Глава 34
Флойд
Я не знал, где спрятаться той ночью, после нескольких часов на помойке, а потому попросил Митчела дать мне кровать до утра. Пацан согласился, и, внезапно для самого себя, я вылил ему немерено слов о Френсис — нет, в совокупности их было мало, но, если учесть, что характеру в целом не свойственно распространяться о терзаниях души, ситуация воспринимается под другим углом. Подросток робко спрашивал:
— Она тебе так сильно нужна?
Голова, что лежала на подушке, горько кивнула.
— Тогда почему ты... тут, а не с ней?...
Митчел — ребенок. Не смекает элементарного. Объяснить было нетрудно и даже важно — научить путному.
— Потому что с Френсис я не мужчина. Мальчик. Превращаюсь в щенка. Весь контроль переходит в ее руки. Нельзя себя в ком-то терять, растворяться. Важно вовремя затормозить, в сказки не верить. Она бы все равно от меня ушла. Потому лучше уйти первому. Так безопаснее. Надежнее. Запомни на будущее.
Юный собеседник почесал затылок. Понуро глядел в ковер, давно отложив джойстик. У него... словно пазл не составлялся: лежу, редкие слезы тоски вытираю, а говорю противоположные вещи. Но у меня все состыковывалось хорошо: да, скучаю, да, кошмарно, и все же правильно никуда не ехать, перетерпеть, либо потом хуже будет.
— С чего ты взял, что она бы ушла? — негромко и запутанно возразил он, помотав носом, — Прости, но это... лишено смысла, Флойд. Никто не знает наперед. Зачем выбирать агонию, вместо попытки больше никогда боль не испытывать? Находиться с родным человеком... Есть пары, у которых получается состариться вместе. Главное — стараться.
Наивные высказывания очень злили. Приносили ложную надежду. Я стиснул челюсть и заложил напряженные предплечья за затылок, скрипя голосом:
— Я же тебе говорю: щенком становлюсь, утрачиваю контроль над разумом и эмоциями.
Что из этого неясно?
— Не щенок вовсе... просто настоящий, — гораздо тише забормотал он, неуютно, будто боялся получить по башке, — Если она это принимает, если ты наконец успокаиваешься... разве не в том счастье?... Со своей единственной можно ведь и таким быть порой. Я бы был, если бы имел возможность хоть иногда выбираться на улицу, с кем-то знакомиться... любить... Прости. Наверное, это бред. Я пока не дорос.
Глаза зажмурились, а тон коротко подтвердил:
— Не дорос.
Потому что он дитя. Наивное и неопытное. Я взрослый, жизнью воспитан ни раз. И мне до тошноты очевидно: у нас не получилось бы построить что-то крепкое, вечности не существует. Так что Френсис... она котенок. Глупости наговорила, которые не имеет в виду. Прошли уже сутки, и девушка передумала. Никакой любви нет. Не знаю, зачем ей понадобилось пользоваться ртом таким образом. Для чего признаваться в идиотизме? Между нами была симпатия. Особенная связь. Влечение. Не более того.
Меня в целом раздражало случившееся, горе немного отступило. Рылся в мусорке, пачкал руки — и все из-за бумажки. Уму непостижимо. Весь перевернулся, размяк, ною — по вине девчонки. Она уже меня забыла. И я забыть должен. Какой смысл принадлежать ей, если она мне никогда принадлежать не будет? Это как держать в руках самый желанный бесценный подарок, который на самом деле предназначен другому человеку.
Уснул с бредовыми мыслями, вырубился резко, ведь не спал двое суток — с утра ушел по делам, потом мероприятие, затем ссора, следом аэропорт и помойка. Предполагал, что по пробуждению абстрагируюсь, болеть перестанет. Но у сердца оказались другие планы. Ситуация усугубилась: я распахнул веки в дикой тревоге, будто вот-вот умру, если не коснусь нежных рук. Дыхание перехватило, тело дрожало, слезы опять грозились литься рекой. Взрывался каждый капилляр и нерв, острая нехватка наших объятий уничтожала органы. Это настолько дикий душевный надрыв, что жизнь становится невыносимой. Еще ночью все казалось менее ужасным: прошло не так много времени, мы недавно виделись, недавно целовались. Но расстояние увеличивается. Касания остаются позади, дальше и дальше. Я встал с постели, перешагнул через спящего на полу Митчела и решил исправлять положение. Судорожно сел в авто, вытирал глаза, нуждался хотя бы в одном ее слове, в одном взгляде. Совершил громадную ошибку: обидел, растоптал, не попытался объясниться, спасти нас. Признаю. Всецело. Полностью. Конченая скотина, виноват во всем.
Однако играть в шарады не было смысла: Френсис бы ни за что меня не простила, к тому же успела плюнуть на наши отношения. Поэтому, слегка собравшись, я завел Мустанг и выбрал единственный способ перестать мучиться — залиться алкоголем до краев, и заливаться не прекращать.
Заехал в магазин, в той же глупой одежде — короткие треники и громадная футболка Митчела. Сложил в корзину десять бутылок виски и три хереса. Навалил всякой еды, расплатился на кассе, а после умчал в загородный дом. Морис там уже был, наверняка проверял. И, возможно, попробует снова... Отчасти, я на то понадеялся. В глубине сердца желал, чтобы друг силой притащил меня к девушке, сказал, что я ей все-таки нужен, даже такой, даже после всего. Хотя прекрасно знал, что не нужен точно.
Сел на диван, где мы целовались. Сразу бутылку открыл, трясся неимоверно. Обдал горло несколькими глотками, включил Коко. Подросток его вырубил, как только достал из мусорки, дабы посторонние звонки от игр не отвлекали — считал, что деловые партнеры трезвонить начнут, а ему с ними говорить не то что не надо, а совершенно нельзя. На дисплее показалось тридцать семь пропущенных вызов и восемьдесят четыре сообщения. Все от Мориса, кроме одного. Альма прислала единственное послание. Я тяжело сглотнул. Пожевал губу. Боязливо зажал чат, чтобы посмотреть содержимое и, вместе с тем, не показать, что СМС прочел.
От кого: «Морис»
«Флойд, что ты наворотил?»
«Вернись и успокой ее. Раскайся.»
«Тебе страшно принимать любовь. Я знаю, что ты и мою принял с трудом, и то потому, что ребенком был. Я все это знаю. Но не смей, сука, из-за своего «страшно» разрушать вас обоих».
«Флойд, выродок злоебучий, она плакать не перестает, а ты продолжаешь быть трусливым мудлом. Прекрати, черт возьми».
Мне хватило четырех сообщений, чтобы никогда не узнавать смысл последующих. Перешел на чат с подругой. Всего несколько предложений...
От кого: «Альма»
«Когда-то ты приползешь к ней. Вся твоя гордость и трусость, все высокомерие и весь эгоизм исчезнет. Но, поверь, будет очень поздно. Мне жаль, что такой, как она, достался такой, как ты. Совершенная ошибка будет преследовать тебя еще много лет. И ничего, совсем ничего, Флойд, уже нельзя будет исправить. Тогда ты поймешь, что именно натворил.»
Я сделал рассылку гостям, сообщил, что ближайшее мероприятие отменяется. Написал сотрудникам то же самое. Бабушке отправил послание о рабочей поездке, попросил не беспокоить. Потом перешел к алкоголю. Мой максимальный отрыв от реальности прежде длился не больше трех суток. Но в этот раз... я не выпускал бутылку восемь дней. Просто... свернулся на обивке, позорно скулил, хотел тепло Френсис почувствовать. Переплетал свои руки, жалко и слабо. Тотально ничтожно. Стал тем, кем пытался не быть. Все равно стал.
Виски выключало сознание, но кошечка не исчезала даже тогда, когда исчезал я. Была видением, сном, была всем, что меня окружало. Словно повторить схему не получится. Будто прошлые методы не подействуют. Нельзя закрыться, как раньше, натянуть маску, прикинуться независимым. И я ненавидел себя за это — за позу, за слезы, за непреодолимую потребность выть в ее ногах, просить прощения. Все совершенно запуталось. Я перестал являться собой... Или наоборот оказался тем, кто на самом деле есть. Семнадцать лет — весь этот срок был посвящен пряткам от истинного нутра. Думал, что все схвачено и слаженно. Не сомневался в настоящем. И резко, по щелчку, устойчивая платформа сломалась.
В перерывах между глотками, в те редкие минуты какой-никакой трезвости, я смотрел в наш чат. Не определю, с какой целью. Не пробовал набирать сообщения, пальцы к тому не тянулись. Это было скорее... чем-то необходимым. Последним местом, где Френсис становилась ближе, за исключением снов.
Один раз, в темноте сознания, мне привиделись сокровенные вещи. Я спал и наблюдал чудо. В тех картинках мы оба были чуть старше. На пальцах надеты обручальные кольца. В животе кошечки зарождается новая жизнь. Я держу руку там, на голой коже, аккуратно жму хрупкую фигуру впритык, нежно зарываю нос в светлых волосах, приземляю губы к макушке и мирно улыбаюсь от того, как моя судьба потирается своей щекой об грудь. А потом мечта рассеялась — я подорвался с дивана, очухался ото сна и задохнулся горем. Это было нечестно: разум навязчиво указывал, чего конкретно сердцу хотелось с Френсис, какие намерения скрывались за толщей отстраненности. Мне скоро двадцать шесть лет. Имею все, кроме семьи — этот пункт никогда не был обязательным, я за ним не гнался. Однако с девушкой... порой позволял представлять такое, как раз после особенно близких мгновений. Есть те, кому до идеи брака и детей доползти нужно. Мне, как выяснилось, со значимым человеком затяжных раздумий не требуется. Работу работать, домой возвращаться с деньгами, жену и дочь радовать, защищать своих кошечек, быть внимательным отцом и чутким мужем... Вот только у нас бы не сложилось ни при каком раскладе. Я даже ее не люблю.
К мукам добавилось и дикое переживание. Восемь дней метался в тревоге о том, кушает ли она, нормально ли спит, хорошо ли себя чувствует. Я осознаю, насколько дерьмово звучит мое беспокойство. Бросил, не приезжаю, себя жалею и имею наглость подобными вопросами задаваться так откровенно. Но я... я неимоверно волнуюсь. Правда. Все за нее болит и ноет, постоянное чувство, будто что-то произошло, хотя, если бы было так, друзья дали бы знать. Но они больше не звонили и не писали. Телефон замолк. Я вдруг понял, что не такой и важный, каким себя мнил... Ни одного делового вызова, ни одного СМС — отложил работу, и все затихло. Начал вспоминать, как часто меня вообще дергали по экстренным вопросам. Насчитал инцидентов десять за два года. Ходил весь такой занятой, самомнение небеса терло. А по факту... шестеренки и без меня в мире крутятся — не то чтобы я считал иначе двадцать четыре на семь, однако... все-таки редко считал. В край зазнался, заблудился, будучи стабильно жестоким, роскоши переел, большое эго обрел, и не успел понять, как это случилось.
Вспотевший воздух пах непривычно. Раньше я часто вдыхал алкогольный горьковатый кислород. Но этот отличался мощной утратой. Спиртное ни капли не утешало, оно только сглаживало углы, превращало страдание в бесформенную фигуру, которая не колет, а просто жмет — наверное, так проще. Окна, за которыми разворачивалась мягкая осень, мутнели. Солнце и луна сменяли друг друга. Сердце будто пролежало в воде — разбухло и не помещалось в онемевшем теле. Обливалось кровью разлуки. Я ощущал себя испорченным предметом. Вроде бы до сих пор цел, однако к пользованию непригоден. Или это сравнимо с переломом костей: внешне здоров, а внутри раздрай.
Имя Френсис повторялось в черепе, и всегда по-разному: то мольбой, то упреком, то недостижимой высотой. Она стала мерой всего: утро без нее чувствуется ошибкой, вечер похож на бесконечный коридор, где нет выхода, сумрак, как шкала потери, чем темнее вокруг, тем точнее видно, сколько девушки во мне не хватает — отсутствие света сливает пространство в черное полотно, на котором запечатлен один образ.
Примерно к четвертому дню принял высказывание Мориса. Страха во мне немерено. Боюсь привязываться, боюсь, когда уже привязался, боюсь, что не отвяжусь, боюсь, что не привяжутся в ответ, боюсь, что снова потеряю, боли боюсь. Боюсь, боюсь, боюсь. Позорище. Опять споткнулся об самомнение: оценивал характер, как непробиваемый и сильный. А по сути я настоящее ссыкло, касательно чего-то человеческого. Заело, что мама умерла, что брошенным оказался, и всю жизнь данным испугом живу. Готовлюсь, что Морису надоем, он дружбу разорвет. Жду, когда бабушка выдвинет, какой я для нее лишний — повторит то, что уже произносила опеке, но на этот раз обратно не потеплеет. Потому и убежден, что Френсис от меня отказалась бы сама — через полгода, год, два. Тогда, когда без нее секунды не протяну, не справлюсь с разрывом, сразу в ванной вскроюсь. Безопаснее прекратить это раньше, пока еще получается ходить одиноким, пока не... полюбил. И я прекратил.
Так или иначе, сходить с ума на ее счет прекратить я не мог. Надо было убедиться, что она уже счастлива, что все с ней в порядке — это и так ясно, конечно, но мне требовалось удостовериться на сто десять процентов. Именно по этой причине сегодня, на девятый день разрыва, я иду в гребаный душ, чтобы привести себя в нормальный вид.
На бледном лице дохрена растительности. Руки от перепоя трясутся, когда бритвой работаю. Пытаюсь себя по щекам стучать, кровь прилить — не помогает. Белки красные, как и веки. Кожа мертвеца. Я не в курсе, как вытерпел девять дней без встреч и не в курсе, как вытерплю последующие годы. Это кажется неподъемным. Если хоть раз с ней глазами пересекусь, точно назад дороги не найдется. Кинусь умолять простить — нам запрещено пересекаться. Я не пойду в квартиру, лично не навещу. Заеду в клуб Мориса. Спрошу у друзей напрямую, если они будут на месте... если они до сих пор считают меня другом, если ответят... Потом накурюсь травы. Дома дурь не храню, а там навалом. Уйду в отрыв похлеще, залью марихуану водкой. Постараюсь хотя бы на миг о Френсис забыть. Я не могу. Не могу. Я уже ничего не могу. Когда боль прекратится? Почему она возрастает?
Натягиваю чуть свободные черные джинсы и такого же цвета футболку в облипку. Ремень продеваю подрагивающими пальцами, спускаюсь на первый этаж, пока в глазах мерещится то, как мы здесь танцевали. Залезаю в белые кроссовки, портмоне беру и выхожу на темную улицу, впервые за восемь дней поглощая свежий воздух. Мустанг не проветривался, так что до сих пор пахнет ебаной свалкой — не так сильно, но на выходе из авто, когда паркуюсь у клуба, духами себя заливаю знатно. Пытаюсь не анализировать. Мозг отключить в целом. Я мало размышлял, пока глушился алкоголем. Не соображала голова — так и было задумано, для того и затевался запой. Только скучал, плакал и хныкал. А сейчас, в трезвом состоянии, мысли сжирают активнее. Следует накуриться и нахерачиться быстрее.
Меня пропускают вне очереди. Музыка обволакивает уши. Все двигаются, прыгают, смеются, а я снова на грани. Потому что ее со мной нет. Потому что все испортил. Потому что навредил. Я честно не хотел расставаться так. Обещаю, я не хотел. Это неадекватно. То, что наговорил — грязь. До сих пор не прокручивал озвученные жестокие вещи. И не прокручу. Сказанного не вернешь. Если начну вспоминать, как унизил Френсис и какими фразами, в петлю залезу. От себя мерзко.
Иду к вытянутому бару, сквозь толпу. Девчонки, которых, вероятнее всего, трахал, улыбаются, иногда касаются плеча, торса. Мне Френсис нужна. Невообразимо. Я долбаеб последний. Нельзя было страху поддаваться, перебороть панику стоило, мужчиной, блядь, быть, в конце-то концов. Да, мы бы все равно разошлись, но лучше бы это она меня бросила, чем я ее. Намного лучше. Правильно принять удар, а не нанести, если ты дорожишь человеком сильно. Я Френсис безмерно дорожу... ага, сука, это заметно, конечно. Мразь и уебище. Пусть Морис меня застрелит. Прошу.
Бармен собирается налить, как обычно, но я указываю пальцем на всю бутылку, и он отдает виски. Иду через зал, к диванчикам. Попутно глотаю спиртное. Секьюрити безмолвно пропускает меня к лестнице из трех ступеней. По ногам вижу, что друзья тут. Две пары знакомой обуви. Глаза поднять не решаюсь. Плюхаюсь чуть поодаль, хватаю со столика травку с зажигалкой. Нервно кручу косяк в пальцах. Не закурю, пока не услышу, как Френсис живет.
Однако они, черт подери, молчат.
Таращатся на мой убитый профиль — я это чувствую. Дышу кое-как, коленом трясу, губу проспиртованную кусаю. К кошечке хочу. Я хочу к кошечке. Рано вылез из запоя. Еще не отлегло.
— Почему ты не с Френсис? — Морис первый подает голос, звуча так пренеприятно, словно говорить — вынужденная мера.
Издевается. Мне же, нахуй, мало, по его мнению. Девушка там развлекается, смеется, спит хорошо. Я погибаю. Разве не наказан с лихвой?
— Хера ли ты молчишь? — морщится Альма, — Опять ее обидел? Где моя любимая кошка?
Понятно. Глумятся оба. Горло сжимается тисками, не моргаю специально, лишь бы слезы не выступили. Какого ответа они ждут? Признания вины вслух? Нет, никогда. Это меня покажет полностью уязвимым.
— Она... в порядке? — кое-как выдавливаю, прибитый терзанием окончательно.
Морис вскидывает брови, а Альма руки — замечаю краем глаза.
— Ты, блять, прикалываешься?! — почти выплевывает парень, — Это мы у тебя спрашиваем: как Френсис себя чувствует?
Боже, клоун ты ебаный, уймись!
Я кривлюсь и протираю лицо, огрызаясь:
— Откуда мне, нахуй, знать?! Прекрати! Я бухал восемь дней, приехал, чтобы узнать, все ли у нее хорошо...
— Какие восемь дней?! — басит Морис, придвигаясь, — Она с тобой была! Ты при ней нахуяривался?! Чтобы она тебя пожалела?! Я нихера не...
— Морис, — сглатывает Альма, потягивая парня за плечо.
Он затыкается. Я поворачиваюсь к ним в неведении. Изучаю то, как они сцепились глазами. Вижу в девушке... возникающее волнение, масштабное. Русоволосый носится по ней стушевавшимся взглядом и... тоже тяжко слюну пропихивает. Мне это не нравится...
— Где Френсис? — рот бормочет сам по себе, буквы скачут, я смотрю на белеющие лица и забываю дышать, — Морис, где Френсис? Отвечай мне. Ответь сейчас же.
Она дома. Здорова и невредима. Друзья банально перекурили и отупели. Так бывает. Такое случается. Френсис в норме.
— Альма, — проговариваю в том же напряжении, когда она достает телефон из черной сумочки и тыкает по нему непослушными пальцами, — Почему вы говорите, что она была со мной? Вы же знаете, что ее не было. Я на вас ее оставил. Морис. Я оставил ее на тебя и на Альму. Где Френсис?
Подруга неожиданно сует мне мобильный с открытой перепиской. Руки у нее подрагивают. Морис в одну точку таращится, наспех осмысляет что-то...
Мне... мне страшно читать. Какого хрена здесь происходит?!
Приподнимаю плечи и вынуждаю себя уставиться в экран. Сообщения, отправленные шесть дней назад, ударяют кувалдой в живот.
От Альмы: «Френсис, мне приехать? Ты не отвечаешь уже два часа. Спишь? Или плачешь? Мы можем сделать и то, и другое вместе».
От Альмы: «Френсис, прошло еще полчаса. Скажи мне, что Флойд приехал, пожалуйста... Вы помирились? Миритесь сейчас? Извинился? Раскаялся?»
От Френсис: «Он приехал полтора часа назад. Просит прощения. Сейчас говорим, решаем. Предлагает уехать на Сейшелы. Пара недель. Так вину заглаживает. Не переживай, если пропаду. Все окей, налаживаю жизнь».
...
Что?
— У нас не было сомнений, — Морис тяжело проводит по волосам, у него тон сбивчивый и оправдательный, будто сложил цепочку, будто пришел к однозначному итогу путаницы, — Мы знали, что ты примчишься скулить. Мы были уверены, что ты примчишься...
— Где Френсис? — тяжело перебиваю, тело снова окунается в дрожь, — О чем ты говоришь?
— Мы приезжали в квартиру четыре дня назад, — пугливо отзывается Альма, — Дверь никто не открыл. Подумали...
— Где Френсис?! — взрываюсь я, выжигая их судорожным взглядом, — Где она сейчас?! Что вы несете?! Вы...
— Она либо в квартире одна все еще... либо... глупостей... — парень запинается об собственный язык, — Глупостей натворила, либо... ушла. Куда-то.
Глупостей?...
М-м. Нет. Завалите ебла. Нет. Блять. Нет. Нихуя. Нет.
Мои ноги подрываются, задеваю коленом стол, который почти опрокидывается от рывка, иду к выходу, к ней поеду, поеду к ней, сейчас поеду к ней.
Не было никаких глупостей. Заткнитесь. Не было глупостей. Она ничего не делала. Никуда не ушла. Сидит там. Фильм смотрит. У нее все замечательно. Ей тепло и уютно. Она в порядке.
Что, сука, он сочинил?! Как дошел до этого уебанского умозаключения?! Что в его башке?! Как посмел подобное предположить на ее счет?! У Френсис впереди минимум восемьдесят лет счастья. Она через часов семь отошла от разрыва, по мне скучать попросту тупо...
— Мы с тобой едем, — окликает друг на улице, касаясь локтя, но я скидываю его руку со всей дури, дверь тачки дергаю.
— Сходите оба нахуй!
— Сам туда сходи, Сука конченая, — полурычит Альма, залезая со мной в авто одновременно, на переднее сиденье, толкает в плечо, — Кинул ее. Она страдала. Нас прогнала...
— Вы от нее ушли?! — ору в гневе, давя на газ, в Мустанге затевается всеобщий скандал, хаос, — Ебанутые?!
— Попробуй обратиться к моей женщине грубо еще раз, и я тебя застрелю, — на пределе агрессии предупреждает Морис сзади, — Френсис догадалась, что я тоже убивал. Хотела побыть одна, переварить инцидент, мы просили...
— Все, что вам надо было делать — держать задницы в гребаной квартире! — я озираюсь к нему, фактически выплевываю, и выворачиваю руль, чуть было не выезжая на встречку, — Я поручил вам это по телефону! Вы че за нелюди?! Какого...
— Она увидела твое шоу выродка, а ты от нее отказался! — кричит Альма, сидя в полоборота ко мне, — Призналась в чувствах, в ногах у тебя валялась...
— Я, мать твою, в курсе! — разъяренно отрезаю, — Чего ты этим добиваешься?!
— Если кто и нелюдь из нас, так это ты! — рвет голос, — Как удобно перекладывать ответственность! Растоптал невинного человека и ищет виноватых!
— Я сказал, что знаю! — дергано протираю глаза, обрубаю слово за словом, — Закрой, наконец, рот!
— Пиздец тебе, когда из машины выйдем, — с тряской чеканит Морис позади.
— А что такое? Тяжело слышать правду? — наигранно дует губы подруга, словно сочувствует, — Бедный малыш, как ему страшно, папа убил маму, и он до сих пор не может сходить к психологу, проработать травму, пожалейте жалкого мужчинку!
Авто на секунду заполняется внезапной тишиной. Я смыкаю челюсть и бросаю на нее взгляд, полный недоверия, прежде чем поджать губы и замолчать. Тем не менее она взвинчено продолжает.
— Поверь, Флойд, я жалела! Но ровно до того момента, пока ты не кинулся оправдывать своей болью долбаные мразотные поступки! И сейчас одна из тех, кого мне поистине жаль до ужаса — Френсис. Ты вынудил ее поверить тебе, она себя отдавала, полюбила и получила не то что плевок в душу, а весь спектр презрения. Так что теперь тебя презираю я. И знаешь, кого мне еще жаль?! Патришу. Ты в курсе, что она сделала после того твоего поведения?! — я ежусь сильнее, а потом перестаю вбирать кислород, — Перерезала себе вены! Ее спас Каин, решил проведать, так совпало! Если бы не он, то она бы умерла, хотя, впрочем, ты убивать привык, тебе не стыдно, все в порядке! Дерьмо, которое ты натворил, не искупить ничем! Ты нихера после такого не заслуживаешь! Ходи несчастным всю свою бестолковую жизнь, желаю сгнить в адских муках!
«— Да мне уже поебать на твою психику, ты, черт возьми, издеваешься?! Всегда в твое положение входил, вытащил из дерьмового района для нищеебов, где ты была никем! Девчонка с амбициями и корочками, но без малейших перспектив! Я, именно, блять, я подарил тебе жизнь, статус, деньги и значимость!»
Перерезала вены.
Вот, почему Морис предположил о схожем исходе для Френсис. Лицезрел, как пострадала работница.
— Что... с ней... сейчас... — пытаюсь произнести просевшим тоном.
— С кем?! — горестно язвит девушка, — С Френсис или с Патришей? Ну, одна в больнице, с забинтованными руками, крови потеряла намерено, была в отключке двое суток, теперь ревет истощенно. Мы провели с ней весь вчерашний и сегодняшний день, пока ты, кажется, бухал в хламину! А вторая — да черт его знает! Молись на то, что просто сидит в квартире тихо, не хотела ни с кем общаться, потому и прислала то СМС. Если не так, то из-за тебя, блять, из-за тебя! — она снова бьет меня по плечу, истерично, в слезах, на подъезде к дому, — Ее уже нет и не будет!
Я ударяю кулаком по бардачку, цепляю треморными пальцами ключи, криво паркуюсь и выхожу на улицу. Размашисто шагаю внутрь здания, переступаю через три ступени, открываю дверь — все, как в дымке, с громыхающим пульсом. Зуб на зуб не попадает от подкожной паники. Сумасшедше рыскаю по комнатам. Всхлипываю перед ванной. Кое-как вынуждаю потянуть ручку. Ее там нет. Хорошо, что нет.
Но квартира одинока.
«— Исчезни. Исчезни навсегда».
Телефон лежит на кухонном столе. Записку ищу. Не ведаю, что творится. Тошнит. Практически рвет. Грудь горит.
Пустота. Здесь пусто. Она пропала. Еда в холодильнике старая, я эти продукты сам покупал, новые, вероятно, от Мориса, тоже нетронуты. Значит, не ела. Голодала. Мыло кончилось. Часто душ принимала. От тех гадких слов отмывалась. Страдала. Одна переносила разрыв. Ей не было легко. Я лишь уверял себя в обратном, чтобы убиваться меньше.
Куда-то ушла. Не вынесла тут находиться. Я обязан найти. Извиниться. Привести в норму. Позаботиться о ее норме. Еще в ту злополучную ночь должен был так поступить.
До чего довел? Что я устроил?
— Надо обзвонить больницы, — скоординировано кивает Морис, упирая руки в бока, ищет выход, — Поездить по городу. Может, она в секту пошла.
Нет. Не пошла бы. Она ведь знает, что все умерли. Незачем туда шагать.
— Я посмотрю по камерам у консьержа, — со стуком выговариваю, — Он спит, как обычно. Разбужу и посмотрю.
Они идут за мной хвостом, как и всю ночь ходят. Мы бегло спускаемся на первый этаж. Пересекаем пространство до дальнего угла. Чат жильцов регулярно жалуется на безалаберного сотрудника, его постоянно ни видно, ни слышно, в игры на телефоне играет. В эту минуту похрапывает. Я ударяю кулаком по стеклу пару громких раз, и немолодой хлюпик в черной форме подпрыгивает, растерянно фокусируясь в реальности.
— Открой, мне нужен твой компьютер. Живо.
Он хмурится, планирует возмутиться, но затем улавливает яростный посыл и бесхребетно слушает приказ. Впускает внутрь, сам выходит. Я сажусь за стол. Тут же ударяюсь в поиски. Клацаю мышкой, приложив пальцы ко рту, нахожу программу камер, нажимаю на даты, сосредоточенно таращусь на второй монитор, проматываю время. Второй день от расставания не дает разгадку. Третий поначалу тоже. Но наступает глубокая ночь. В здание заходит мужчина — сперва я проматываю и его, запись крутится на высокой скорости, однако замечаю что-то знакомое и возвращаюсь к силуэту, переключаю темп видео на средний...
Не надо. Умоляю.
Не надо.
Мой отец минует холл, скрывается в лифте. Желудок скручивается и рушится. Я не убираю закаменевшие ледяные пальцы от губ. Чувствую, как к ним катятся слезы. Не моргаю. Минута на съемке, две, три, пять, восемь с половиной...
Ублюдок показывается с Френсис. Держит крепко за заднюю сторону майки. Девушка изнеможенная. Напуганная. Опять без обуви. В носках. Они выходят наружу. Камер на улице нет. Ничего больше не видно. Это последнее, что есть.
— Флойд... — выдавливает Морис позади, в оцепенении.
Альма всхлипывает.
Мир мутнеет и воспламеняется.
Мне кажется, я крушу компьютер ударом. Вроде бы слышу крик консьержа. Вроде бы вытаскиваюсь на улицу. Похоже, опираюсь на багажник авто. Склоняюсь там, скрючиваюсь торсом. Полагаю, кашляю. Наверное, неистово вою в припадке. Колочусь. Парень пытается меня обнять. Он что-то произносит. Уверяет, что она жива. Что ничего не повторилось. Что не будет как с моей мамой. Но сам себе совсем не верит. Я тоже не верю. Я его почти не разбираю. И Альму. Она хнычет. Конечно, плачет. Френсис убили. Где-то зарезали. Как маму на кухне. Я потерял девушку. Ее погубили из-за меня. Чтобы у меня отнять. Назло.
— Флойд, пожалуйста, пожалуйста, — бормочет парень, тянет оторваться от земли, подняться с асфальта, прекратить рыдать, пытается вытащить из панической атаки, — Флойд, посмотри на меня. Флойд. Она может быть жива. Мы поедем к Гектору. Спросим. Все обойдется. Флойд, этого не произошло снова, нет, Флойд, и не произойдет.
Я убью его через час. Потом себя.