Глава 33
Предупреждение: сцена насилия.
Я напугана.
Агнес не из тех, кто обрадуется новому жильцу. Выкинет его обратно или вообще задушит — от нее хорошего не жди. Так что аккуратно прячу невинный комочек в кармане брюк. Складываю туда же руку, чтобы придерживать и, вместе с тем, поглаживать. Нужно донести создание до каморки, а дальше... дальше дел невпроворот. Стараюсь соображать быстрее и четче, дабы не подвести родную маму-кошку, ведь ее обязанности делегировались на меня. Получается, теперь родитель я. Бросить своего ребенка на произвол судьбы — ужасно.
Очень важно узнать, чем его или ее кормить. Малыш точно откажется от бобовых, но, быть может, тушенка подойдет? Я должна залезть в интернет, пообщаться с GPT, которым однажды пользовалась. Вот только есть ли у Агнес сеть на «большом ноутбуке»? И, если да, как попросить у нее воспользоваться устройством? Ладони заледенели от стресса, однако одну из них греет пушистое создание — жмется впритык щечкой, ютится, наслаждаясь укромным пристанищем. Пока что справляюсь не очень плохо... забрала, успокоила... пора переходить к более серьезным действиям. Оперативно и слаженно. Кроме меня никто ему не поможет.
Провожу по волосам. Набираюсь храбрости, чтобы спокойно потянуть обветшалую дверь и войти внутрь убитого временем помещения. Агнес... не реагирует. Я вижу ее макушку из-за ресепшен, и, когда миную пространство, глазам открывается фантастический вид. Управительница спит. Задремала. Не крепко. У меня есть пара минут.
Не дышу. Коленки трясутся. Она проснется от любого лишнего звука, помимо сериала — женщина смотрит какую-то турецкую мелодраму двадцать четыре на семь, и сейчас банально вырубилась под очередные распри героев. Нарушу хотя бы миллиметр ее покоя — сразу ко дну пойду. Потому переставляю ноги с замиранием сердца, дабы обогнуть потертый стул на колесиках и встать рядом с Агнес, склониться так, что наши щеки почти соприкасаются — иначе к «ноутбуку» не пролезть. Черт возьми.
Она посапывает, откинув затылок и разинув рот, и я сжимаюсь с широко-раскрытыми веками, когда большое тело дергается, а из горла исходит то ли хрюканье, то ли храп. Черт, черт, черт.
По виску уже стекает капля холодного пота. В нос ударяет запах лука с картошкой — недоеденное блюдо стоит прямо перед лицом, но аромат, скорее, сочится изо рта, нежели из тарелки. Щурюсь и беру заляпанную мышку — у Флойда тоже есть, но она от Apple, чистая, белоснежная. А тут... лучше к такому не прикасаться — я бы ни в жизнь, пусть и не брезгливая. Тем не менее выбора нет. Тихонько клацаю по липкой пластмассе в жире, после чего готова запищать от вспышки паники. Экран загорается белым светом. Медленно веду взгляд к женщине — она как спала, так и спит. Пульс громыхает от мысли, что меня внезапно схватят за руку, дернут, поймают с поличным.
Судорожно изучаю рабочий стол. Путаюсь в край. Бьюсь в тревоге. Веду мышку через завалы оберток, стараюсь не задеть вилку, не шуршать, и тыкаю по нижней панели, пытаюсь найти браузер. Тут нет Safari. Я... я не понимаю... я ничего не понимаю.
Складывается впечатление, что страх в груди способен порвать тело на куски. Это чувство не похоже на то, которое испытала в шахматном клубе. Сейчас я боюсь за ребенка, за то, что погублю его, если не соберу информацию, и это гораздо глубже предыдущего опыта. Нельзя плакать или впадать в паническую атаку. Нужно собраться, идти горы сворачивать, воевать — главное, не отступать, не думать о том, в порядке ли ты, потому что котенок сам о себе не позаботится, он слабее тебя, и ты у него одна. Раз взяла ответственность, неси ее достойно, не смей отказываться от того, кого убедила поверить.
Я закусываю губу и нажимаю на все подряд, а потом закрываю окна, пока не замечаю круглешок — в центре голубой, а по краям зеленый, желтый и красный. Тыкаю по нему и вижу что-то знакомое — есть строка поиска, вкладки. Небеса, храните приложение Chrome.
Вбиваю «GPT», интернет слабый, туго подругажает результат запроса. Агнес снова шевелится, шлепая щеками, и я чувствую, как капля пота стремительно катится от виска до челюсти, прежде чем ее бы успели вытереть — жидкость, словно в замедленной съемке, летит вниз и... ударяется об волосатую руку женщины.
Я клянусь, что услышала звук приземления.
Горло пересыхает и дребезжит. В перепонках наступает звенящая тишина, вакуум. Я тихо сглатываю и по миллиметру кошу взгляд к телу под боком.
Управительница распахивает ресницы.
Мои органы рушатся, подобно тому самому моменту, где ты падаешь в пропасть во сне, а потом просыпаешься, внезапно вскакивая с постели.
Она вяло смотрит в потолок и... снова закрывает глаза.
Тянется второй рукой к той, которую я замарала, и почесывает локоть, отчего резко отодвигаю бедра под шум загибающихся пульсирующих вен. И, спустя секунд пять, Агнес снова храпит.
У меня волосы наверняка поседели.
Я скрючиваюсь облегченным туловищем вперед и глухо выдыхаю тоненькую струйку трещащего воздуха, а затем экран, наконец-то, показывает ссылку на искомый сайт. Закоченевшие пальцы робко используют клавиатуру, чтобы написать:
«Чем правильно кормить новорожденного котенка?»
Очередное ожидание, подобно пытке.
Я искусываю внутреннюю сторону щеки до крови и ран, пребывая в тотальном напряжении, от которого мышцы ноют. Пожалуйста, пусть она не очнется, пожалуйста, еще чуть-чуть, еще немного, умоляю.
«Если мамы-кошки нет, используйте специальную смесь для котят. Продаётся в зоомагазинах и ветаптеках. Как кормить: температура смеси 37–38 °C, бутылочка или шприц без иглы, котёнок лежит на животе, не на спине, чтобы не захлебнулся. Экстренно (только временно, 1–2 кормления), если смеси нет, можно сделать временную замену, но это не на долгий срок. Козье молоко (лучше, чем коровье). Или разбавленное коровье молоко 1:1 с водой. При первой возможности перейдите на смесь для котят, либо, в крайнем случае, на детскую смесь — она тоже не подходит, но на ней у котенка есть малый шанс выживания, в то время как на долгосрочном кормлении коровьим молоком шансов нет. Лактоза не переваривается котятами, она ведет к обезвоживанию, слабости и высокому риску гибели, вызывает непосильную нагрузку на кишечник. Кормите котенка каждые два часа, после кормления мягко массируйте животик теплой влажной салфеткой — это заменяет вылизывание мамой и помогает котенку сходить в туалет. Если вы обнаружили жидкий стул и вздутие, немедленно прекратите кормление ненадлежащими продуктами, перейдите к специальной смеси, иначе котенок может умереть».
Я таращусь в монитор пустыми глазами и плавно моргаю, ведь в груди разворачивается обреченность. Вкладки постепенно закрываю, дабы следов не оставить. Чувствую, как по клеткам естества расползается яд. Это такое... тяжело ощущение. Будто ты хочешь вдохнуть, но трахею сломали. Будто пытаешься сделать глоток воды, но поперек сухой гортани вставили железный лист.
Отхожу от стола и плетусь в каморку. Дверь за собой закрываю, свет включаю, вытаскиваю комочек из штанов и оседаю на матрас. Котенок на ладони ютится. Свернулся калачиком. На меня полагается, считает, что все теперь хорошо. Но его дни или часы сочтены. Нет смеси для котят, нет смеси для детей, нет даже...
Молоко.
Я видела молоко у того мужчины в номере. Он пил из маленькой коробочки, когда... глазами раздевал.
...
Я сейчас снова начну смеяться. Нервно.
Но, чтобы не зашугать себя размышлениями и представлениями, как все пройдет, откладываю котеночка в уголок, под скамью, и укутываю своей выстиранной майкой. Он... начинает рот открывать, пытается мяукать, ворочается — сразу потерял меня, испугался...
— Прости, пожалуйста, и подожди чуток, — сдавленно шепчу, поглаживая создание по спинке, — Я тебе покушать принесу скоро. Накормлю, успокою.
Встаю на онемевшие ноги и быстро вышагиваю наружу. Агнес храпит громче, будто рядом со мной стеснялась ронять мерзкий звук во весь голос. На улице ночь, солнце село, ветерок врезает в лодыжки частички песка. Конечно, молоко давать нельзя, однако других вариантов не имею. Я придумаю что-нибудь утром, найду выход... постараюсь. Сейчас нельзя малыша без питания бросить. Он голодный с самого утра. Умрет, если не наполнит желудочек. Ему тоже придется побороться — за то, чтобы усвоить жидкость. Немного потерпеть, пока не сочиню решение беды.
Френсис, прошу, не трясись, от тебя могут и не потребовать секса, а если потребуют, ты это проходила, справишься, не надо бояться.
Не бойся. Возьми себя в руки, не бойся. Просто сделай то, что придется, ничего страшного нет.
Ступни в сланцах встают на скрипучие доски, как только оказываюсь у комнаты двадцать девять. Ладонь... трясется неистово. Я даже не могу ее поднять, локоть не работает, не сгибается. Мандраж сковывает. Внутренний ребенок плачет и воет, умоляет развернуться, сбежать. Но я не стану заботиться о своей жалкой заднице, если котенок находится при смерти. Это эгоистично, низко и бесчеловечно. Поэтому...
Френсис, заткни мысли, прекрати себя жалеть, уймись, не будь трусихой, тебя научили сексу, потерпишь, не переломишься, с Флойдом вон была близка...
Я хочу к Флойду. Флойд, Флойд, Флойд, Флойд, Флойд. Пусть он приедет, заберет хотя бы котенка...
Нет. Он бы убил малыша. Ему жизнь мужчины отнять не составляло труда, а здесь комочек весом сто граммов. Растоптал бы, не раздумывая. Нельзя этого ребеночка отдавать в кровожадные руки. Опасно. Флойд бы возненавидел котенка. Он меня ненавидит, хотя я пользу приносила, а пушистик бы дом не убрал, кофе бы не сварил — то есть совсем лишним бы был, с первого часу.
Сжимаю челюсть, дышу рывками и все-таки стучу в шершавое дерево, за которым обитает монстр. Слышу, как... пружины кровати скрипят. Киваю сама себе, протираю лицо десятки раз, дергаюсь, кривлюсь бессознательно и принимаю не такой убогий вид. Может, он не пожелает меня трахать. Под штанами волосы — как на ногах, так и на интимном месте. Бритвы-то нет. Вдруг ему станет дурно от такого, и он просто отдаст продукт по... доброте душевной? Отец плевался из-за растительности, гневался, гнал исправлять ситуацию...
Дверь открывается.
Здоровое бесформенное тело предстает перед лицом. На мужчине только трусы-семейники, резинка которых скрыта под огромным дряблым животом. Он облокачивает плечо с татуировкой животного об косяк и смотрит на меня сначала непонятливо, а сразу после... грязно. Я знала, что так будет. Я ведь знала.
— Чего хочешь? — важно ухмыляется он, — Денег? Или я тебе понравился? Учти, что первое поступит только после второго.
Я ведь знала.
— Не нужно... денег, я... не за этим, — тонко и мелко произношу, фактически выдирая ногти на руках, — Вы... Вы пили молоко... Могу ли я взять одну коробочку? Пожалуйста...
Мужчина щурится — я на его заплывшую рожу в щетине лишь мельком поглядываю. В основном туплюсь в пол, куда припечатаны жирные ноги с отслойками на желтоватых ногтях. Он анализирует три секунды, а потом кидает мыслительное занятие. Опускает руку и почесывает пах, похабно бормоча:
— Малыш, я могу напоить тебя молочком погуще.
Я не в силах это вынести.
— Прошу, я правда, правда... лишь одну коробочку, сэр — наспех отстукиваю тихим сломленным тоном, но меня раздраженно перебивают.
— Ну, я ее купил, сечешь? И зачем мне отдавать бесплатно то, на что потратился? Ты оголодала, кормят тут хуево тех, чье место между ведром и шваброй, понимаю. Но за все нужно платить — так что либо шла вон, либо заходи, договариваться будем. Я как раз дрочил, пока ты не явилась. Кончить не дала, еще и выкабениваешься стоишь.
Мое сердце...
окончательно увядает.
Мужчина отходит назад, чтобы пригласить в номер. Я иду. Свет включен в ванной, а здесь, в спальне, темно. Встаю у стены, рядом с ржавым низким холодильником, завожу колотящиеся руки за спину. Зуб на зуб не попадает от того, что этот амбал пристраивается почти впритык — вот-вот ткнусь носом в волосатое брюхо.
— Что ты мне предложишь? — говорит более низко, глухо, и вздымает пальцы, нерасторопно заправляет локон моих волос, — Что умеешь делать хорошо? Расскажи папочке.
От игры в отца и дочь становится тяжелее.
— Ничего не умею хорошо, — тихо произношу разрушенным тоном, полным смирения, — Ничего...
— Хорошо, доченька, я тебя научу, — он смакует страх с отвратительным блаженством и внезапно хватает мой локоть, чтобы дернуть руку, и я задыхаюсь конвульсией дрожи, когда запястье окольцовывает грубая хватка, — Я сейчас научу, давай, папочка тебе все покажет.
Мою ладонь настойчиво прижимают к влажным трусам, из которых выпирает эрекция. Заставляют обхватить член сначала через ткань, а потом, с противным стоном, приказывают трогать короткий орган без препятствий. Он крепко держит руку на руке и принимается бешено двигать ими, мастурбирует с помощью меня, ненасытно пыхтит недалеко от уха, впивается свободными пальцами в грудь, щупает, мнет до синяков, кряхтит и визжит, сродни борову.
Это больно.
Больно.
Больно. Очень больно. Лучше бы так меня использовал Флойд. С ним было бы легче. Его я люблю. Когда любишь, терпеть проще.
Действия мужчины ускоряются. Мой кулак шлепается от кончика отростка до потного кудрявого лобка, опять и опять. Небрежные жесты оставляют после себя тошнотворные хлопки унижения — то, что сохранится в груди надолго. Наверное, навсегда.
Считаю свои робкие выдохи. Каждый из них — шаг к финалу. Едкий запах подмышечных выделений забивает ноздри, но я возвращаю себя к аромату табака от Chapman, сладкой дерзости, что окутывала теплом. Жмурюсь и думаю о ночи на водопадах.
«— Ты... ты в порядке? — парень прочищает горло и цепляет мое лицо аккуратными пальцами, дабы заглянуть в глаза.
Его щеки пылают, все выглядит слишком хрупко, он чрезмерно уязвим, и этим красив.
— Да, полностью, — растерянно шепчу, — Ты дашь... какие-то... указания?
Флойд лишь отрицательно мотает головой. Побежденно и... любовно.
— Нет. Трогай так, как сама чувствуешь, мне все приятно. Я весь твой».
— О, да, да, папочке так хорошо, — гудит мужчина, разбивая толику безопасного мира, — Я кончу, кончу так сильно!
И он кончает. Сжимает мою руку покрепче, чтобы я обхватила член плотнее, после чего извергает липкую сперму с воплем удовлетворения, без предупреждения руша голову и кусая меня за плечо. Я жмусь к стене еще плотнее, ведь зубы вгрызаются до гематом. К счастью, урод отходит — брезгливо, надменно. По моим пальцам стекает белесая жидкость. Он открывает холодильник, подсвечивая мой безжизненный профиль, и хватает две упаковки молока. Швыряет коробки. Одна прилетает в ключицы. Вторая в щеку.
— Бери и выметайся, дешевка, — выплевывает с презрением, — Даже не заплакала, оргазм яркий обломала.
Я поднимаю коробки, как в тумане. Вытаскиваюсь на улицу. Грудь ноет. Плечо. Лицо. Стряхиваю сперму, вытираю об штаны. Вновь всецело грязная...
— Проститушь! Ай, проститушь, вы на нее взгляните! — высокомерно причитает Агнес, когда вхожу в помещение, — За молоко?! Позорище! Позор тебе! Позор, слышишь? Позорница!
Подхожу к кулеру. Наливаю в стаканчик горячую воду. Картер не прекращает ворчать, обзывать и принижать. Иду до помывочной. Ставлю все на стиральную машину, залезаю под душ и смываю минувший ужас со стиснутой челюстью, в тишине. Переодеваюсь в то, что высохло на сушилке. Спешу к котенку и утешаюсь тем, что он жив. Неугомонно дерет и без того убитые связки. Зовет пригреть. Такой... ласковый. Беззащитный. Нуждается в бесконечном нежном внимании. Я его понимаю.
Разбавляю еду по инструкции, один к одному. Добавляю к воде на дне стаканчика молоко. Пальцем перемешиваю и этот же палец подношу к милой мордочке... малыш сразу унюхивает вкусное и... облизывает подушечку... шершавым... языком... с такой... благодарностью...
Меня ломает.
— Я не могу! — надрывно всхлипываю, совершенно внезапно, и тут же глушу истеричный тон, вешаю голову, слегка касаясь лбом шерстки, — Послушай меня, пожалуйста, выслушай меня, я не могу, прошу, можно я тебе поделюсь, пока ты, пока, пока ты, пока ты кушаешь? Ты только кушай, умоляю, я боюсь...
Вновь окунаю дрожащий палец и подношу ко рту ребенка — он поглощает порцию за порцию, а с моих глаз резко хлещут горячие слезы. И все, что сидело внутри, все, что тяготило, все это гребаное страдание выливается в одночасье трясущимся, рыдающим шепотом, мычанием.
— Мне тут плохо, мне здесь очень, очень плохо, я устала, я даже с собой обо всем теперь молчу, чтобы не расплакаться, чтобы, чтобы, чтобы, черт! — сенсоры чувств сводятся судорогой, рот искривляется, как при крике, но мне нельзя кричать, поэтому лишь морщусь до покраснения и продолжаю натянуто выть, — Я так переживала, что ты не будешь это молоко кушать, переживала не потому, что зря себя отдам, а потому что не знаю, что тогда тебе предложить. Я тебя кормлю этим, но по факту убиваю, но если не покормлю вообще, то точно убью, и это ужасно, я ужасная, я вообще не справляюсь, я не умею быть мамой, твоя мама-кошка хорошая, а я тупая, я самая тупая идиотка, я на себя в зеркало смотреть не могу, он меня бросил, он меня унизил, он меня раздавил, я его любила и люблю, а он от меня избавился, и он убийца, и я боюсь того, что люблю убийцу, он мою бабушку убил, но я его все равно люблю, я себя не понимаю, я просто ошибка, я должна умереть, я только всем мешаю! Тут негде спать нормально, в секте было лучше, понимаешь, понимаешь? Я хочу подушку и одеяло, мне укрыться нечем, — истошные хныканья доводят до тошноты, но котенок слушает и ужинает, я не знаю, почему он до сих пор не заворочался на ладони, не показал, что хочет слезть и уйти, я заикаюсь и бесшумно реву, скулю напропалую, — Мне не нравится тушенка и фасоль. Это есть противно. Я себя убеждаю, что мне вкусно, но мне отвратительно, я это почти не ем, лучше совсем не есть, чем есть такое, меня от этого рвет, я хочу вкусно покушать, просто немного покушать, я давно не ела. Тут очень душно, голова постоянно раскалывается. Тут твердо. Тут плохо. Я хочу домой, но у меня нет дома, но я хочу домой, я хочу, чтобы меня пожалели, я хочу, чтобы меня обняли, я так хочу, чтобы меня обняли, я очень хочу, но меня никто не обнимет, я никому не нужна, кроме тебя, но ты, ты, ты, ты ум-ум-решь! Ты умрешь из-за меня, из-за того, что я не справлюсь, я сейчас тебя отравляю этой едой, а у меня нет другой, и я не понимаю, я не знаю, где достать смесь, тебе такое кушать нельзя, ты пару дней поживешь, а потом я тебя хоронить буду, прости меня, умоляю, прости, прости меня, я раскаиваюсь, я не хочу тебя хоронить, я не хочу, прости, я, я, я, я, умоляю, не умирай, не надо умирать, попробуй привыкнуть к молоку, если ты привыкнешь, я схожу, я добуду еще, что надо сделаю, пересплю с ним, только ты кушай и не умирай, пожалуйста, прошу тебя, дыши и живи, я стану хорошей мамой, я тебя от всего защищу, только не уходи, ради себя, не ради меня, я это прошу только для тебя, я за тебя боюсь, я боюсь, мне страшно, мне так долго страшно, я уже с ума сошла, я просто не выношу, пожалуйста, обними меня тоже, я хочу, чтобы меня обняли, обнимите, обнимите, обнимете меня, умоляю! — он прекращает ужинать, не берет девятую порцию с пальца, наелся, а я раскачиваюсь и намеренно бьюсь спиной об край скамейки раз за разом, чтобы вытряхнуть из себя немощность, но плач не стихает, ничего не проходит, у меня сил нет сидеть, валюсь на бок, колени к груди подгибаю, котенок утыкает мордочку в мою шею, пока накрываю его треморной ладонью, чувствую, как лижет кожу, как льнет впритык, и проявленная ласка усугубляет припадок горя, — Что я ему сделала? Он ведь тоже меня любит, я знаю, что любит, иначе бы не был мягок, обращался бы, как отец или тот мужчина, или просто небрежно, но он до того дня обращался нежно, так неужели его боязнь любви сильнее, чем сама любовь ко мне? За что? За что? Чем я так провинилась? Почему со мной все так? Почему всегда грубо? Почему я не заслуживаю добра? Почему другие заслуживают хорошего, а я нет? Почему я ему не нужна? Как мне с этим смириться? Как мне здесь работать? Зачем мне жить? Я постоянно себя спасаю, но для чего? Для чего все это? Еще и тебя подведу. Тебе должен был попасться кто-то умный и грамотный, тот, у кого есть деньги, чтобы ты получил все на свете, а тебе попалась я, тебе попалась та, кто даже одеяло тебе не даст, ведь у меня его тоже нет, я тебе ничего дать не могу. За что я тебе? Ты заслужил человека, а не нищую бестолочь, я для тебя бесполезная. Я хочу спать, хочу забыть то, что произошло, я устала, я невыносимо устала, я хочу спать, но спать нельзя, тебя надо кормить каждые два часа, у меня нет будильника, я если усну, то не проснусь через два часа, поэтому мне нельзя спать, тебя надо правильно кормить, чтобы ты набрался сил, но как мне вообще не спать? Что мне делать? Я хочу поспать, я хочу спрятаться, хочу, чтобы все это прошло, мне невыносимо, я себя не чувствую, только боль, унижение и безнадежность. Если я усну и Агнес придет утром будить, если она увидит тебя, будет плохо. Я тебя не уберегу, когда нас выгонят, я себя-то не уберегла, умерла почти под солнцем. Мне было снова страшно. Пожалуйста, пусть все это кончится, пусть я найду для тебя еду получше, пожалуйста, пусть все пройдёт, прошу, так ведь не может быть вечно, я не железная, я просто девушка, обычная слабая девушка...
Изнеможение придавливает сознание. Я вытираю тыльной стороной ладони распухшее соленое лицо и кое-как сажусь, чтобы подготовить еду на ночь. Придумываю способ: плющу свой старый стаканчик, стенка к стенке, образуя плоскую поверхность. Наливаю немного смеси и аккуратно кладу это под скамью, в тень. Туда же перемещаю и котенка — мордочкой к еде. Если захочет кушать, унюхает, разберется... я на то молюсь. Выключаю свет. Ложусь спиной к двери и кладу ладонь поверх невинной души. Массирую пальцем животик, вынуждая себя не проваливаться в сон еще хотя бы пару минут, дабы не нарушить инструкцию. Хныкаю остаточно. Сочиняю имя, не позволяю мозгу расслабиться, борюсь со слабостью.
— Ты рыженький.... Или рыженькая... Я не знаю, мальчик ты или девочка... Лучше назвать как-то нейтрально...
В голову поступает идея — она одна, иных нет. Глупо, конечно... Но разве от меня можно было ожидать интеллектуальных высот? Наверное, заниматься столь ответственным делом стоило все-таки в здравом уме.
— У тебя пока нет голоса... Значит, будешь Мяу. Потом... Потом передразнивать друг друга станем... Я тебя позову: «Мяу!». А ты мне в ответ: «Мяу?». Да? Верно? — прерывисто всхлипываю.
Котенок, естественно, не отзывается. Спит. Засыпаю и я — сразу после неразборчивой, хлипкой нежности.
— Спокойной ночи, Мяу. Прошу тебя, не заболей к утру.
***
Кажется, надрывные стоны были услышаны небесами.
Я проснулась раньше, чем Агнес успела бы наорать. Малыш съел все из импровизированной миски и сходил в туалет. Маленькая лужица, которую быстро затерла. Смоталась за горячей водой, увидела, что женщины на месте нет, а на улице начинает светать. Вернулась, развела пагубную смесь и налила ее туда же, после чего закрыла вид на Мяу какой-то коробкой. Котенок выглядел здоровым — никакой вялости и припухлостей. Шевелился активно, предельно ясно выражал расстройство от того, что остается в одиночестве.
Сперва вымыла полы на ресепшене, а позже, когда Агнес пришла, отправилась по номерам. Закончила приборку в первых двух и вернулась, хотела взять новую тряпку, как вдруг застала чудо. Скандальная пара бронировала комнату, ругаясь с управительницей без повода. Я обрадовалась не ссоре, а тому, что на руках женщины был ребенок. Цепочка элементарная: у них, возможно, есть детская смесь, значит, ее надо украсть, и у Мяу появится чуть больше шансов не заболеть. Да... действительно... очень легкий план.
Я подгадывала момент полдня, периодически заглядывая к котенку, перепроверяя его состояние. Сделка с совестью... отнять у человеческого дитя еду ради нечеловеческого дитя. Но у людей имеется дальнобойная машина. Им не так трудно добыть пропитание своему чаду, а мне трудно очень, невыполнимо. Это просто... тоже сложно. Ни разу не воровала. Громадный стресс. Нервотрепка.
Вечером получилось предложить помощь: постучалась, проговорила о замене полотенец и вошла в шумный номер. Женщина и мужчина выясняли отношения, пока ребенок плакал на кровати — моя фигура была для них невидимкой. Глаза рыскали в поиске подходящей надписи: я не понимала, как должна выглядеть коробка, снова путалась, тревожилась тем, что смеси и нет. Зашла в ванную. Отпустило. Большая банка с картинкой младенца. Сухой порошок. Оттянула крышку и насыпала себе полный карман — столько, сколько смогла унести, при этом не вызывав подозрений. И, таким образом, Мяу перешел на чуть менее вредное питание. Это... это уже победа. Маленькая. Наша общая.
Стул был приближен к норме: не идеально, но и не плачевно. Котенок старался адаптироваться. Капризничал меньше — уловил, что от этого ничего не меняется, я ближе не окажусь. Тем не менее, когда наступала ночь, мы друг от друга не отлипали. Мяу ползал или ползала по мне, малыш тыкался носиком, лизал, просил не прекращать гладить. Выражал всю накопленную тоску, благодарил за то, что теперь его ласкают. И я не прекращала согревать. Мяу стал... нет, все же стала — это девочка, так кажется. Мяу стала отличным слушателем: внимала все-все, до последнего слова, и ни разу не показала усталость. Целовала, прибивалась к моей щеке своей чистой щечкой — а я ее помыла, мы вместе сходили в душ, аккуратно, чтобы в ушки вода не залилась. Складывалось ощущение, что кошечке нравится все — и пена, и тихие нотации о том, как нехорошо жевать мои волосы, и переживания, и радость. Главное — вместе. Я чувствовала себя... чуть-чуть полноценнее. Не такой одинокой.
Однако боль не иссякала. Я бесконечно возвращалась к Флойду, а от Флойда к Мяу, у которой скоро кончится еда. Тьмы было больше, чем света, намного, гораздо больше. Ответственность давила и душила. Скандальная пара уехала из мотеля через два дня, как раз после того, как я успела своровать у них еще немного смеси. Мужчина в номере двадцать девять тоже испарился: он намекал на соитие при каждой уборке, лапал, но, к счастью, обошлось. И все же тот факт, что у меня не от куда брать даже пагубное коровье молоко, разбивал.
Я думала об этом всю ночь на ресепшен. Агнес начала перекладывать на меня и другие обязанности: приказала сидеть в холле, пока она спит в номере, принимать гостей, если такие заедут. У Мяу когда-то окрепнут связки — завтра или через месяц. Она кинется мяукать вслух. Управительница разгневается. Выгонит нас. И мне вот-вот будет нечем кормить котенка. Будто... все было бестолково: нам конец наступит как ни крути.
Прошла неделя существования здесь. Десять дней назад в шахматном клубе развернулась кровожадная сцена. И я потихоньку приняла свое бедное положение, свыклась с тем, что никто меня не спасет. Однако, около трех часов ночи, дверь в мотель открывается. По щелчку все, абсолютно, черт возьми, все превращается в абсурд, мир крошится. Уши разрезает судорожный, убитый голос, от которого кровь стынет, а легкие схлопываются.
— Здравствуйте, Вы, Вы, Вы не видели... я потерял... потерял свою девушку, — отстукивает... Флойд наспех, сразу с порога, в тотальном раздрае, пока я склонила голову и застыла за высокой стойкой, — Ее зовут Френсис. Вы ее не встречали?...
....
Явился, блять, уебище жалкое.
_____________
От автора: следующая глава от лица Флойда :)