Глава 36
Френсис
Когда я поднимаю голову и выпрямляю спину, когда наши взгляды пересекаются, мир взрывается, оглушая перепонки. В черепе возникает вакуум. Сердце, которое еще три минуты назад казалось окрепшим, разрушается снова. Отступившая боль набирает скорость и врезается в душу товарным поездом, она слишком невыносима, и это пронизывает мое тело полностью. Зад будто пришили к стулу — я не могу встать, не могу пошевелиться, хотя ужас действий Флойда велит сбежать, потому что уже через секунду по холлу разлетается надрывный всхлип, а длинные ноги минуют метры со скоростью света.
Он огибает ресепшен и падает на колени, сшибает старую мебель напором, толкая колесики кресла, по вине чего спинка стукается об стену, и, как только его колотящееся тело тянется примкнуть к моему животу, я абсолютно бессознательно вздымаю руку, чтобы... отвесить хлесткую пощечину мокрому лицу, невообразимо сильно, запястье гудит. Но Флойд принимает удар с отчаянной нуждой, всецелым согласием, не лавирует, только поворачивает губы, целуя мою приземлившуюся ладонь, суетливо старается потереться об нее горящей щекой, создать иллюзию ласки, его ничуть не затормозило случившееся, он лишь льнет впритык и пытается даже не обнять, а ухватиться, словно от этого зависит вся его жизнь.
И вакуум испаряется. Я прихожу в себя, тут же слыша то, что, похоже, замученно сыплется из мужчины последние пять секунд, с момента зрительного контакта.
— Господи, спасибо, спасибо, Господи, Френсис, Френсис, спасибо, Френсис, — его плечи подскакивают от раздирающих рыданий, лоб утыкается в живот, рот еле вяжет размазанные дикие слоги, — Френсис, я, я, мне жаль, Френсис, мне очень жаль, черт, мне так жаль...
Что... что он сказал?
Ему, нахер, жаль?
Я не замечала, как предплечья превратились в камень, как пальцы вгрызлись в пластмассовые подлокотники — мне приходится отцеплять их с огромным трудом, прежде чем оттолкнуть это подобие человека, ударить его снова, куда попало, однако он не слушается, не отодвигается, отчего стараюсь встать и тут же падаю обратно на сидушку, ведь пространства мало. Все слишком хаотично, воздух горит контрастным бешенством. Флойд ни в какую не отдаляется, судорожно тыкается обратно, плачет неадекватно, воет о чем-то и головой мотает с мольбой, вот только мне эта самая мольба точно не сдалась.
— Френ... Френсис...
— Убери от меня лапы! — вырывается из горла невиданным гневом, от которого Флойд вздрагивает, хотя совершенно не трясется от новой пощечины, из-за него я сломаю свои гребаные руки, он воспринимает побои, как акт долгожданных касаний, — Не смей ко мне прикасаться, отъебись, блять!
— Я скучал, — истошно задыхается в ответ, — Пожалуйста, умоляю, ты нужна мне рядом, прошу, бей еще, только позволь, позволь, Френсис, Френсис...
Я буду с ним драться. Плевать. Не понимает по-хорошему, значит, будет по-плохому.
Моя нога одуревши мощно выкидывается вверх, врезаясь в пах, между его ног, отчего Флойд издает резкий звук кромешной боли, теряется и слегка отодвигается, беспросветно дезориентируется, после чего я превращаю ладонь в кулак, дабы выбить из него хотя бы каплю дерьма, когда ударяю в скулу так сильно, что он валится на пол, бьется об твердость виском, шипит, стонет и корчится — это позволяет мне наконец подняться на ноги и ринуться к дальней стене.
Пусть поблагодарит за вымытый линолеум, иначе бы припечатался к пыли.
— Блять... — ошарашено пыхтит, часто шмыгая носом, сводя колени, чтобы пах угомонить, — Ты самая прекрасная женщина, ахуеть, сука, как больно...
— Прекрасная?! — яростно кричу, потому что готова отпинать ублюдское тело, злость копилась чертовски долго, — Вот, как мы теперь заговорили?! А куда делось то презрение?! Пастью научились нормально пользоваться?!
Мне так горько от всего, что он творит. Предал, разбил и убил. Сейчас приперся, скулит. Смотреть тошно!
— Что ты разлегся?! — давлю, бездумно топая ногой, детское поведение, но вызвано оно тем, что стоять на месте сложно, я хочу размотать здесь все, биться затылком об стену, костяшки гудят от того, как плотно сжаты кулаки, напряжения кошмарно много, я не справляюсь, зареву, — Встал живо! Я с тобой еще не закончила!
Это похоже на паническую атаку, только со способностью говорить и действовать, не знаю, как еще назвать то, что рвет грудь. Бесит все, раздербанивает до мяса — Флойд поднимается, не прекращая плакать от «тоски», и я желаю разбить ему череп. Конченная скотина!
Которую я, ко всему буйству, до сих пор люблю.
Вот, почему меня так колошматит. Я по нему скучала. Противны любые мужские касания, однако, вместе с тем, десять дней не могла вынести мысль, что их вообще не случится. Оскорблена, унижена, раздавлена, и все равно осознаю, как по нему изнемогала. Меня вот-вот вырвет. Флойд убийца, угробил бабушку, наговорил адских гадостей, пренебрежительно таращился на мольбы у ног, когда выпрашивала не бросать. Он уебок, но, несмотря на все, любимый уебок, вопреки тому, что в данный момент любовь на самом последнем месте. Я просто надеюсь, что прекращу любить этого монстра.
Презираю нас обоих. Близка к тому, чтобы задушить парня, смотря на свои горячие слезы в отражении его красивых глаз...
Вашу ж мать!
— Прости меня, — всхлипывает он, дрожит, нуждается, пылает, — Я мразь, жить не заслуживаю, ты не представляешь, как плохо мне было...
Да он издевается!
Я шагаю вперед и толкаю его в грудь мондражными руками, вынуждая пошатнуться, стукнуться об стол задом. Старая электроника падает экраном вниз — да и нахуй она нужна, Агнес Картер обойдется!
— Тебе было плохо?! — выплевываю слоги, сдираю голос, — Тебе?! Ты тупой?! Что ты несешь?!
Он судорожно трясет подбородком, его зрение расплывчато, слабо концентрируется, а затем веки и вовсе морщатся, когда ударяю правым кулаком в челюсть. Голова мужчины резко ведется вбок от столкновения, он прикладывает ладонь к припухший области и массирует ее с тихим стоном, мгновенно бормоча через всхлипы не от физической, а от душевной боли:
— Пожалуйста, в следующий раз, когда бьешь, не прячь большой палец под другие, ты можешь его сломать из-за неправильной техники...
— И это все, что ты скажешь?! — пресекаю трескающимся ором, — Я задала вопрос, черт возьми! Ты серьезно считаешь, что плохо было тебе?!
Он кидается в спешные оправдания, пытаясь выровняться, встать прямее:
— Нет, нет, извини, у меня мозги отключились от удара об пол, я не то говорю, совсем не то, Френсис, прости, прошу, выслушай, я сейчас соберусь...
— Мне тебя пожалеть?! — взрываюсь хлеще прежнего, начинаю... позорно рыдать сокрушающей лавиной, — Ты и примерно не поймешь, что я вынесла! Плакать прекратила, хотя душа изрывалась! Вокруг была кровь, Флойд! Мне повсюду мерещилась кровь! Все было в крови! Флойд, абсолютно все! — он носится по мне зареванным взглядом, словно его уничтожает и шокирует информация, — Я ступала на пол и слышала бульканье, ноги шагали в жидкости, руки, лицо, мои интимные места, которых ты касался — они двадцать четыре на семь были заляпаны! Я старалась отмыться! Галлюцинации не кончались все три дня! Я смеялась от любой мелочи, но не из-за веселья! Я просто хотела себя убить! Я мечтала о смерти и о том, чтобы ты пришел! Я тебя... я ждала тебя, Флойд, ты, мудло высокомерное, я так тебя ждала!
Я обнимаю себя руками, крючусь, кривлюсь в мимике неистово, пока он дышит рывками, очевидно себя ненавидит, не знает, что предпринять. Тут действительно ничего не поделаешь. Это ничем не исправить — вот, что гложет больше всего. Он наворотил кошмара, попрыгал на костях, и их уже не склеить. Не думаю, что когда-то буду целой — и прежде не была, а сейчас положение усугубилось. За все годы с рождения я так и не познакомилась со словом «счастье». Он вынудил считать, что я того совершенно точно не заслуживаю, горделиво прибился к родителям, которые отбирали кислород.
— Френсис... — сглатывает и вытирает слезы, после чего пронзительно произносит короткую вещь необъятно глубоким голосом, будто это все, о чем он думает, в негромком тоне сквозит сплошное раскаяние, — Я тебя люблю.
Повторное уничтожение.
Меня убили.
Смотрю в онемении. Неизведанное ранее страдание подступает к гортани, а ведь я полагала, что испытала все формы терзаний. Ноги вяло отступают на шаг. Ладони выставляются. Таращиться не перестаю. Изучаю горестно его убежденный и сожалеющий взгляд. Флойд тихо повторяет, до сих пор рыдая, слабо вытирая влагу, побежденно:
— Я тебя невероятно люблю. Это звучит поддельно после всего, ты не веришь, понимаю. Но я люблю тебя. Сейчас, как и потом, всегда, буду говорить одну правду. Выслушай, как бы ни было нечестно о таком просить, — я шмыгаю носом, глядя на растрепанные свисающие локоны, в голубые глаза, которые еще не были настолько откровенными, — С первой встречи влюбился. Поставил себе цель: быть достойным. Но я не умею быть достойным для девушки, не было такого опыта, с тобой все впервые происходило, касательно чувств. И я постоянно лгал, да, правда. Врал тебе, себе. Потому что боялся любить, знать, что люблю, знать, что меня любят, в эту минуту боюсь тоже, храбрым не стал, прости. Хотел бы сказать, что это не так, но это так — не признавал чувства до вчерашней ночи, обзывал их болезнью, обыкновенной связью, опорочивал то хрупкое, что мы имели. Поздно очень принял истину. Ужасно поздно. Но истина в том, что без тебя я жить не способен. В ту ужасную ночь наговорил грязи потому, что испугался, спрятаться решил, считал, так лучше, так легче, так верно. Спасал себя, думал о себе, а не о тебе — мне за эту мерзость ничем вину не искупить, даже за пятьдесят лет. Секту убил и... твою бабушку, — я закусываю дрожащую губу, жалко всхлипываю, и он делает то же самое, — Я не знал о твоей бабушке тогда, расправился со всеми сразу после того, как тебе спину зашили, когда ты уснула. Поехал и наказал. Они тебя мучали. Я не мог иначе. Тебя это пугает. Я тебя пугаю. Но я не психопат, у меня есть свои причины, и я бы очень хотел все тебе рассказать, когда приедем... к нам... домой, — на мгновение он прикладывает ладонь ко рту, старается сдержать шумный скулеж, продолжить так же размеренно, пусть и раздробленно, — Если бы тебе... все еще было бы нужно, я бы показал, ничего бы больше не утаил. Я тебя люблю. Не знаю, как тут хотя бы что-то исправить, но буду исправлять, даже если ты это не примешь, я буду. Мне жаль, Френсис, я умереть сейчас хочу от того, что натворил, мне жаль, поверь хотя бы в это, молю.
Я вздымаю ладони, стараюсь избавиться от пелены слез, кашляю и еле стою. Так трудно сосредоточиться на чем-либо, его слова подавляют меня в плохом плане, я жаждала их, однако оказалась неподготовленна. Проблема в добре. Избила его до синяков, и тем не менее сейчас душу заполняет сочувствие — только дура частично размякнет, а я дура натуральная, умная бы послала на три буквы и слушать не стала. Он выглядит таким скорбным, и мне горько за него, хотя какой-то частью нутра я хотела, чтобы ему было больно, ведь это справедливо. Так или иначе, стремление снова вмазать Флойду не иссякло. Сложно деть куда-то обиду, она берет надо мной верх, я имею право на эгоизм конкретно в происходящем. Претензий уйма, чуткая речь практически ничего не поправила.
— Ничто тебя не оправдывает. Ни одна история про темное детство, — не язвительно, а жалостливо отпираюсь, — У меня оно выдалось тяжелейшим, но это не послужило предлогом к отвратным вещам.
— Я согласен, все верно, я просто слабый, — порывисто кивает, — Ты заслуживаешь кого-то светлого, не грубого. Удивительная девушка. Вытерпела столько дерьма и осталась чудесной. Мне, такому трусу, хотелось бы хоть чуть-чуть приблизиться к твоей силе, ничего не страшиться, как не страшишься ты. Я стану уверенней. Бороться буду, в опору превращусь, ты только дай мне шанс когда-то...
— Какой шанс?! — изранено вскрикиваю, запуская пальцы в волосы, — Ты невероятно наивный, Флойд. Слушаю тебя и поражаюсь: твердишь громкие слова, но что они под собой имеют? Мы же полностью из разных миров!
Мужчина ежится в плечах, протирает мокрое лицо. Смущенно и медлительно отвечает:
— Я не понимаю... Почему полностью? Нам прекрасно было... Мы... Мы совпадали...
— Совпадали до тех пор, пока не вспомнить разницу в происхождениях! — он сводит брови и сканирует меня в замешательстве, — Я читала про твою драную аристократию! Кого ты там в спутницы для серьезных отношений предпочтешь? — его недоумение возрастает, — Женщину из высшего общества! Тех, кто крутился вокруг тебя на том кровавом представлении, в шахматном клубе! Разодетые дамы в роскошных платьях, обученные светским манерам! Ты же такой надменный деликатесник-эстет, не протянешь и полгода без подобного бестолкового дерьма! — я показательно отставлю ногу за ногу, распрямляю руки и приклоняю торс вперед, отдаю язвительный пирует, не прерывая зрительный контакт.
Флойд внимательно прослеживает все, что ему выдают. Внимает... с восхищением. Однако сердится на пару секунд. Замечательно! Ему-то здесь сердиться?!
— Френсис, мне плевать на твое происхождение, — озадаченно заявляет, — В современном мире все работает не так, но и в прошлые века я бы был с тобой, какими бы ни были твои корни. Я люблю тебя, мечтаю с тобой состариться, мир показать, купить...
— Купить! — надрывно усмехаюсь, вскидываю ладони, — Конечно, ты же богач, да?! Легко исполнишь любую хотелку!
— Все, что пожелаешь, — мгновенно опускает подбородок, всхлипывает, заверяет, — Для тебя что угодно, по первому звуку...
— А если я скажу тебе отказаться от денег? — Флойд впадает в пущую неразбериху, — Ага, ты не ослышался. Снять долбаные рубашки, выкинуть часы. Уйти жить со мной в степь, как я жила до тебя, двадцать лет. Девчонка из нищеты. Готов ли ты быть со мной не по своим правилам? Насколько сильно я нужна тебе на самом деле, м?! — он бегает по мне стушевавшимся взглядом, не смекая, серьезны ли слова, — Можешь ли ты отказаться от коттеджей, дорогой еды? Расположиться далеко от мегаполиса, построить дом своими руками...
— Своими руками?... — робко перебивает, будучи окончательно сбитым с толку.
— Да, мать твою, своими! — жестко тыкаю пальцем в спертом воздухе, — Я дома строила, и нахрена мне мужик, который того же не умеет, но зато хорош в выборе модных солнцезащитных очков?! Если твоя любовь кончается при условии быта в пустынном, забытом месте, то о чем ты тогда толкуешь?!
Потому я и не обращаю внимание на его признания, потому ничего не екает от слов «состариться вместе». Я ему не верю. Ни капли! И парень, черт возьми, молчит! Вдумчиво тупится в пол, повесив голову. Не переубеждает, не обещает, что все иначе, и я вновь рыдаю, мне необходимо услышать что-то клятвенное! Потому подхожу впритык, собираюсь пихнуть и прекращаю дышать, когда не получается: он без предупреждения обрушивает на меня крепкие объятия, на руки трясущиеся поднимает, жмет к себе судорожно, носом трется об висок... целует кожу... в два размашистых шага к стене прислоняет, контакт буквально самый преданный, проникновенный, бездонный. Живот окутывают интенсивные мурашки. В нос проникает родной запах, вызывая хныканье. Он жадно впитывает мое присутствие, бродя треморными ладонями по талии, выпуская воздух рывками. Не верит, что это происходит. Шепчет хрупко и необузданно своими красивыми пухлыми губами:
— Я тебя люблю, я просто тебя люблю, я думал, что ты умерла, отец улетел в другой город, сказал, что расскажет, куда увез, только через четырнадцать часов, после возвращения в Нью-Хейвен, — надломленно поясняет, целует снова и снова, задерживаясь на дюймах лица по паре секунд, я упираюсь в плечи, отталкиваю и не отталкиваю, совместно, — Все это время тебя искал по городу, каждый угол проверил, Френсис, потом пять часов ехал до точки, где тебя высадили...
— Вышвырнули! — скулю, перебиваю, стараюсь с ним как-то бороться, — Было страшно, я очень боялась...
Флойд не имеет права касаться меня, не после всего случившегося, и очень жаль, что сейчас я недостаточно собранная, чтобы это объяснить. Он бесконечно глотает, ощущаясь, как щенок, который провел в снегу сутки. У него дрожит даже кадык.
— Прости, умоляю, я не представляю, как это было ужасно, прости, я скучал безумно, выл без тебя все эти дни, спасибо, что себя спасла, прости, что пришлось себя спасать из-за меня, за все поганое прости, я извиняюсь не потому, что ожидаю твоего снисхождения, я только показываю, что вину признаю, что виноват неистово, — нас колошматит, тела бьются друг об друга, парень глухие слезы роняет, мои вытирает, лбы соединяет, — Я тебя люблю, кошечка, я тебя люблю, люблю тебя, люблю.
Кошечка.
Пусть он так больше не говорит. Не надо.
— Что ты делал предыдущие дни? — давлюсь.
— Пил, — честно признается скачущим тихим тоном.
Еще одна пощечина с размаху. Флойд согласно кивает. В переносицу целует мондражными губами. Так легко сказал. Алкоголем заливался, а мне отвел страдать.
— Я тебя терпеть не могу, ты отвратительный, — измучено реву, шумнее, — Конченый урод, жалкий, бесчеловечный, мерзкий ублюдок...
— Я знаю, — болезненно и глубоко бормочет, вкладывает в буквы чертовское изобилие трепета, — Я тебя люблю.
Его расщепляет то, до чего довел. Мы могли быть счастливы, если бы он не играл с нами в свои извращенные игры. Если бы выбрал не ложь, а доверие, но, конечно, это не в стиле мужчины — я совсем не понимаю, с кем нахожусь так близко. Он кровожадный убийца, те лапы, которые трясутся на мне, обмыты кровью двухсот-трехсот судеб. Как Флойд является настолько бесчувственным и чувственным одновременно? Я запутана, организм мутит, скулеж переходит к щемящей уязвимости:
— Никогда тебя не прощу.
Парень вновь утвердительно дергает подбородком. Обнимает крепче. Понимает, что позволяю по вине истощения. Позже не разрешу. Я не знаю, зачем кинула эту фразу. Наверное, потому что искренне хочу не простить, сбежать, не оглядываясь. Мне противно все развернувшееся. Противен он.
— Хорошо, — разбито хрипит, — Но я не перестану добиваться искупления. Чтобы руки коснуться потом разок. Хотя бы на секунду. Хотя бы случайно...
Я его не выношу.
Проявленная наглость возвращает запал.
— Ты разбил мое гребаное сердце, Флойд! — всхлипываю и ворочаюсь в его хватке так, будто она режет, что на самом деле правда, потому парень опускает меня на пол и поникше отступает на шаг, закладывая руки за спину, — Считаешь это милым?! Напихать в уши романтичных фразочек, прикинуться мучеником с неразделенной любовью! Что мне с этим делать?!
— Я не знаю, — виновато отзывается, мотая головой, — Прости, Френсис, я не знаю. Говорю то, что чувствую, не скрываю...
— И с чего бы мне верить в твою искренность?! — горько плачу, сжимаю ладони, — Вдруг ты говоришь все это, потому что не выполнил цель «трахнуть и бросить»?! Таков же был Маккастерский план! У вас все мужики в семье неадекватные!
Я иду к нему, чтобы просто ткнуть в грудь, однако парень сразу шугается и частично испуганно тараторит:
— Только не в пах, куда угодно, но не туда, и кулак сложи правильно, не забудь...
— Трусливый кусок дерьма, я не собиралась тебя бить!
— Очень жаль, — понуро опускает плечи, — Мне нравится, что ты бьешь. Это лучшее, что я могу сейчас получить. И я... еще сильнее... влюбился.
— О, как хорошо, что ты у нас всем доволен! Сука, выродок ты аристократичный, лучше беги, я иду тебя закапывать!
Мое разъяренное тело стремится к нему, однако он не слушается, ноги не уносит, напротив, обнимает крепко во второй раз, в себя вжимает и жмурится, роняя нос к моему виску. Я уже не разберу, что мы творим. Кожу колошматит. Ненавижу его масштабно и немного люблю. Он довел. Окончательно довел. Мне плохо. Захлебываюсь хныканьем громоздким, как ребенок, не обнимаю в ответ, только в плечи шлепаю ладонями, а Флойд меня по голове начинает гладить... утешать.
— Я тебя заберу отсюда. Все кончилось. Я тебя заберу, ничего плохого больше не случится, — сбивчиво тараторит на ухо, окутывая горячими предплечьями, — Натерпелась и устала, мне жаль, я бы так не смог... Шшш, все хорошо, все в порядке, ты в порядке, — чутко уговаривает, ведь мои мышцы перекручиваются жгутами, колени слабнут, мы вместе на пол садимся, он опускает меня и лелеет на своей груди, укачивает, — Мне жаль, что я раньше не пришел, что вообще так с тобой поступил, мне жаль...
— Я тебе звонила! — кашляю и ною, — Я же звонила, несмотря на все. Ты меня заблокировал.
Он берет меня за мокрую щеку и подтягивает лицо, чтобы создать зрительный контакт. Через плотную соленую пелену я вижу возражение в тусклом голубом пигменте. Флойд неровно отрицает:
— Ты не звонила. И я бы не заблокировал. Максимум... скинул бы. Но, клянусь, ты мне не звонила, Френсис. Слышишь? Я обещаю.
Сердце громыхает у горла. На лбу образовалась испарина. Меня трогают теми руками, которыми убивали. Я люблю эти руки. Я их презираю.
— Ты врешь. Снова врешь! — истощенно полурычу, стукаю его в грудь, — Зачем ты опять врешь, Флойд?!
Парень суетливо засовывает руку в карман черных джинсов, дабы достать... Коко. Он до сих пор обвивает меня одним подрагивающим предплечьем, и уже не старается прекратить плакать. У нас не выходит. Я хочу спать, но где-то поодаль от него, вопреки тому, что сейчас не ухожу.
— Смотри, вот, звонки, — поворачивает дисплей, и я жалко перенимаю устройство, хныкая в экран, — Я не лгу. Ни в чем не солгу, никогда, Френсис, честно.
Тут нет пропущенных от меня. Это страшнее, чем если бы они были.
— Ты удалил... — почти молю, потому что иной расклад невыносим.
— Нет, я клянусь, Френсис, — беспокойно талдычит он, прижимаясь лбом ко лбу, помещает меж наших лиц зареванный тихий голос, — Кошечка, клянусь. Проверь на своем телефоне, когда домой приедем.
Я правда сошла с ума в те дни.
Для меня это было реальным. Подсознание знало, что кровь — вымысел травмированного мозга. Но звонок... я не сомневалась, что звонила.
Это слишком больно.
— Пошел ты, — убого всхлипываю и кручусь из последних сил, чтобы отползти, однако Флойд мягко окольцовывает мой живот и аккуратно тянет обратно, чтобы приложить спину к своему торсу, — Иди к черту, отвали и оставь меня, — глухо скулю с перекошенным усталым лицом, звуча так, будто прошу не покидать, что абсурд, — Прекрати меня трогать...
— Не могу, — всхлипывает, прижимая нос к затылку, — Прости. Сейчас не отпущу. Тебе плохо...
— Мне было плохо все десять дней! — отхлестываю навзрыд, упираюсь отказывающими пятками в пол, сланцы противно скрипят по линолеуму, я стукаю Флойда в кольцо из рук раз за разом, истерично, пока он, похоже, морщится от величины самобичевания, — Ты бухал! Оплакивал свою бедную задницу! Тебя вообще не интересовало, как я себя чувствую!
— Интересовало, — хлипко отвергает, — Вчера я поехал в клуб к Морису, надеясь встретить его там, спросить у него и Альмы про тебя....
— И как так получилось, что ты у нас ездишь в клубы, а я выживаю в хреновой степи?!
Флойд сглатывает и колотится, прежде чем откровенно прошептать за неимением других ответов:
— Хуево получилось. Очень хуево. Я моральный урод. Этим все сказано.
— Этим мало что сказано! — выкрикиваю, подтягивая к себе колени, и хнычу абсолютно ничтожно от того, что прижалась к Флойду поближе, — Ты надменный, эгоистичный утырок, который возомнил, что имеет право швыряться людьми, и тебе не стыдно...
— Мне стыдно, — тут же перебивает, ставит акценты на слогах, — Мне очень, очень стыдно, Френсис. До гроба этот стыд не пройдет.
Я ему не верю. Устала повторять, но подчеркну: он завел в дебри и не выдал карту. Запутал. Я запуталась. Я чересчур запутана. Кости ломит. Душа не выдерживает. Ждала его приезда, понимая, как унизительно ждать, и парень снова ставит меня в позорное положение. Навалил небылиц о своей грязной любви, подавая слова под соусом чистосердечности, а теперь я полулежу в его объятиях. Манипулятор и дьявол. Это он. Это все про него...
— Что у тебя на коже? — его голос, внезапно огрубевший, выстреливает в уши.
Я туплю, едва ли вытащив себя из нервного срыва пять секунд назад, и кидаю взгляд на разношенную футболку, которая приспустилась с одного плеча.
Сжимаю зубы от вспышки паники.
Синяк по вине укуса того мужика. Скорее, гематома. Отпечатки зубов даже прослеживаются. И Флойду это... не нравится. Он идиот в отношениях, но не в другом. Особенно умен в ранах, очевидно, раз пытками занимался.
— Ничего, — сглатываю и подтягиваю ткань, шмыгаю носом, выныривая из рук, — Ударилась. Не смей меня о чем-либо спрашивать, не тебе, черт возьми, вопросы задавать.
Кое-как поднимаюсь. Голова болит. Когда оглядываюсь, череп раскалывается полностью. Флойд стоит, мучительно смотря на меня из-под тяжелых век, весь зажатый, переполненный горем, гневном и разочарованием. Не моргает. Вкатывает нижнюю губу, зажимает ее во рту... просто... до конца прибито. Мысль о том, как меня насилуют, вспарывает его органы, и он, похоже, конкретно боится уловить хотя бы один звук подтверждения вслух. Взгляд затуманивается, а кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Ему словно... дышать непреодолимо, замер, обувью прирос к линолеуму, давится всевозможными эмоциями, и я вытаскиваю истину подавленным хныканьем, лишь бы угомонить его острое чувство, хотя вообще говорить не хочу!
— Он... я только... рук... рукой, — Флойда это не успокаивает, он безмолвно поднимает на меня бурлящие глаза, его зрачки трясутся, белки залиты скорбью, — У него было молоко. А мне нужно было молоко, чтобы... чтобы... прокормить... кое-кого маленького прокормить. Я должна была ее спасти, она крошечная и беззащитная, что еще оставалось? — он не отвечает, не понимает, в мимике не меняется, мой язык непослушен от плача, — Я догадывалась, чем платить придется, но пошла, ведь она бы не выжила. Попросила вежливо... он... ему этого мало. Дал выбор... зайти в номер или не заходить. Она бы умерла. Конечно, я зашла. И он заставил... ему... взял за запястье и заставил это делать рукой. Грудь потрогал, укусил, и все. Это все. Меня не насиловали...
— Это изнасилование, — хрипит безмерно низко, первобытно, тем тоном, который пропитан сырыми спазмами.
— Я не хочу тебя слышать! — всхлипываю и пячусь.
Между нами накопилось несчетное количество недосказанностей, но, по-моему, мы ухудшаем ситуацию, когда вдаемся во все и сразу. Пусть Флойд заткнется. Ему так трудно?!
— В каком он номере?
Видимо, трудно!
Мужчина бросает все нутро на то, чтобы не звучать слишком мрачно. А слезы... его слезы... их так много. Теперь Флойд ненавидит себя беспросветно. Моя сердобольная сторона страдает за него, хотя я обязана страдать только за себя в нашей ситуации.
— Ни в каком, — слезно и вяло мотаю носом, — Уехал...
— Френсис.
— Он уехал! — вдалбливаю ревом, — Пару дней назад! Но если бы до сих пор там был, я бы тебе не сказала! О каком шансе ты просишь, раз убивать собираешься продолжать?!
Флойд увесисто запрокидывает затылок, ставит одну руку в бок, а второй вытирает глаза. Я не переживу триста первую жертву. Он издевается? Или это очередной предлог позабавиться? Его же так веселят чужие смерти — я сама видела!
У ступней в тапочках не получается отделаться от ощущения разбитого стекла — все последние полчаса я будто хожу по осколкам. Куда ни шагни, везде порежешься. Флойд мучал меня, когда растоптал в шахматном клубе, мучал, когда не приезжал, мучает сейчас, когда приехал — он не мучал меня только тогда, когда лгал, и это действительно смешно.
— Ты предлагаешь мне, как любящему мужчине, проигнорировать это? — тягостно проговаривает спустя мгновение.
— Я предлагаю тебе не называть себя мужчиной в принципе, — огрызаюсь, и он смыкает челюсть, проглатывая справедливую колкость.
Воздух от оров и пыхтений стал более душным, легкие не справляются, выжженный кислород ужасно густой. Ладони трясутся без перерыва. Я осматриваю устроенный беспорядок и морщусь: компьютер, вроде бы, работает, экран, лежащий на столе, подсвечивает поверхность. Бумаги раскиданы. Стул укатился в угол. А Флойд... побитый. На скуле вырисовалась фиолетовая отметина. Челюсть чуть припухла с одной стороны. Бровь тоже. Щеки слегка отекли, на них прослеживаются неяркие отпечатки моих пальцев. Я ежусь и закусываю губу, медленно оценивая свои костяшки. Они стесаны. Зудят. Есть ссадины. Мне... совестно. Хотя он чего похуже заслужил, отделался малым.
— Поехали домой, — выдыхает, кивнув для себя, будто с чем-то разобрался, — Пожалуйста, разреши посадить тебя в машину. Обработать руки. Нельзя грязь занести в ранки.
Я обнимаю себя одной рукой и отступаю, когда он задает шаг навстречу. Не хочу с ним никуда ехать. Быть с ним в целом — тем более. Так или иначе, гордость откладывается. Мяу тут не протянет долго, важно ее увезти. И вот загвоздка: не определю, безопасно ли показывать котенка Флойду... Я сама мужчину не боюсь до жути лишь из-за того, что умереть нестрашно — убьет и убьет, плевать. Но Мяу... Что, если она вызовет у парня раздражение? Он псих конченый.
— Кошечка, прошу, пойдем, — шепчет, теперь не решаясь дотронуться, будто боится испортить испорченное, — Я люблю тебя. Здесь не оставлю, как бы ни отпиралась. Сниму номер по-соседству от твоего, не уеду без тебя.
Он думает, что я живу в номере.
У меня уже сил нет взрываться. Но это ведь реально умора.
— Я не поеду без... без нее, — сглатываю, колеблясь в страхе показать моего ребенка.
Флойд сводит брови, ничегошеньки не соображая. Может, считает, что отупел. И я завожу пальцы в волосы, прежде чем робко зашагать к двери, открыть ее и попасть в тусклый коридор. Мужчина идет следом. Тяжело изучает обстановку. Вновь путается, когда отворяю свою конуру. Рот раскрывает при глухих слогах:
— Здесь я жила и спала. Мне только это выдали. Таков номер.
Он опускает глаза к подстилке, наконец смекая, что она является матрасом. Я чувствую, как его сердце, если оно вообще имеется, раскрошилось в сотый за полчаса раз. Планирует назад меня потянуть, наблюдая, как на колени оседаю зачем-то, но застывает, когда отодвигаю коробку и беру на руки котеночка. Она роняет слезки — глазки утром впервые немного приоткрылись. Льнет и ютится тоскующе, надрывно, как и обычно — нуждающийся ангел. Я поднимаюсь с ней, помещаю подмышку консервы, и поворачиваюсь к мужчине. Он стоит в проходе и смотрит на нас сверху вниз, перестав глотать. В нем... нет агрессии. Значит, убить не планирует... пока что.
— Нас двое, — боязливо шепчу, и Флойд соединяет взгляд с моим, выражая... неистовую смесь трогательности... любви... преданности, — Ее зовут Мяу. Мы поедем только вместе.