Глава 35
Прошло около двадцати минут раздирающей боли, прежде чем я решил все-таки поверить убеждениям Мориса. Друг повторял, что Френсис жива — абсолютно сжато и дрожаще, ведь лгать не привык, иллюзиям не поддается, оптимизмом не страдает. Ему, мне и Альме было ясно — девушки уже нет. Но принять ее смерть невыносимо. Я не мог примириться с данной мыслью даже на миллисекунду. Если бы рискнул, незамедлительно бы умер. Паническая атака не отпускала, мозг пульсировал, сердце разрывалось. На мгновение показалось, что в целом не получится подняться, не доеду до отца, прямо здесь развалюсь. Однако ехать нужно. Потому предпочел обрести надежду, хотя это и не выбор вовсе, а единственный способ продержаться пару часов до мести. Кошечка до сих пор дышит — просто где-то далеко от меня. С ней все хорошо.
В авто возникло натянутое затишье, которое разительно отличалось от прежних оров. Еще полчаса назад мы горели спорами, запал на скандал не иссякал. Но вдруг стало подавляюще пусто. Будто нас всех накрыло изоляционным колпаком, и у этого не было обходных путей. Двое погасли, а я с нуждой считал минуты до гибели, внутренне повторял одни и те же вещи:
Прости меня. Я виноват. Пожалуйста, прости. Вернись. Умоляю, вернись, и я больше никогда тебя не обижу, не буду трусом, не подведу, от всего защищу, клянусь, ты с другой стороны меня увидишь, надежным обернусь, ни одной слезы не заставлю пролить, обещаю. Прошу, Френсис, будь жива.
Бесконечно себя отчитывал. Ругал, матом крыл, будто стою перед непутевым подростком — но так оно и есть. Я — бестолочь в облике мужчины, и тому нет оправдания.
Во всем неправ. Ахуевший ублюдок. Она хотела твоих объяснений, защиты и заверений. Она не желала боли, конченая ты блядота. Нельзя было поджимать свою эгоистичную задницу, следовало выдохнуть, успокоить ее как-то, рассказать, почему обманывал, открыться, мягко признаться в грехах, раскаяться и взять ответственность за проступки. А ты сбежал и ударился в алкоголь. Прятался за долбаными «она счастлива, не страдает», ведь так тебе, опять же, было легче. Ты думал только о том, как снизить свой уровень терзаний и ни капли не заботился о той, кому, сука, обещал быть опорой. Просто умри нахер. Сдохни и прекрати дышать. Ты ничего не заслужил.
Меня разрывали сотни вопросов, на которые ужасно получить ответы. Мучал ли он ее? Это произошло быстро или с... с пытками? Он запугивал Френсис или расправился за секунду? Она звала на помощь?...
Да, звала. И ее спасли. Увезли в безопасное, укромное место. Пригрели, утешили. Френсис в порядке.
Я снова бегу от правды, лишь бы пожалеть свою мразотную душу. Позор.
Голова не прекращала прокручивать счастливые моменты, где мозг позволял страху исчезнуть. Забывался, растворялся и наслаждался. Помню, как поцеловались впервые. Насколько хрупко это ощущалось, как прекрасно стучало сердце...
«— Можно тебя поцеловать?
— Можно. Только я не умею...
— Очень хорошо. Я покажу».
Я тогда стал целым. Она тогда воспринимала меня чем-то хорошим. И все порушилось. Из-за меня. Потому что не осмелился принять то, как сильно люблю.
Люблю ее.
Очень ее люблю.
До тряски люблю. Не могу без нее. Все десять дней не мог. Раньше, до знакомства, не мог тоже, просто не знал, что встречу любовь. Мою любовь. Главную любовь. Я люблю Френсис. Я хочу с ней семью. Хочу разделить с ней гребаную старость. Только с ней. Я хочу всего с ней, пусть она вернется, вымолю прощение, неважно, сколько потребуется лет, я заслужу мизерный шанс, я все исправлю...
— Флойд... — сглатывает Морис, когда мои убогие звонкие всхлипы пронзают салон.
Нога жмет на педаль тормоза. Останавливаюсь у борделя ублюдка и хныкать не прекращаю. Оно само. Я не в силах унять вырывающееся горе.
— Флойд, все нормально буд...
— Морис, я ее люблю безумно! — громко скулю через рыдания, пытаюсь ноги подтянуть к мокрому подбородку, но колени об руль бьются, — Морис, я люблю Френсис, я невероятно ее полюбил, семью с ней хочу, о детях задумывался, я хочу отцом нашей дочери быть, я, я, я очень сильно, слишком сильно люблю, просто страшно, просто ссыкло до чувств, но я бы научился, я бы сейчас научился, я без нее не смогу, люблю сильно, я уебок, Морис, совсем уебок, сначала сердце ее растоптал, а потом этот выродок ее забрал, Морис, за что ей все это, что я натворил, я ее убил...
Дверь водительского места открывается, и руки Альмы тянут меня на улицу — я не услышал, как она вышла, я ничего, кроме чертовой истерики не разбираю. Кое-как вытаскиваюсь наружу, запинаясь об бордюр, надеюсь, что меня хорошенько ударят, но девушка внезапно... обнимает. Жмет, по спине гладит, пока стискиваю зубы и вою, тыкаясь в ее плечо. Я хочу к Френсис. Я ее очень люблю. Я люблю Френсис. Люблю, люблю, люблю!
— Не надо... — частично противлюсь, ведь подруга меня как минимум ненавидит, а как максимум я чьего-либо тепла точно не заслужил.
Она кидалась злобными фразами, говорила, как мерзок. Приходила в ярость от сожаления, к которому я и не взывал. А теперь... теперь жалеет.
—Не надо, ты прав, — кивает, не прекращает утешать, — Но ты мой брат, пусть и не по крови. Даже если полная скотина, даже если и не хочу обнимать — не могу, Флойд, не обнять. Отхреначу потом, после того, как Френсис найдем целой и невредимой. Прощу только тогда, когда ребенку вашему пять лет исполнится — и то, если новых ошибок не совершишь. Уяснил?
Дети и семья. Вот, что подругу смягчило. Она об этом мечтает все годы отношений с Морисом, а тот на корню тему обрубает. Мы с Френсис три месяца знакомы, и я уже кольцами готов обменяться. Альме... больно. Ее задело по-своему.
— Уяснил, — всхлипываю напропалую, отчаянно дергаю мокрым подбородком, — Она же цела, да? Да?
Морис оттягивает меня за плечо, разрывая наши объятия — уловил, почему Альма прониклась, и ему это не понравилось. Боится снова получить откровенный разговор о браке. Девушка чувствует, а потому поджимает губы и опускает взгляд. Она скоро от него уйдет. Терпит из-за любви мощной, до сих пор верит в лучшее, однако предел есть у любого человека.
— Пойдем уже, — цедит парень, — Незачем стоять у шлюшатника и ныть.
Я вытираю слезы колотящейся ладонью и пикаю ключами от Мустанга, чтобы закрыть авто. Мы заехали в скромный ухоженный дворик, где разворачиваются далеко не скромные вещи. Был здесь пару раз, чем не горжусь. Нет, не трахался — секс я никогда не покупал, вокруг меня и на мне женщины крутились всю жизнь, платой служил их оргазм, и всех все устраивало. Приезжал для... отвратных сцен. Стабильно раз в год, в дату маминой смерти, крышу рвет: за неделю до трагического числа начинаю чаще выпивать и смеяться, за пару дней до ужаса устраиваю дома тусовки, окунаюсь в разврат и бухло, а потом окончательно разрушаюсь. Захлебываюсь горем, пью виски, курю траву, три раза доставал лин, чтобы точно забыться. В таком состоянии и отправлялся бить ублюдка по роже, после чего Морис дважды забирал меня по звонку Гектора, как ребенка с садика. Это... стыдно. Я ненавижу, когда со мной возятся. Когда видят слабым. Потому, полагаю, и боялся сближаться с Френсис — не хотел, чтобы она видела настолько никчемное существо. Хотя, отхожу быстро. Альма всегда поражалась, каким образом я похож на труп неделю, а на восьмой день, по щелчку, улыбаюсь, шучу, выгляжу непоколебимо. Душа продолжала скулить, но внешне пора было возвращаться в норму, дела делать, снова становиться взрослым. Я всегда терплю, а потом прорывает, ломает, и, кажется, это не настолько связано с маминой смертью, сколько с предлогом дать боли выплеснуться на волю.
Морис нажимает на кнопку домофона, пока я бью себя по щекам, набираюсь стойкости. Гектор должен быть тут в это время. Звонить не стал: сразу бы наорал на него, испепелил, и тот, возможно, ударился бы в бега.
Что он сказал Френсис? Что она сказала ему? Зачем так поглощенно меня ненавидеть?
В динамике слышится сдержанное и вежливое приветствие Кристин, администраторши заведения. Любимица моего папаши, а значит, ее я презираю тоже.
— Да. Слушаю Вас.
— Это Флойд Маккастер. Открывай, — говорю через зубы и прямо слышу, сколько нервозности возникло в длинноволосой брюнетке.
Повисает гребаное молчание. Ебаную избушку на клюшке распахивать не планируют — конечно, меня там хорошо помнят, особенно по хуку с правой в рыло владельца. Я кулаками не дерусь, вопреки приличным навыкам: несолидно носить стесанные костяшки в высоком обществе. Но своего отца приложить могу, как и отца Френсис, в тот день, когда увидел на нежной щеке синяк.
— Кристин, да трахаться мы хотим, это Морис, открой наконец, настроение херовое, дай мужчинам расслабиться, бабок много оставим, — вмешивается парень более легким тоном.
Альма закатывает глаза и скрещивает руки на груди, а Кристин недоверчиво мямлит:
— Точно?...
— Точно, — вылавливаю как можно спокойнее, но до сих пор колочусь, горю, — Никаких проблем.
По темной улице расстилается тихий звук пиликанья домофона, и Морис тянет железную тяжелую дверь, пропуская меня вперед. Сам девушку обнимает любовно, отчего горло опять просится выть. Мы с Френсис девять дней не контактировали никак. Я ее люблю. Я очень скучаю и люблю. Прошу, пусть она будет жива.
Мы спускаемся по темной лестнице в подвал, где открываем еще одну дверь и пересекаемся взглядами с молодой работницей. Она стоит слева, за стойкой, спиной к стене, в своей гребаной черной блестящей блузке и юбке. Уже вывела проституток — девушки в белье позируют вдалеке, напротив диванчиков, куда нас, видимо, планировали проводить. Но, как только Кристин замечает мой настрой, сразу веки опускает и бормочет сквозь негромкую музыку:
— Я такая дура...
— Где эта тварь?! — чеканю, подходя к мини-ресепшен, громоздко ставя ладони на глянец, склоняясь вперед, — Зови быстро. Не смей, мать твою, сейчас перечить.
— Мистера Маккастера здесь нет...
— Сука, ты в прошлый раз также говорила! — взрываюсь яростью и ударяю ладонями по глянцу снова, громче, — Не беси меня, блять, либо я вам весь блядюшник сожгу!
Кристин устало трет глаза. Никак не суетится от оров, в отличие от проституток, которые жопы поджали и побежали в гримерку прятаться. Цоканье каблуков уши режет. Френсис кроссовочки носила белые, и это было прекраснее всего на свете.
— Флойд...
— Для тебя я мистер Маккастер! — гневно рявкаю, чувствуя, как предплечья трясутся.
Все трясется. Пожалуйста, Френсис, будь жива, я тебя умоляю, я на коленях прошу.
— Мистер Маккастер, — вздыхает она с кивком, — Вашего отца здесь нет. Он улетел по делам в Амстердам...
— По каким, сука, делам?! Закупить бочки со смазкой для ебли?! Че за херню ты мне несешь?!
Язвительность прикрывает потерянность. Кристин лжет, я найду ублюдка, он сидит где-то поблизости, затаился, не надо летать в другую страну, не надо умирать от ожидания, не надо откладывать его и свою смерть.
Кошечка, я все-все исправлю, налажу, будь жива, не надо уходить, я не смогу попрощаться.
— Нет, он покупает помещение для второй точки «Адель». Прилетит сегодня, кажется... — она тыкает по телефону за стойкой, сверяясь с часами, и рыскает в чатах, — Сюда заедет в пять вечера — клянусь, так и есть, — сразу разворачивает дисплей, чтобы показать их переписку, где содержится озвученная информация, — Значит, приземлится еще раньше. Прошу, не надо разборки устраивать тут, давайте в другом месте, Вы гостей отпугиваете.
Я резво достаю Коко из кармана и сглатываю от времени. Полвторого ночи. Мне... мне нужно ждать... около четырнадцати часов.
Ехать в Амстердам бессмысленно. Я не знаю, где искать его там, и вряд ли найду, он сядет на обратный рейс, пока я трачу дыхание в чужом городе. Четырнадцать часов неизвестности.
Четырнадцать часов с завязанными глазами.
— Он говорил про девушку по имени Френсис? — Морис шагает вперед, склонив голову вбок, — Или, быть может, вы хорошо знакомы?
Хорошо знакомы?
Меня сметает шторм. Я ощущаю удар под дых и ошарашено верчу головой по короткому коридору, таращусь вдаль, к бару, к диванам, внимаю недоуменное:
— Нет, я не знаю, о чем речь...
Ступни сами двигаются. Сердце где-то в пятках. Кровь заледенела, сжатые кулаки поддаются мондражу. Я не хочу представлять. Физически не способен. Открываю дверь за дверью. Врываюсь в гримерку, где голые или полуголые женщины подскакивают с барных стульев у вытянутого зеркала, прекращают есть, хихикать, впадают в панику. Я стучу обувью по полу, мечаясь от душа к туалету, от туалета к подсобному помещению, от него к гардеробу — проверяю каждый угол, мычу про себя от дикой боли. Она не в борделе. Он не заставил ее обслуживать посетителей. Он этого не сделал. Нет. Ни за что.
Следую к комнатам для траха. Осматриваю помещения подряд, где девушки то скачут на мужиках, то раком стоят — все недовольны, выкрикивают ругательства от отсутствия конфиденциальности, но, Боже, блять, я влегкую прострелю им пустой череп, мне совершенно поебать.
Френсис не находится. К счастью. Впервые рад чему-то за девять дней. Финальное место — его кабинет. Он закрыт. Выбиваю преграду ногой. Ничего, починит, если успеет перед кончиной. И там Френсис нет тоже. Кошечка не в борделе. И не была. Конечно, нет. Потому что с ней все в порядке.
— Мистер Маккастер, прекратите Вы ломать имущество, с Вами доброжелательны... — мямлит Кристин на выходе, вдогонку, — Гектор хотел Вас видеть, примерно неделю назад, поехал отсюда ночью...
Однако застал в квартире Френсис.
Там обязан был быть я. Защитить и укрыть кошечку. Я обязан был не бухать, признать вину и чувства.
— О, поверь, он, черт подери, увидит, — шиплю в ответ, — Ищи себе новую работу, владелец вот-вот сдохнет.
Мы выходим на улицу, выныривая из интенсивного запаха женских духов, и я молниеносно стучу по контактам, находя ненавистный. Звоню. Хожу из стороны в сторону, Chapman вытаскиваю с дрожью, сигарета снова падает, поднимаю с асфальта, закуриваю. Папаша отвечает.
— Флойд?... — без веры хрипит, явно разбуженный рингтоном, — Привет... Как ты, сын?
— Мразь сучья, где Френсис?! — раздираю гортань неистовым басом, Альма аж подпрыгивает, — Куда ты ее увез?! Что ты сделал?!
Он затихает, а затем изнеможенно выпускает кислород. Я без пяти секунд сломаюсь.
— Поговорим, когда приеду. Я в Амстердаме...
— Мне плевать на Амстердам, говори сейчас! — это мольба, граничащая с приказом, — Что с ней?! Откуда мне ее забрать?!
— Флойд, я вешаю трубку, приедешь к моему загородному дому в три часа дня...
— Она жива?! — то, как я подавился всхлипом, затыкает его, вынуждает замедлиться, — Скажи, что она цела! Ты ее не убил, ты ведь не убивал?
— Возможно, цела, — короткий ответ селит надежду и наносит рану, совместно, — До встречи. Блокирую твой номер, чтобы не трезвонил, прости.
— Прости?! Ты сказал мне «прости»?! — истерично кричу, но слышу три гудка, — Твою мать!
Собираюсь швырнуть телефон на землю, но мгновенно останавливаю летящую руку. Коко. Френсис дарила. И теперь она либо жива, либо мертва. Что он творил? Почему не уверен? Что все это означает?!
Тем не менее не все потеряно с концами. Есть шанс. Я думал, что нет, однако надежда имеется.
Господи, я ни разу к тебе не обращался искренне, и все же в эту минуту молю от всего сердца. Прошу, оставь ее, не забирай к себе. Клянусь, если ты оставил, снова не раню, исключительно заботиться буду, беречь, ценить. Боже, я безмерно люблю. Умоляю, сохрани ее дыхание. Отними у меня до последнего, но дай Френсис жить. Она не заслужила смерти. Я заслужил. Не наказывай меня через этого ангела, это слишком высокая плата за мою дешманскую душу.
***
Я опирался о стену трехэтажного дома и приводил себя в подобие нормы около пятнадцати минут. Потом поставил цель — не сидеть в бездействии. Искать. Это то единственное, что осталось, ведь приземлиться в пустом ожидании не получилось бы. Тупить сложа руки — равно удариться в многочасовую паническую атаку. Поэтому я выбрал объехать каждый угол, куда он мог бы заточить Френсис.
У меня не вышло сочинить четкий план, как бы ни пытался, потому что существует не так много мест, о которых бы было известно. Так или иначе, я начал с жилья Гектора, в то время как Морис с Альмой поехали домой обзванивать больницы. Забор, ограждающий коттедж, не стал помехой. Я подогнал Мустанг, встал на капот и перелез через каменный барьер. Обошел территорию. Выбил вторую за день дверь. Проник внутрь, отключил гребаную орущую сигнализацию. Кода не знаю, так что локтем раздолбал белый контроллер. С нуждой звал кошечку дребезжащим тоном. Рыскал по этажам и комнатам. Распахнул подвал. Тащился по темным пространствам, внимательно изучал мелочи. Но снова, опять пустота.
Я осознаю, что вел себя, как маленький мальчик, когда не прекращал плакать. Тем не менее иначе не складывалось. Умение натягивать маску спокойствия отключилось, как отключаются от морфея. Страх детства, ночной кошмар, внезапно обернулся реальностью. Ощущал себя лицом к лицу с беспощадным монстром из шкафа, от которого ты прячешь пятки по ночам в пять лет.
Голова добралась до жутких вещей — брошенных жестоких фраз. Девять дней отгонял прочь воспоминания, но проворачивать это вновь нечестно. Она мучалась из-за горьких слов. Моих слов. Я страдать от них должен тоже.
«— Почему ты это делаешь?
— Это не твое дело.
— Скажи.
— Это. Не. Твое. Блять. Дело. Тема закрыта.
— Не надо так говорить! — шумно хнычет, — Я просто пытаюсь... я пытаюсь понять! Ты не можешь, ты так не можешь, я хочу разобраться...
— Ебаный в рот, да почему ты, мать твою драную, хочешь?!
— Потому что я люблю тебя!»
Позорно облился потом. Раздробился. Позволил испугу руководить мной, не сопротивлялся никак, считал, что все дальнейшее верно для нас обоих.
«— Рот свой закрой. Нет. Морису позвоню. Он тебя до дома отвезет. Меня для тебя больше нет. Не звони и не пиши. Забудь и исчезни. Исчезни навсегда.
— Я не смогу тебя забыть.
— Ты мне только для секса нужна была. Я бы тебя трахнул и бросил. Так что забудь, Френсис. Прощай».
Без преувеличения: меня вырвало на полпути к квартире Гектора. Затормозил на обочине и вывалился на улицу, чтобы проблеваться. Отвращение к себе крыло. А она как это вынесла? Каково ей слышать подобное от человека, который прежде лишь нежил? Я же ее разрушил. Раскромсал. Подлый, надменный, тупой утырок. Целовал между ног, холил и лелеял, а потом без предупреждения уничтожил.
«— Ты мне только для секса нужна была. Я бы тебя трахнул и бросил. Так что забудь, Френсис. Прощай».
Тварь убогая. Расчленить мало. Годовых пыток недостаточно. Сралля истину выдвигал, когда называл меня плесенью. Он прав.
Приказал ей закрыть рот. Френсис родилась в секте, где говорить не разрешали, за собственный голос били, за вопросы ломали. И я посмел выкинуть это дерьмо. Я серьезно посмел.
В памяти воспроизводилось то, что она правда замолчала. Так... послушно и выученно. Меня буквально оглушили молотком. Желудок скрутился. Для нее я больше не стоял по другую сторону баррикады. Превратился в того же сектанта. Скорее, гораздо хуже.
Время тянулось, как проклятое. Предстояло ждать и молиться еще двенадцать часов. Это самое нестерпимое , что придумано небесами — находиться в тотальном неведении, мотыляться, быть абсолютно беспомощным, касательно того, кто любим. Ты просто ничего не можешь сделать, кроме как проглотить обстоятельства.
Контроль, за который так сражался, выдернули из рук. Ничто не протекало по моим правилам. Я больше не диктовал. Наоборот, подчинялся. Грудь гудела от скрежета.
Консьерж в многоквартирном доме услужливо выдал мне запасные ключи от квартиры отца. Ну, вероятно, испугался ножа у горла, понять его нетрудно. Там, в холостяцком жилище, следов Френсис не нашлось. Я уехал без зацепок.
Все размельчалось в труху. Пристроиться не предоставлялось выполнимым. Попытки ровно посидеть в авто для осмысления следующего пункта поисков не увенчивались успехом. Ходил взад-вперед около Форда, держался за голову, бесконечно курил, будто расшибусь, если застопорюсь на миг, но так оно и было. Без кошечки мир выглядел серым и раньше, однако теперь это сплошной черный цвет, и в нем нет просветов.
Начал гуглить психолога, к которому ходит отец, облегчаясь тому, что знаю об ублюдке мельчайшие детали — признаться, в свободное время я только и изучал его жизнь, дабы он не ускользнул от расправы после смерти Элины. Нашел по имени врача клинику, убедился, что мистер Донован до сих пор работает в ней, судя по сайту. Заехал в квартиру за ноутбуком, кинулся пробивать специалиста через нелегальные сайты и отыскал адрес, по которому он проживает. Помчался в дом без промедлений. Был крайне мягок с его женой, извиняясь за ранний визит, деликатно толкуя, как важно побеседовать с мужем. Она разулыбалась и впустила за порог, пошла звать Дилана — честно говоря, он мудак, раз ленится подойти к дверям в столь странный час, отправляя на проверку супругу. Хотя, я сам дерьмо, чтобы судить, разумеется. Безнадежное, уродское дерьмо. Хуже меня не придумаешь личности.
Врач вышел с нахмуренными бровями. Повязал пояс длинного халата покрепче. Я приколотил его к стене, ускоряя процесс выбивания информации, и прошипел, что ему грамотнее не секретничать, иначе миссис Донован случайно получит пулю в затылок. Он задрожал. Лихорадочно глотал. Все-таки поступил по-умному: принялся раскрывать карты. Мой пульс загромыхал в ушах от первых результатов сумасбродных действий.
— Мистер Маккастер делился, что поступил грубо, навредил какой-то девушке, но сделал это во благо сына... Вы... Вы тот самый сын?...
Навредил.
— Я тот самый, и, если ты пойдешь в полицию, поверь, последствий огребешь немерено. Я не навещу тебя снова. Узнаю, что случилось с моей любимой женщиной, и ты меня не увидишь. Ясно? — он утвердительно кивнул, естественно, догадываясь, какое зло грозит при непослушании, в конце-то концов сеансы с Гектором дают не радужную картину, Дилан точно в курсе, в каком темном мире мы прибываем, — Что еще он говорил? Выкладывай.
— Рассказывал, что совесть гложет по этому поводу. Увидел то, чего не ожидал, столкнулся с мрачным прошлым, это вызвало глубочайший триггер, он действовал...
— Мне плевать на его ебаные чувства, я спрашиваю лишь о ней, — тихо процедил, глаза горели, — Что он натворил с девушкой?
Мужчина кинулся копаться в башке активнее и разочарованно выдал:
— Ничего, кроме надежды, что у него получилось. Что она не вернется. Это действительно все. Простите.
Навредил. Не вернется.
Я покинул коттедж, кашляя от раздрая, опять молясь на хороший исход. Погнал в сожженную секту — не определю, для чего, но слова «не вернется» заставляли размышлять в этом направлении. Он увез Френсис. Либо где-то закрыл. Ни черта не понимаю.
Бывшее поселение с черным торфом и обваленными досками не принесло пользы. Сарай, где мы встречались, воспринимался состязанием с очередными рыданиями. Обгоревший материал, щепки и разруха. Я уничтожил нас в прямом и переносном смысле, испепелил даже начало. Торчал там на рассвете, прирос к испорченной почве, долго смотрел на очертание амбара, не моргая, и крепко зажмурился. Прошлое промелькнуло вспышкой. Просил девушку поговорить со мной. Написать что-то в альбоме. Кормил шоколадом. Обнимал, поцеловал в висок и в тонкую руку, заморенную голодом...
— Прошу, вернись, я тебя люблю, я слишком виноват, но я люблю тебя, пожалуйста, Френсис. Пожалуйста, — шептал через судорогу, в конвульсиях.
Развернулся, добрался до Мустанга. Преодолел пятнадцать километров, и бензин кончился. Заглох в степи. Позвонил Морису — Коко зарядку держит прочно, это прекрасный телефон, я был мудлом, высокопарно проклиная замечательное устройство. Друг приехал, привез топливо. Заправил меня, скорбно бормоча об отсутствии пациентов с именем Френсис в больницах. Уговаривал поспать хотя бы три часа. Отдохнуть. Но я идею строго отверг. Не дам себе покоя, пока кошечку не увижу, а если все-таки не увижу, застрелюсь.
Через полчаса мне каким-то образом позвонили из отдела полиции по вопросу угроз консьержу, ножа у горла. Я приехал в участок, подписал бумаги и откупился знатной суммой, так что дело замяли, не успев развернуть. Окажись сотрудники добропорядочными, им бы это не помогло. У меня шикарный адвокат. Связи с теми, у кого связи с судьями. Но просить важных людей разгребать такие вещи — тупость. Потому банально положил деньги на лапы и уехал спустя десять минут.
Вернулся в нашу квартиру от бессилия. Бесполезно рылся в шкафах. Надеялся встретить что-то, что дало бы разгадку. Может, Френсис делала записи, размышляла, куда отправится, если я не куплю ей жилье, если она его не примет. Однако наткнулся на то, что привело в пущую трясучку.
Подаренный альбом. А в нем лепестки с букетов. Она незаметно засушивала их, дорожила вниманием. Любила.
Я свалился на кровать, которая пахла Рождеством, ее ароматом, и глухо шмыгал в подушку. Обнимал вторую. Мечтал, что кошечка со мной. Рядом. Как прежде. От этого хныкал чаще.
Не представлял, куда себя деть.
Иссушивался нескончаемой неистовой тревогой.
Пылал горем.
Она подарила спокойствие. Стала домом. Умоляю, дайте ее найти.
Это все моя вина. Никогда себя не прощу. До сих пор не отпустил ситуацию с сектой. Проспал встречу. Здесь проступок глобальнее. Я хочу умереть от того, какую громадную боль ей принес.
Почти вырубился, изнеможение и ее аромат сыграли злую шутку. Потому встал и поплелся в душ. Потребность почувствовать хоть что-то прежним давила органы. Я мылся, пока она готовила ужин...
Готовила для меня, подбирала рецепты по озвученному рациону, а я ничем не помогал, посуду пару раз в неделю убирал, привык из контейнеров ресторанов питаться, кривился от домашней рутины, снова являлся напыщенным скотом.
Легкие сжимались тисками без перерыва. Снимал одежду, матеря себя, презирая за отвратное отношение к ее добру. Зашел под струи холодной воды, прижал лоб к стене, воссоздавал шорохи с кухни, постукивание лопатки по сковородке, щелканье духовки. Квартира ожила с появлением кошечки. Пахла, как настоящий дом, а не холодная одинокая коробка. Мы на диване целовались поглощенно, дыханиями соединялись, цеплялись друг за друга. Она лежала подо мной, наши носы соприкасались, глаза сцеплялись при слабом отдалении губ. Слова казались лишними, однако сейчас я бы говорить не уставал. Доносил без перебоя о любви, просил прощения десятилетиями, благодарил за позволение смотреть, находиться близко.
Френсис, я тебя люблю, пожалуйста, найдись.
Вымылся последними каплями шампуня. Гель пропал, как и мыло. Она старалась оттереть грязь моих унижений. Потерянно бродила по квартире без поддержки. Я должен был прийти. Я был обязан.
Жар солнца плющил голову. Три часа до приезда Гектора. Предыдущие одиннадцать выпотрошили меня полностью, и это невыносимо. Я запаниковал, что пропустил в его коттедже чердак, и направился туда вновь. Проверил. Не помогло. Тогда вспомнил о камерах видеонаблюдения. Вернулся к консьержу: он побелел, штаны обделал, пустил за компьютер без пререканий, угроз не потребовалось. Промотал на злополучную ночь. Запутался сильнее, потому что ублюдок вернулся домой только через одиннадцать часов.
Что он делал с ней все это время?
Почему так долго?
Зачем и для чего?
Ринулся в квартиру, где провел детство. Где умерла мама. Гектор продал ее после трагичных событий. Вдруг он спрятал Френсис там? Вдруг жильем владеет его знакомый?
Я безудержно хватался за все предположения.
Меня встретил ворчливый старик. Отпирался, не пускал, однако сунутые деньги и история про ностальгию о ранних годах спасли. Губа кровила при виде кухни. Мозг перестал функционировать. Я тихо замычал, туловище окутали спазмы. Побродил по комнатам — они изменились, но все равно истязали знакомыми обоями. Френсис не обнаружил.
«— Исчезни. Исчезни навсегда».
Пожелал бездумно. Исполнилось. Вижу девушку повсюду, однако ее нет. Светлые волосы незнакомок вынуждаю глаза намокнуть. Изображения кошек придушивают напряженную гортань. Сердце перемалывается от сплетенных пальцев прохожих пар. Небо крошит пульс: мы порой беседовали о космосе. Реклама парка аттракционов вообще отбирает кислород.
У меня рука не поднялась выгнать залетевшего в Мустанг жука, потому что Френсис насекомых жалела.
Она исчезла, не оставив даже тени. Я схожу с ума.
Судьбоносный разговор через два часа. Пораскинул глобальнее. Происшествие с Патришей навеяли раздирающий образ кошечки, которая решила покончить с собой. Гектор случайно приехал в нужное время. Спас, увез в больницу, а оттуда девушку перенаправили в психиатрическое отделение. Я занялся этим: загуглил местоположение здания для сумасшедших, дотащился, сетуя на пробки. Выманил у медсестры список недавно поступивших пациентов. Скоро предстал перед той же пропастью неизвестности.
В два тридцать дня я сидел на диване Гектора, оперевшись предплечьями в колени, держа в руках Глок. Тряс ногой, зубами скрипел, осложнено контролировал слезы, отсчитывал секунды. Он вошел в два пятьдесят три, поджав губы от выбитой двери и разгромленной сигнализации. Я себя не сдержал: заложил пистолет за джинсы, пересек комнату и ударил в челюсть со всей дури, мгновения от встречи пройти не успело. Урод отшатнулся на метр, кое-как сохранил равновесие, и комната впитала натянутые слоги, переполненные неизведанным уровнем страдания.
— Я проверил все догадки. Везде. Был. Четырнадцать часов. Но не нашел. Скажи мне. Просто. Блять. Скажи.
Он со стоном помассировал лицо и зашагал на кухне, чтобы... достать из морозилки лед. Новая минута без нее. У меня слезы покатились от его равнодушия. Дюймы напряженных мышц сгорели от тремора.
— Сядь, пожалуйста, давай сначала...
— Скажи мне, где она! — я зарыдал во весь яростный голос, и он шокировано обернулся, тяжело сглотнув, во мне проснулась финальная степень горя, я никогда не общался с ним так пронзительно, не заикался, не всхлипывал истошно, — Ты маму у меня отнял! Умоляю, не отнимай и ее, я без нее жить не могу, я себя этой же ночью убью! У меня не получается, ничего не получается, я уже не могу, я не могу, мне очень плохо, хватит это со мной делать!
Он запрокинул затылок, часто заморгал, словно ему ужасно слышать меня такого, но я не верю, ему нравится, он этого добивался.
— Флойд, она неадекватная, — негромко прохрипел, — Очнись, прошу тебя. Она засмеялась, когда я ее в квартире схватил. Выглядела бледной, безликой, поехавшей...
— Это я виноват! — тон нескрываемо скакал, вопил, зрение туманилось ревом, — С ней все было в порядке, но я ее разбил! Она увидела сцену в шахматном клубе, как убивал, а потом я наговорил ей грязные вещи, она была чуткой девочкой, чистой, а я ее замарал! Ей было ужасно, никто не поддерживал, а потом приехал ты! Схватил... ты ее... ты ее схватил, Господи, зачем! За что?!
— Чтобы уберечь тебя, — с болью сглотнул он, — Ты влюбился, как и я, веришь...
— Ты не любил маму! Ты ее убил! Издевался над нами! И брата моего, возможно, тоже ты угробил!...
— Я не убивал ни твою маму, ни твоего брата...
— Скажи, где Френсис! — я подошел к нему на неработающих ногах, толкнул к холодильнику, опять и опять, — Дай мне ее увидеть, хотя бы... тело... хотя бы тело заб...забрать, — это стало вылетать нечленораздельно, жалобно, по-детски.
И он сдался.
— Увез далеко, пять часов езды на машине. Выкинул в степи, где никого нет, — на секунду всхлипы угасли, сердце отскочило от груди, громоздко укатилось к ногам, дыхание замерло, — Рассвет наступал, под солнцем и без воды она бы не выжила, машины там не ездят, я съехал с главной трассы. Скину координаты, но не надо тебе туда ехать, Флойд, забудь о ней, пожалуйста...
В степи.
Под солнцем.
Без воды.
Одна.
Я скрючился, будто меня избили, и выдыхал через нос рывками. Раскрыл рот, шмыгал носом. Губы дрожали.
Все. Конец. Ее нет.
— Скинь.
Вышел из дома. Сел в авто. Заехал на заправку. Заполнил бак. Поехал по навигатору. Вечерело. Позже наступила ночь. Пять часов. На бесконечной дороге мелькало то, как она свернулась клубочком, погибает под палящей погодой, пить очень хочет.
Реальность была в тумане.
Я не соображал ничего. Молча оставлял позади себя милю за милей. Утешался тем, что там же и умру. Глок с собой.
Когда добрался, местность была затянута мраком, ни зги не видно. Бродил с фонариком голубого Коко. Боялся заметить ее тело. Боялся, что не замечу, не попрошу прощения, которое уже бесполезно. Не обниму напоследок. Не признаюсь в любви.
Мотался по округе полтора часа. Позже залез в карты на телефоне — они тяжело подгружались, интернет слабый. Помолился за то, чтобы рядом все же оказалось что-то живое.
И оно оказалось.
Мотель. Минут двадцать на машине. Глупая надежда. Но я туда поехал. Когда зашел внутрь, речь не поддавалась контролю. Рот не слушался. Буквы скулили.
— Здравствуйте, Вы, Вы, Вы не видели... я потерял... потерял свою девушку. Ее зовут Френсис. Вы ее не встречали?...
Сперва нулевой ответ. Звенящая тишина.
А затем, прямо сейчас, я вижу чудо.