпути к городу, нет никаких гарантий...
— Френсис, — болезненно перебил он, мельтеша, часто мотая головой, которую склонил для более чуткого вида, — Я не высажу вас, пожалуйста, не надо так обо мне думать, клянусь, ни одного дерьма больше не выкину, я правда тебя люблю, и я это докажу...
Он замолк, когда отвела глаза в акте неверия. Наступила короткая пауза, наполненная смятением — Флойд не понимал, как убедить, а я не понимала, как воспринимать его речи. Парень аккуратно дотронулся руки, ловко банки отнял, названия прочел, потускнел окончательно. Ну, да, фасоль и свиная тушенка отвратного качества — явно неподходящая еда для таких аристократов. Флойд бы на подобном и сутки не вытерпел, завыл бы, запсиховал. Мы пошли к выходу, где он подтвердил утверждения — взял и выкинул в урну еду глазом не моргнув. Я, между прочим, за кусок съестного и глоток воды три часа с солнцем боролась. Можно было повежливее выразить свое отношение к пище для нищих. Высокомерная, буржуйная морда.
Он открыл для нас с Мяу переднюю дверь авто и принялся хлопотать: достал аптечку из багажника, присел на корточки около моих ног, которые свисали на улицу. Провел уход за костяшками: промывал ранки раствором, нанес мазь. Я смотрела на него без слов, думая лишь о том, как бесполезен сей процесс, Флойду просто необходимо проявить себя хоть в чем-то сразу, как можно быстрее, что, в какой-то степени, даже жалко. Возможно, в других обстоятельствах я бы сочла это милым, но пока испытываю... разочарование. Он признал, что любит меня, только после мысли о моей смерти. Как обычно: испугался, и прогресс появился. Но неужели мне нужно находиться в опасности каждый раз, чтобы быть для него значимой? При таких реалиях я не чувствую себя любимой, сколько бы слов он ни пролил об обратном.
Больно ощущать это настолько... сломанным. Десять дней назад я смотрела на него, как на самого лучшего человека в мире, а теперь смотрю, как на худшего, и не понимаю, каким образом все вернуть. Одно дело, когда ты любишь, другое дело, когда ты любишь, но не хочешь любить. Колоссальная разница. Раньше от чувств к парню хотелось летать, как бы абсурдно это ни звучало. Отныне дышать трудно, будто легкие увязли в дегте. Наверное, суть в том, что есть два типа любви: та, которая дарит безмятежность, и та, которая истощает. Мне жаль, что с Флойдом это всегда было второе, просто поначалу он умело прикрывался первым.
Мужчина сказал, что оставил какую-то вещь на столе, и ушел обратно в мотель. Вернулся только через пятнадцать минут. Я покачала головой, прошептав:
— Ты серьезно считаешь меня недалекой.
Парень свел брови и тут же кинулся отрицать:
— Нет, конечно нет. Почему ты так решила?
Действительно. Почему?
— Ты брал запись с камер, чтобы разобраться с тем мужчиной, — выдохнула я, зажав переносицу пальцами, — Очевидно. У тебя уже не получится играть на моей глупости, я разбираюсь в вашем мире лучше, чем прежде.
Мяу облизала мою шею в качестве поддержки. Словно подбодрила: «Да, давай, умница, гаси его, гаси!». Дурочка.
— Я не играл на твоей глупости, никогда и ни за что, Френсис, — взволнованно ответил он, заводя авто, а потом замялся, — Это... — веки парня зажмурились, а рука вскинулась, — Я не могу, хорошо? Не могу взять и оставить уебка безнаказанным. Прости, но никак, совсем.
Я тупилась на трассу, к которой выруливала машина. Не верилось, что правда отсюда уезжаю. Не верилось, что правда так спокойно общаюсь на страшные темы.
— И ты убьешь его?
Флойд сжал челюсть и запустил пальцы в чуть влажные от нашей недавней возни локоны. Кондиционер в Мустанге казался нереальным. За время жизни в городе я достаточно быстро привыкла к тому, что эта приблуда есть везде: в квартире, в магазинах, в авто. Мотель, где имелся лишь вентилятор около ресепшен, стал пыткой и в данном аспекте. Духота слишком долго сжирала. Я скучала по возможности чувствовать прохладу.
— Нет, — сжато произнес мужчина, отчего аж повернулась к нему с нескрываемым удивлением, — Ты сказала, что никаких убийств, если шанс хочу получить. Значит, никаких убийств.
— Я не говорила, что дам тебе шанс, — поправила, и Мяу вновь лизнула кожу.
Похоже, ей не нравится Флойд. Ну, вернее, ей не нравится, что он меня расстраивает — она ведь чувствует, будучи так близко. Я ей мама как-никак. Наши души почти родственные. Если мы с парнем когда-то попробуем быть... знакомыми, через пару лет, кошечка из него только так веревки вить будет. Она ведь капризная и требовательная даже со мной, пусть это и редко приносит результаты. С Маккастером уступчивой не окажется, я уверена. А вообще ему для начала нужно заслужить разрешение смотреть на Мяу дольше пяти секунд, про «трогать» и речи идти не может.
— Да, но... в любом случае... у меня точно не появится никакой возможности быть с тобой рядом, если продолжу работать там или руки марать.
Я хотела получить больше объяснений, но не смогла бы их переварить, мне нужно было отдохнуть перед тем, как мы приедем в квартиру, где Флойд выложит трудную историю. Это то, что я и сказала ему:
— Ты расскажешь все, как только вернемся, — он тут же послушно кивнул, пристыжено, — Но перед этим важно заехать в ветеринарную клинику, проверить Мяу и купить ей правильную еду. Я отдам тебе потраченное, когда заработаю...
— Я не возьму с тебя деньги, — беспокойно перебил парень, звуча напряженно и израненно одновременно, — Я куплю и буду покупать вам самое лучшее, что есть в мире, не смей пытаться поднимать тему каких-то долгов...
— Ну ты еще скомандуй рот закрыть, как в ту ночь, — прыснула я, и Флойд сжался.
Его разрушенный взгляд проскользнул по мне с угрызением совести. Наверное, Флойд действительно корит себя за подбор выражений. По крайней мере, я хочу надеяться, что меня не обманывают снова.
— Это были ублюдские слова ублюдка, — поникше проговорил он, — Из-за страха. Испугался и повел себя низко. Я до того не знал, что на такое способен. Мне очень жаль, что это произошло.
Очень милое признание. Получается, так грубо Флойд не общался ни с одной другой девушкой. Я сорвала джекпот, как говорили герои в сериале на телефоне Агнес. Поистине романтично. Почему некоторые истребляют то, что любят? Разве в этом есть смысл?
Весь оставшийся путь мы ехали почти молча, диалоги велись скупо. Я не могла спать, хотя старалась уснуть, и на то были свои причины. Боязно услышать то, что предстоит услышать — прошлое Флойда, его причины являться тем, кто он есть. Эта информация обязательна — я имею в виду, что конкретно мне она необходима. Без нее не получится устаканить случившееся и осознать, как поступать дальше. И все же тревожно узнать что-то, что перевернуло бы мою мораль. Если Флойд не безумен, у него есть веские предпосылки заниматься убийствами, и, узнав это видение, я бы не хотела относиться к насильственным смертям, как к норме. Потому что, какие бы доводы вы ни привели, мое сердце отказывается принимать справедливость самосуда. Несмотря на все содеянное, я бы не расправилась со своим отцом, ведь не имею право отнимать чью-либо жизнь — это и отличает меня от него, он считал, что может насиловать, бить и пытать, потому что бездушен, а у меня душа есть. Вот, в чем разница.
Потому я переживала: а вдруг Флойд скажет что-то настолько логичное, что мне станет совестно за свою непримиримость? Вдруг его истина окажется заразной? Это ужасало сильнее, чем если бы он выдвинул, что банально любит кровь. Монстры проще — их ненавидишь без сомнений. Люди с аргументами громят границы.
Он заехал на заправку и уточнил, чем бы я предпочла поужинать... или позавтракать — на улице почти светало. Я мотнула носом, отказываясь выбирать, после чего парень принес сэндвич, шоколадные батончики, сок, воду и... странную теплую штуку.
— Это грелка, — робко пояснил Флойд, — Для Мяу. В ней вода чуть выше комнатной температуры. Чтобы она не заболела под кондиционерами.
Я поежилась в плечах и посмотрела на кошечку, которая то и дело липла ко мне впритык, ближе и ближе, будто старалась залезть в грудь. Грелка ее порадовала: переняла из рук мужчины чудаковатую штуковину и приложила к боку малышки, из-за чего она зевнула, разнеживаясь с концами.
— Почему ты назвала ее так? — аккуратно спросил хриплый голос, когда машина снова задала движение.
Может быть, это наши последние разговоры. Не разберу, грущу ли, но однозначно не радуюсь. Заниматься чем-то со своим бывшим партнером... необычно. В плохом плане. Обстоятельства вынуждают вас быть бок о бок, подбирать нейтральные темы, опираясь на нецелесообразность траты энергии в многочасовых скандалах.
— Я вышла подышать и увидела около обочины что-то странное, — тихо рассказывала, жуя райскую еду, — Мама-кошка родила котенка и умерла. Легла спиной к солнцу, мордочкой к кусту, чтобы ребенка укрыть малым теньком. Мяу ее звала горько: рот открывала активно, а голоса не было. Из-за криков связки порвала. До сих пор не умеет говорить. Поэтому и Мяу. Дала веру, что у нее получится. Вроде того.
Он взглянул на меня с каким-то животрепещущим чувством. Потом на бедного котенка. Помолчал с минуту, видимо, представляя, как я ей пропитание добывала ко всему прочему — мимика у парня покривилась в приступе скорби. В конце-концов прошептал:
— Я тебя люблю, Френсис. Очень.
Хорошо. Ладно. Я просто не скажу чего-либо еще, пока не вникну, кто и что он такое. В моей груди не происходит ничего глобального от этих чуткостей, он говорил трепетные вещи и раньше, но потом доказал, что это ничего не значило. Полагаю, Флойд не догадывается, как я интерпретирую его признания, вероятно, для него они громадны, однако для меня они не весят и половину чертового грамма. Если быть откровенной, я до сих пор считаю, что в квартире меня попросту трахнут — поставят галочку. Он ведь так увлечен своим превосходством и контролем.
Мы приехали в ветеринарную клинику к девяти утра. Это... знатно помотало нервы. Мало того, что Мяу с рук не хотела слезать, цеплялась коготками «молочными», так еще и доктор с ней возился немало времени. Я сидела в зале ожидания на пластмассовой голубой сидушке и молилась на позитивный вердикт. Флойд стоял у противоположной белой стены, глаз с меня не сводил. Он заплатил за полный осмотр и анализы, успокоил, когда запереживала из-за неясных терминов. Его длинные пальцы потянулись к моим пальцам, но я одернула их, и мы оба неловко разошлись по разным сторонам. Так горько... именно от попытки переплести руки сердце сжалось, как раньше, и даже сильнее. Меня словно ударили электричеством. В этом всегда было что-то бескрайне интимное. Мы выводили узоры на запястьях, гладили, ласкали, щекотали да и вообще не дышали без таких касаний. Сейчас... наглядно видно, как дела обстоят сейчас. Как все развалилось.
Было бесконечно грустно от нашего зрительного контакта. Мы беспрерывно изучали друг друга в полной тишине, за исключением щелканья клавиатуры медработницы. И тогда, кажется, душа разорвалась вновь. Потому что его голубые провинившиеся глаза, переполненные тоской, жаждой искупления и нуждой быть рядом заставляли меня считать, что я готова пробовать. Нет, не принимать Флойда, но и не отталкивать. Просто.... Когда он выглядит, как Мяу, только в человеческом обличии, когда ты любишь его до трясучки, сложно противостоять. И тем не менее это не означает, что я побегу к нему сломя голову, прощу все-все, как дурочка. Сперва выслушаю, потом осмыслю, и только позже приму решение. Мне необходима рациональность, а он, весь такой побитый, красивый, преданный и умоляющий, отодвигает голос разума. Подчеркивала много раз — дьявол в маске ангела.
На мгновение я попросила небеса превратить Флойда в Сраллю, лишь бы разлюбить хотя бы его внешность, однако тут же кинулась упрашивать не слушать усталый мозг.
Доктор, мистер Ковальски, вышел с улыбкой на лице, которую сверху накрывали пышные усы. Он отдал мне Мяу и радушно забасил:
— Ваша девочка в порядке, — от того, что я угадала с полом, на сердце потеплело, — Хорошенькая, здоровенькая — только желудочек совсем немного раздражен, но это поправимо. Связки восстановятся с правильным питанием: я написал, до какой температуры доводить смесь, сколько раз в день кормить и какими порциями. Горлышко окрепнет со дня на день, она уже похрипывала, так как хотела на Ваши нежные руки, мои ее не устраивали — а меня, знаете ли, все кошки любят, начиная с Родины, ох, Польша, любимая Польша, бигос вкусный...
Я не совсем в курсе, что такое Польша, но там, видимо, живут великаны — врач выше двух метров ростом. Крепкий, лысый, брутальный... у него ладонь, как мои три. Хорошо, что добрый. При ином раскладе было бы страшно.
— Прививки? — холоднее спросил Флойд.
Похоже, он, частично... приревновал. Ну, да. Уйду к усачу и любителю бигосов, из чего бы ни готовилось это блюдо. Зачем мне мужчина-убийца, если есть мужчина-спасатель животных?
— Через семь недель приходите на первую, — неизменно мирно проговорил Ковальски, проведя двумя пальцами по растительности над губой, — Берегите малышку.
Мы получили смесь, и на улице Флойд пренебрежительно передразнил, отвернувшись, считая, что я не слышу, словно ему необходимо выплеснуть пар:
— «Ваши нежные руки».
В машине я его добила. Чтобы не расслаблялся. Заслужил.
— Почему ты не носишь усы?
Он повернул ко мне оскорбленное выражение и свел брови. Отрезал то, что залило краской, ввело в возмущение.
— Поверь, тебе бы не понравилось, ведь они бы раздражали твою нежную кожу, и поцелуи между ног отменились бы.
Спасибо, что напомнил о тех моментах, но это не поможет тебе получить прощение, ублюдок, я прекрасно вижу, что ты делаешь.
Рискнула бы ответить: «О, поняла, значит, в будущем буду искать парня без усов», но не доросла до такого уровня храбрости. Поэтому заткнулась, повесив нос, и отсчитывала минуты до приезда в квартиру. У входа в дом... ждала Альма. Флойд позвонил Морису в пути, обозначил ситуацию.
Когда мы с девушкой встретились взглядами, слезы навернулись. И покатились. Это было сильнее выдержки.
Она обняла меня, как будто я восстала из мертвых, что, впрочем, для них так и развернулось. Целовала в макушку, лепетала без умолку какие-то извинения, хотя нигде не ошиблась. Прижимала и хныкала — особенно, когда я сказала несколько самых чистых и изнуренных слов.
— Я скучала. И я тебя люблю, Альма.
Наверное, моя душа впервые так остро столкнулась с дружбой. Наконец разгадала, что она значит — безопасное место, где тебя безусловно любят и не ранят так, как могут поранить в отношениях. Заботливые руки Альмы, ее сбитое дыхание, ее тревога и облегчение — это целая опора, которую нельзя увидеть, но которую ощущаешь всем телом. Я как будто вернулась домой.
Морис стоял поодаль — не безразлично, тоже волновался, просто подходить не рискнул. Я же попросила их уйти в том числе из-за него. Зрачки русоволосого осторожно следили за мной и за нами, дым от айкоса кружил вокруг понурого лица. Флойд разбито подошел к товарищу вялым шагом. Они пожали друг другу руки и оба уставились в землю, говоря о чем-то шепотом. Альма тихим тоном не похвасталась: сначала заметила Мяу, завалила вопросами, а потом разглядела лицо парня...
— Это кто тебя так отходил? — гулко поразилась она, — Ты же в драки не ввязываешься, дабы в обществе своем выглядеть презентабельно...
Флойд закусил губу и вздохнул, посмотрев на меня. Альма нахмурилась. Обратила внимание на костяшки, и они с Морисом, который тут же уточнил у друга сей вопрос, разорвались смехом. Город... странный. Люди хохочут с убийств и побоев.
— Господи, серьезно?! — восторгалась брюнетка, вылупившись, — Ты?! Ты подпортила его мордашку?!
Я приподняла плечо и неуютно кивнула.
— Почему это никто не записал на камеру? — парень уже задыхался от веселья, снова и снова сканируя следы моих ударов, — Френсис, ты... Боже, этого засранца никто, кроме тебя, так не отхреначивал. Ну, он максимум пропускал один удар, а тут...
— Как это было?! — требовала Альма, поскакав на пятках от предвкушения, — Расскажи, пожалуйста...
— У меня есть запись, я вынул из компьютера всю съемку за неделю, — негромко перебил их Флойд, затянувшись табаком, — Если Френсис разрешит, скину.
Но отголоски веселья стерлись, как только мы попали в дом. Сейчас я пересекаю порог квартиры с тремором в груди и замечаю, как трудно мужчине. Суть не в приятных или в неприятных воспоминаниях, суть в том, что ему вот-вот предстоит переступить через себя, а мне получить то, чего не ожидаю. Несмотря на все муки, касательно произошедшего, я бы ни за что не пожелала услышать грустные вещи. Пусть лучше у парня будет сомнительная история, которая не оправдывает плохие поступки, чем какая-то боль. Мне не хочется, чтобы ему приходилось страдать в детстве, он того не заслужил, как не заслужил ни один другой ребенок. Я действительно люблю этого жестокого человека, а потому переживаю за его опыт.
Хотя, если судить по отцу... Очевидно, здесь нет места счастью. Старший Маккастер пытался убить меня, придерживался грубости, не знаю, был ли он злым к собственному сыну, потому что, если был, это разорвет сердце. Когда-то я сдохну из-за своей доброты, однако, если Флойду все-таки выпала тяжелая ноша, я бы мечтала забрать пережитый ужас, только бы не страдал он.
— Я схожу в душ и сразу поговорим, хорошо? — просит, снимая обувь.
Мужчина конкретно устал. Исходя из речей в мотеле, на данном этапе он не спал уже больше полутора суток. Разумно отложить беседу, но, клянусь, если мы так поступим, я умру от путаницы. Мне необходимо собрать чертов пазл, поэтому киваю и иду кормить голодную Мяу по инструкции.
Квартира ощущается сном — будто я задремала в каморке и вижу прошлую жизнь. Либо я вообще в каморке не была, вырубилась здесь от горя, и ненавистная Агнес почудилась. Пока не представляю, в каком направлении буду двигаться. Нужно найти работу, получать деньги, потом как-то разобраться с жильем. Если девяносто процентов меня будет готово простить Флойда, а десять не готово, значит, ничего не получится — у меня не выйдет быть с ним, когда что-то внутри кипит противоречием. Пока ситуация плачевная: ничто во мне не прощает его даже частично.
Мяу лакает новое питание с рвением, словно именно этого ей не хватало: я набираю смесь в шприц без иглы и потихоньку выдавливаю жидкость в крохотный жадный рот. Ее едва приоткрытые глазки смотрят на меня с непомерной благодарностью и любовью, в то время как чавкающие звуки спасают от душевных метаний. Нам приходится расстаться, когда вода в душе затихает: отношу котенка в спальню, кладу на купленную пеленку, накрываю наволочкой от подушки, помещаю рядом грелку с новой теплой водой, недолго массирую животик и ухожу, жмурясь от внезапных хрипений, молящих вернуться. Любимая манипуляторша.
Флойд покидает душ в чистой домашней одежде. Почти две недели назад держалась руками за эту черную футболку во время наших глубоких поцелуев. Материал тонких штанов не скрывал твердость мужчины. Я смущалась, недавно заметив это впервые, робела, но он заласкал мое лицо утешающими губами и пробормотал, нависая сверху:
— Прости, оно само, кошечка, это не контролируется, ты ведь так близко, мы рядом. Но со мной безопасно, слышишь? Обещаю, никакого вреда, я тебя не обижу.
Я верила ему, не ведая, что уже совсем скоро меня обидят до такой степени, что от мысли про поцелуй мороз по коже идти будет. Триста жертв. И под этим тираном я лежала. Кошмар.
Флойд лохматит влажные волосы, выдавая стресс, и шурует к телевизору, чтобы наклониться к вытянутому низкому шкафу под ним. Ловкие пальцы цепляют какую-то маленькую металлическую штучку, прежде чем он поворачивается ко мне и неуютно произносит:
— Это... флешка. На ней есть одно видео... я покажу тебе его. Могла бы ты сесть на диван, пожалуйста?
Я хмурюсь и приподнимаю плечи, относясь к просьбе с опаской. К счастью, в комнату проникает утренний свет, поэтому все не чувствуется жутким. Сейчас десять, и мне неизвестно, сколько продлится показ фильма, а спать нам обоим хочется. Я думала, что мы собирались... недолго пообщаться?
— Ты покажешь... какие-то... убийства?... — сглатываю, не смекая, что еще содержит запись.
На такое я бы не пошла. Хотя бы из тех соображений, что, если снова увижу, как Флойд забирает жизнь, точно не смогу сохранить рассудок. Прошлая сцена не дает покоя по сей день, она захлебываться в крови, я не такая сильная, чтобы перенести подобное повторно. Однако мужчина мотает головой в отрицании совершенно искренне, он буквально придавлен моим предположением.
— Нет, Френсис, я бы никогда не хотел, чтобы ты видела меня... чтобы ты видела ту мою часть, что-либо из того дерьма, честно. Это не то, что я бы стал тебе показывать, и мне очень хуево от того, что ты видела, не потому что... потому что мне хуево за тебя, это принесло громадную травму, мне больно, что тебе так больно, и я себя ненав...
— Флойд, — прерываю поток раздрая, отчего он затыкается с позором в мимике, опуская взгляд и сжимая кулаки, — Я знаю, что ты переживаешь, но, пожалуйста, не упирайся сейчас в раскаяние, мне просто нужно понять тебя, чтобы понять то, что ты сделал. Я лишь волнуюсь о тех материалах, поэтому уточнила.
Он кивает, вытирая сухой нос, словно вот-вот бы заплакал, и делает глубокий выдох, собирая мысли в кучу. Пожалуй, основываясь на привычной скрытности парня, я могу с уверенностью говорить, как его убивает происходящее. Альма и Морис погружены в детали, но был ли погружен кто-то другой? Скорее всего нет.
Тот факт, что Флойд сам идентифицирует те убийства, как «моя часть», дербанит плоть. Он знает, что это есть в нем, что это и есть он сам в какой-то мере, и мне трудно переварить данную констатацию. Наверное, я до сих пор непреодолима наивна, раз хочу проглотить какую-то пилюлю, которая бы превратила его работу в пыль.
— Прости, да, конечно, — чуть спокойнее произносит в ответ, — Там нет крови или чего-то такого. Только... люди, обсуждение, процесс. Я объясню все-все.
Процесс?... Неважно, устала гадать. Послушно приземляюсь на обивку и подтягиваю к подбородку колени, изучая то, как мужчина вставляет флешку в заднюю сторону телевизора, а после передвигается к шторам, чтобы занавесить панорамное окно. Что я там говорила про «из-за света все не чувствуется жутким»? Забудьте, он стер иллюзию безопасности, однако тратить ресурсы на обсуждение этого нет сил.
Флойд садится в полуметре от меня и крутит пульт в руках, дергая ногой. Ерзает, дабы перестроиться поближе к краю. Склоняет голову и размышляет о чем-то паническом, пока, наконец, не ступает на свою адскую тропу:
— Прежде, чем я покажу тебе, хочу попросить... никогда и нигде не распространяться о том, что ты увидишь. Сейчас о видео известно только Морису, вероятно, его помнят некоторые люди, раньше оно висело в общем доступе, в интернете, но я позаботился о том, чтобы оно исчезло со всех ресурсов. Запись на флешке — единственный экземпляр, — он кидает на меня уязвимый взгляд и робко продолжает, — Ты... могла бы не говорить о нем кому-то... тем, кого встретишь, когда мы разминемся? Пожалуйста.
Я внимательно слушаю его и серьезно дергаю носом, тут же чутко отзываясь:
— Конечно. Это между нами. Клянусь.
Плечи Флойда расслабляются лишь на секунду, но затем мышцы снова каменеют. Мой мозг тщетно старается разобраться в этом. Почему парень, стабильно самоуверенный, вдруг так волнуется о чужих разговорах? Зачем он, судя по всему, судорожно удалял файл отовсюду? Как запись попала в интернет?
— Спасибо, — действительно признательно звучит мужчина, — Я попытаюсь не растягивать это и сразу обозначу, что моя история не сравнится с твоей, ты вынесла намного больше дерьма, по сравнению...
— Нет никаких сравнений, мы не играем в игру «у кого круче беда», — мягко опровергаю, отчего парень сжимается, словно не ожидал, что с ним станут считаться, и я добавлю, — Да, ты унизил меня и оскорбил, невероятно обидел, и мне тошно, но это не означает, что я отнесусь к тебе пренебрежительно, когда ты передаешь важные вещи. Прекрати об этом переживать, Флойд, сколько бы раз ты меня ни ранил, я не запланирую глубинно ранить тебя в ответ.
Мне реально неясно, из-за чего он видит картину иначе. Мы же не дети, он состоял в отношениях не с ребенком, незачем мстить, ведь мстят либо в силу юного возраста, либо гнилые личности, а я ни то, ни другое.
— Я не понимаю, — протирает вымученное лицо, — Не понимаю, почему ты вообще меня слушаешь, почему ты согласна, и почему ты при всем этом выбираешь быть милосердной. Я не заслуживаю и грамма подобного.
Потому что люблю тебя, идиотина ты конченная с погаными лапами.
— Потому что хочу разобраться, — выдыхаю, — Так мне будет легче.
Он сглатывает и отсаживается к спинке, выглядя совершенно ранимо. Будь мы близки, не растопчи он меня, я бы обняла его и гладила бы часами. Человек рядом со мной — незнакомец. Флойд казался непоколебимым, постоянно подчеркивал, что всегда в порядке, у мужчины вечно было все хорошо, поэтому лицезреть его таким — максимально необычно и... тяжко. Сколько лет он скрывал свою боль? Как не устал носить маски? Прошлое беззаботное нахальное поведение было прикрытием, и это ужасно грустно.
— Спасибо большое, я тебя люблю, — повторяет неровным голосом, таращась на пульт, — Попробую объяснить внятно, переспроси если что, хорошо? — он ловит согласие и начинает, — Когда происходит какое-то преступление, исход судьбы преступника решает суд — при условии, что преступник пойман органами правопорядка. Суд — это...
— Я знаю, что такое суд, как в городе устроена система наказания, — негромко вмешиваюсь, и Флойд переводит на меня замешкавшийся взгляд, — Гуглила в те дни... неделю назад. Мне требовались хотя бы минимальные ответы. Подсчитала, сколько тебе следует провести за решеткой...
Парень вкатывает губы в рот и рассматривает меня так невинно, будто это кто-то посторонний триста мертвецов за спиной держит. Как он, черт возьми, умудряется создавать облик натурального котенка? При чем не специально.
— И сколько?
Я прикладываю ладонь ко лбу. Отвечаю то, что вызывает у нас обоих глухую усмешку абсурдности.
— При щадящем сроке... две тысячи четыреста лет. Восемь лет за каждый труп.
Флойд замолкает, вероятно, представляя себя в полосатой форме. Анализирует пару секунд и мирно выдает:
— Я бы позволил тебе посадить меня в тюрьму, если бы ты написала заявление и свидетельствовала против меня в суде. Не откупался бы, мои деньги навредили бы твоей репутации, в нашем штате ложные обвинения являются злоупотреблением правом, что наказывается штрафом и закрепляется за человеком. Так что... можешь сделать это.
Какая жертвенность.
— Я подумаю, — безвредно хмыкаю, — Вообще-то, мне стоит.
— Тебе стоит, — тихо подтверждает он и возвращается к теме, — Раз ты знаешь основы порядков... Важно уточнить про дачу показаний. Суд призывает тех, кто видел преступление, чтобы получить более полную картину случившегося. Это и есть свидетели — ты видела то... то, что я сделал в клубе, и ты была бы обязана передать увиденное, если бы написала заявление сама или если бы суд тебя призвал. Отказаться давать показания можно в том случае, когда подсудимый — твой близкий человек. Муж, брат, бабушка, мать, отец... Но можно и не отказываться, конечно. Так что... теперь я включу запись. Посмотрим ее, а потом я поясню... детали.
Наши органы, похоже, скручиваются синхронно, когда его палец тыкает на кнопки. Это не занимает много времени, однако каждая секунда издевается над разумом, который подкидывает разные вариации произошедшего. Мы так много говорили про суд... у меня лопается воображение. И, как только на экран выводится картинка, разгадки не поступает. Я вижу... темнокожую женщину в черном одеянии — она сидит за длинным столом, в светло-коричневом помещении, окружена бумагами. Видео включается, и ее сдавленный голос произносит:
— Суд вызывает свидетеля Флойда Маккастера, пройдите, пожалуйста, в зал, — я мельком поворачиваюсь к мужчине, который закусил губу до белого цвета и тупится в пол, не дыша, а после теряю собственное сердце, потому что... камера переводится на двери, куда заводят маленького мальчика.
Заводят Флойда.
Он заправляет выбившийся низ белой рубашки в серые брючки и минует расстояние до тумбы скоординированными шагами, которые, иногда, все же берут детскость. Ему ставят... маленький стульчик, куда он забирается ногами, чтобы видеть судью. Камера берет план покрупнее, съемка приближается к невинному лицу. Он так старается... быть взрослым в мимике. Но глаза стеклянные. Убитые.
Меня тошнит.
— Назовите, пожалуйста, Ваши имя, фамилию, дату рождения, место жительства и род занятий, — через ком в горле произносит женщина, рассматривая котенка в двух метрах от нее.
Я ничего не понимаю.
— Флойд Маккастер, — натянутый голосок вынимает сердце, он так потерян и, вместе с тем, собран, точно знает, что делает, однако ему бесконечно плохо, — Одиннадцатое ноября... одна тысяча... девять... девятьсот девятого года, — он репетировал, ему такие цифры ни в жизни не знать в этом возрасте, мальчику около семи-восьми лет, — Нью-Хейвен, Элм Стрит, дом четыре, корпус... корпус четыре, квартира двадцать девять, — розовые губки искусаны, он вертит головой в поисках сопровождающего мужчины и дрожаще спрашивает, — Что такое... род занятий?... Что, что мне сказать?...
Я сейчас разревусь. Моя эмпатия — мой враг.
— Ради Бога, прекратите это! — внезапно раздается мученический мужской тон, и я замечаю за спиной Флойда... Гектора, он на грани слез, — Не надо его истязать, что Вы творите вообще, в чем его вина?
— Прошу обвиняемого воздержаться от комментариев, — строго цедит женщина, стуча каким-то молотком, и я чувствую, что меня ударили по затылку.
Обвиняемого?
Гектор — преступник? Флойд, его сын, дает показания против отца?
Я бы посмотрела на мужчину, но боюсь застать плач. Теперь его эмоции буквально раскромсают на куски, мне будет невыносимо, что контрастирует с диалогом в мотеле.
— Я закончил первый класс, — отвечает малыш, голос уверенный, а плечи подрагивают, — Еще посещаю кружок вязания.
Кружок вязания.
Дайте забрать его оттуда, умоляю.
— Разъясняю Вам, что Вы обязаны говорить суду правду и только правду. За дачу заведомо ложных показаний вы несёте ответственность. Вам понятны Ваши права и обязанности?
— Понятно, Ваша честь, — кивает котеночек.
— Теперь прошу Вас рассказать суду о том, что Вам известно по данному делу, — подытоживает женщина, прикладывая пальцы к губам и готовясь слушать.
А вот я не готова. Почти кидаюсь просить вырубить это и пересказать ситуацию на словах, однако знаю, что должна увидеть все своими глазами, пусть зрение и размыто по вине влаги.
— Итак, Флойд, — непросто произносит спутник, — Начни с самого начала, ладно? Не торопись. Знаешь ли ты мужчину, который сидит позади тебя?
Мальчик собирается духом, сжимает кулачки и убежденно подтверждает:
— Да. Это мой папа.
— Хорошо, — аккуратно подбадривает взрослый, — Ты добровольно попросил свидетельствовать против него. Почему? Что ты видел утром шестого июня?
Добровольно? Вызвался сам?
— Я проснулся от странных шорохов и пошел посмотреть, — сглатывает малыш, ресницы вздымаются и опускаются чаще, — И я увидел маму. Она лежала на полу. Сверху нее был отец. Из ее горла... текла... брызгала кровь. Она... задыхалась...
...
Я... верно ли я услышала?
Пожалуйста, пусть уши меня подводят.
У Флойда текут слезы. Он сжимает губы и скрючивается, закрывая глаза крохотной рукой, на тумбу капает жидкость. В зале повисает гробовая тишина, пока не раздается детский всхлип, и сопровождающий подает котенку салфетку, говоря:
— Флойд, ты очень храбрый, все тебе сочувствуют и все тобой гордятся, ты молодец, что так держишься...
Он, сука, издевается?!
Зачем они допустили дитя к суду? Даже если он сам того хотел, так нельзя поступать! У него психика не сформирована, это громадная рана!
Я так сильно рыдаю. Закрываю рот ладонью, прячусь за волосами и горю от пульсации в гудящей голове.
— Простите, — лепечет Флойд, безудержно шмыгает и распрямляет спину, старается прийти в норму.
Зачем он извиняется? Не надо.
— Так, что произошло потом? — мужчина гладит мальчика по плечу, — Хочешь ли ты рассказать еще что-то?
— Да, да... — утирает слезы, трясется весь и кое-как возвращает ровный тон, что нереально, сколько же в нем стойкости, это ведь невозможно, — Мама была еще жива, она смотрела на меня. Потом... тоже смотрела, но уже не моргала. Руки папы были в крови. Рядом лежал осколок стекла. Он... он воткнул его ей в шею, он всегда нас ненавидел, и он... убил... ее. Потом звонил кому-то... говорил адрес. Это... девять-один-один. Когда увидел меня, начал... он сказал, что я что-то не так понял, плакал и просил уйти в спальню.
Флойд...
— И ты послушал его?
— Нет, я пошел к маме, — всхлипывает и сжимает стучащие зубы, моя душа раздирается.
— Зачем ты к ней пошел?
— Чтобы... обнять... я по ней... очень... скучаю... я ее люблю... я очень скучаю, — хнычет, маленькие плечи подпрыгивают, — Мне нужно было прийти к Вам раньше... как-то догадаться. Сказать, что он плохой. И моя мама была бы жива.
Он себя винит. Во всем этом он винит в том числе себя. Я упоминала, что меня тошнит, однако сейчас применю иной оборот: «тянет блевать». Еле контролирую позывы. Эта боль слишком масштабна.
Дальше мальчика утешают. Гектор сидит за столом, уперев лицо в напряженную руку. Он запрокидывает затылок, когда Флойда уводят, и запись заканчивается.
Я ожидала увидеть все, но не это. Пожалуй, убийства или пытки были бы куда лучше. Физически сложно принять, что мужчина рядом со мной и есть тот самый ребенок, вернее, я не хочу это принимать, и тем не менее реальность такова. На его глазах умирала мама. Он поставил себе цель защитить ее хотя бы после смерти, предпринять что-то, а потому пошел на заседание. В семь или восемь гребаных лет.
— Он постоянно нас терроризировал, — вдруг мычит сырой голос под боком, что заставляет зажмуриться, я трусиха, потому что не могу к нему повернуться, — У меня был брат Оливер. Он пропал без вести за два месяца до инцидента. Я думаю, что отец убил и его тоже. Но это не так важно, у нас не было тесных отношений. С мамой были. Я просил ее... поспать... со мной... но она говорила, что Гектор за это накажет, побьет, поэтому отказывала. Говорила про то, какие вещи он обо мне несет: что я тупой, занимаюсь девчачьим хобби, что я отродье. Я приносил домой вязаные игрушки, а потом понимал, что он их выкинул. Поэтому пошел свидетельствовать против него, я был единственным свидетелем, меня пригласили, хотя это беспрецедентный случай, и я сразу согласился. У отца отняли родительские права на время разбирательства. Бабушка приехала из путешествия, ее выдернула опека, и она была недовольна, сказала им, что это все ей сейчас мешается, не вовремя, так что меня забрали в интернат на пять дней, там находятся дети, от которых отказались. Потом, конечно, она передумала, поняла, что неправильно поступила, и забрала меня, извинилась, — он усиленно старается не плакать, как и на видео, все то же самое, — Я надеялся, что его посадят в тюрьму, я знал, что так будет, ведь суд есть суд, он виновен, его накажут. Но в одну из ночей, когда я уснул, почувствовал на бедре чью-то руку. Распахнул глаза, а Гектор сидит на кровати — его выпустили, оправдали. И я... я не мог поверить... истерика накрыла... спрятался в ванной и срезал ту часть кожи, она будто горела, Френсис, было больно...
Мужчина прерывается, и я все же решаюсь посмотреть на него. Молниеносно жалею. Лицо мокрое, глаза красные, руки подрагивают. Он смотрит в свои колени и перебирает пальцы, беззвучно хныкая. Степень этого горя не передать ничем. Мне остается только слушать, давясь мраком.
— Преступление громкое, так что быстро по новостям разлетелось. О нем все говорили, особенно в моей школе. Родители детей смотрели заседание по телевизору, а дети и без того меня не любили из-за увлечений космосом, рукоделия, замкнутости. Так что, когда они увидели, как я плачу на телеке, у них появился новый повод хохотать. Они не понимали случившегося, цеплялись за что-то стыдное, так бывает. И я замолчал на полгода, когда отец вернулся. Немым стал от шока. Так что ничего не мог им ответить. За меня отвечал Морис. Он подружился со мной после всего этого, ну, стал пытаться общаться, поддерживал, не расстраивался, что не разговариваю, болтал за двоих. Проще говоря: пожалел меня в свои десять лет. Братом стал. Защищал от нападок. Я ему... благодарен. Не знаю, как без него бы... как без него.
Я тоже благодарна. За все, что он сделал для беззащитного дитя. И теперь то выражение парня стало ясным:
«— Потому что если не ты его вытащишь, то не вытащит уже никто. Это должно было произойти. И я рад, что происходит».
Я запуталась тогда. Сейчас вникла. Флойд никому сердце не открывал, строил из себя глыбу льда. Над его искренностью издевались, он понял, что слабый в чужих глазах, когда показывает настоящие эмоции. По мнению Мориса, я могу спасти мужчину, помочь расслабиться, стать отдушиной. И он... он прав. Наверное, могу. Флойд уже показал мне свои секреты, он был бы раскрепощен и дальше, если бы я его поощряла.
— Потом у меня получилось общаться. Морис радовался, — всхлипывает мужчина, утирая нос, он не смотрит на меня, так и таращится в ноги, словно истерично боится столкнуться с осуждением, — Но я... я стал вести себя по-другому. Агрессивно. С годами это усугублялось. Мы оба превратились... в бунтарей. Уроки прогуливали, рано взялись за алкоголь, сигареты и марихуану, впервые я выпил в тринадцать лет, а потом понеслось. У Мориса тоже были проблемы с родителями, так что мы нашли друг друга. Ударялись во все запрещенное для подростков. Везде вместе. Ежедневно. Нам никто не мог указывать, мы постоянно дрались, а позже сочиняли, как и где потусоваться. В четырнадцать лет я занялся сексом с какой-то девчонкой, был в пьяном угаре. Не ночевал дома почти, как бы мой гребаный отец не кудахтал. Он не имел возможности заявиться в полицию, написать заявление о пропаже, у него отнимали права в мои восемь лет, пока велся суд, если бы вскрылось мое негативное поведение, его бы лишили опеки навсегда. Поэтому я пользовался тем, что у Гектора связаны руки. Он регулярно пытался «достучаться» до меня, но я слал его нахуй прямым языком, и он прекратил, сказал, что поговорим, когда вырасту. Полагаю, какая-то вина в нем проснулась: деньгами кормил, я на бедность не жаловался ни разу, кроме одной недели... это произошло, когда мне было шестнадцать лет, он на короткий срок лишил бабок. У него появилась женщина... он вступил с ней в отношения, раньше я с ним не замечал никого рядом, хотя, уверен, он развлекался с кем-то, конечно. Но здесь было открыто. И основательно. Я... я не мог это вынести, не мог вынести то, что он счастлив с кем-то, он не заслуживает счастья, так что...
Мои легкие сжимаются, когда предполагаю, что Флойд убил ту женщину, она — его первая жертва. Но мужчина выдыхает:
— Я оказывал ей внимание месяц. Подмигивал, заигрывал... да, я делал это. И Сука повелась.
Череп вновь заполняется белым шумом, слабо улавливает суть. Я раскрываю рот и жалко выговариваю через слезы:
— Прости... что?
Когда по комнате расстилается мой хлипкий голос, Флойд вздрагивает и поворачивает голову, впадая в шок от плача. От того, как я заревана, принимается реветь тоже. Из-за проявленного сочувствия. Из-за того, что я не пренебрегаю, а сопереживаю.
— Я... трахнул ее на его постеле, — стыдливо признается, но не за сам поступок, а за то, что рассказывает эти вещи мне, пока ошарашено хлопаю ресницами, — Предварительно написал Гектору СМС, что он нужен дома, дабы ублюдок сорвался с работы. Я никогда не писал ему, так что знал, что он примчится. И он приехал в разгар событий. Зашел в спальню, замер и... смотрел на меня омертвевшим взглядом, ведь я разрушил его жизнь. Не ругался, не орал... просто... опустил глаза, кивнул, прогнал ту дешевку, которая сопли пускать ринулась, извиняться, и закрылся в своем кабинете. Будто ему кошмарно больно от того, как сильно я его ненавижу, но это, блять, очевидно, мудаку попросту нужно было выставить себя долбаной жертвой, как он, наверняка, и сделал в суде, либо откупился.
Не уверена, нормально ли это, но он честен, за что признательна. К тому же, я ненавижу Гектора. Мне плевать на его чувства, я эмпатична, и все же у каждой эмпатии есть предел, а если границ нет, ты идиот.
Все, что имеет для меня вес — израненный мальчик, плач которого становится еще более душераздирающим. Он будто прощается, хотя не готов прощаться, я нужна ему, что прослеживается в каждой трясущейся букве.
— Я поступил в институт на менеджмент. Управление людьми, если понятнее. Выучился и придумал, как создать работу, а не искать. Ты думаешь, что я убиваю невинных людей, но нет, я убиваю лишь тех, кто растоптал других. Дети ужасных родителей обращаются ко мне и платят деньги за казнь, они издевались над ними, причиняли моральный и физический вред. Обычно, наркоманы и алкоголики. Я не верю в суд, Френсис, это все хрень, ты можешь занести деньги и избежать ответственности, а со мной наоборот — наказание покупается. Возмездие, которое так требуется многим. Я никогда не убивал кого-то невиновного, клянусь, все те, кто получил пулю в клубе, те, кто сдох там, проверялись дотошно мной и моими сотрудниками, мы следили за ними, говорили с ними, прежде чем принять решение. Я знаю, что для тебя это страшно и недопустимо, — он прячет кривящееся лицо за треморной ладонью, истошно всхлипывает, скулит, — Но почему они должны жить припеваючи? Разве это справедливо? Разве справедливо жить родителям и проповеднику, которые превратили твою хрупкую спину в голое мясо? Ты добрая и прощающая, да, я понимаю, но я не такой, мне очень жаль, извини меня, Френсис, прости. Я до сих пор виню себя за то, что не приехал в секту в ту ночь, когда тебя истязали, — мои беспомощные глаза смотрят на него в замешательстве, — Виню за то, что уснул. Я просто, блять, уснул, как слабак, потому что в клубе прорвало трубы, не спал сутки, кипяток кровавый убирал с Морисом, потом у бабушки сердце прихватило, возил в больницу вещи, приехал домой, сел на этот диван и вырубился, как уебок, ты не представляешь, как сильно я себя грызу, и как сильно ненавижу себя за то, что испугался любви, что разгромил тебя, что все так получилось. Я не знаю, как это исправить, я не понимаю, но я хочу быть с тобой, я люблю тебя, я не могу без тебя, Френсис, я не могу, — он кашляет от переизбытка рева, теперь закрываясь двумя руками, подтягивая колени к лицу, становясь замкнутым, разбитым щенком под проливным дождем, — Я не мог рассказать тебе про убийства. Как бы я рассказал? Ты думаешь, что приняла бы это, и я не посмею оспаривать, газлайтить, я только скажу, что считал, что ты бы не приняла, и я бы потерял тебя еще раньше. Мне снятся кошмары, я боялся, что ты увидишь и задашь вопросы. Я не спал с тобой в одной кровати и отдалялся после близости, потому что допускал мысли о вечном союзе, о нас вместе навсегда, но я знаю, что «навсегда» не существует, такой жалкий мальчик никому не сдался, не сдался тебе, ты бы устала от меня через месяц, будь я собой, я боялся привязаться к тебе окончательно, боялся, что обернусь тем, кем сижу перед тобой сейчас, и это настоящий позор. Поэтому сторонился, поэтому убежал, считал, что так безопаснее. Убеждал себя, что контролирую степень чувств, но я нихуя не контролирую, я влюблен в тебя всем, чем есть...
Я встаю и беру его влажные горячие руки, отдаляю их от лица, чтобы потянуть, попросить встать тоже. Мне без разницы, что это неправильно, сострадание к нему нельзя включить или выключить, оно проявляется самостоятельно, и в данном положении я не собираюсь себя сдерживать. Если несколько часов назад я выдвигала, что он жалкий, то отныне я не заикнусь о подобном, язык не повернется. Как и боялась, все сбылось: он перевернул мою мораль. Пока физически не способна осмыслить это. Единственное, чего хочу — лечь с ним в постель, обняться и уснуть. Это действительно все.
Флойд поднимает на меня пораженные глаза, абсолютно растерянные и погибающие, хныкая:
— Что... что ты делаешь?... Что ты... делаешь?
— Собираюсь накрыться с тобой одеялом и лечь спать, — всхлипываю в ответ, и его сковывает оцепенение, — Сегодня. Завтра мы не будем так поступать. Но сегодня мы уснем вместе, если ты не сбежишь опять...
— Я не сбегу, нет, пожалуйста, — скулит он, мгновенно поднимаясь на подкашивающиеся ноги, сдвигается ближе, склоняет судорожную голову, лепечет, — Пожалуйста, давай уснем вместе, я тебя люблю, я хочу с тобой всю жизнь спать, Френсис, прошу, давай, да, умоляю, я о том не мечтал уже, я хочу, очень хочу...
Я бестолково вытираю соленые щеки и молча разворачиваюсь, ведя высокое мышцатое тело за собой. Он садится на матрас, тут же обхватывая мою фигуру, обвивает талию, утыкает нос в живот, колотится, а потом и вовсе ударяется в вой, когда заползаю на колени и окольцовываю мужскую шею. Его губы мостятся к щеке. Пальцы цепляются. Хныканья возрастают, стоит всего-навсего погладить по голове. Флойд льнет к ласковой руке, внимает то, как перебираю волосы и шепчет какие-то размытые благодарности вперемешку с признаниями. Так мы замираем на минут десять. Уничтоженные звуки слегка стихают. Я раздавлено проговариваю:
— Мяу нужно кормить через час. Потом каждые два часа. Я буду встать по будильнику и уходить от тебя на время, но вернусь, не покину, проснемся вместе...
— Позволь мне заняться этим, — просит с нуждой, гладит, целует, трется, — Я проснусь, не пропущу, а ты отдыхай, ты там устала так, слишком устала, это ужасно, все ужасно. Разреши мне ее покормить, пожалуйста, я хорошо покормлю, правильно, я хочу быть с вами, участвовать в ваших жизнях, в ваших делах, я очень хочу вас рядом с собой, разреши мне хотя бы что-то носить, подавать, ухаживать. Можно? Умоляю, можно?
И я соглашаюсь. Банально из-за нехватки сил. Мы ложимся под одеяло. На одну подушку. Впритык. Ноги сплетаем и... руки. Оба прячем лица в ложбинках между плечом и челюстью. Дышим сбивчиво, глотаем истерзанно. Мой мозг честно не справляется ни с чем. Никакой анализ не лезет. Проходит всего секунд пять, после чего беспробудно выключаюсь.