Глава 32
Дьявол оказался ближе, чем я думала. Мне казалось, что эта адская сущность сидит где-то в недрах земли, носит рога и красную толстую кожу в рубцах. На деле все иначе. Он был рядом. Появился из ниоткуда, легко вошел в церковь, приняв облик ангела-спасителя, и старательно скрывался за многочисленными масками долгое, долгое время. Его забота создавала образ светлого божества. Его красота влюбляла. Внимание пленило. Он окутывал теплом, пока я не ведала, что происходит: меня грели с целью утянуть вниз, но подавали данную ласку, как полет в небеса. Сердце очаровалось и безвозвратно вручилось кровожадным рукам, которые выглядели нежными. Флойд никогда не являлся хорошим хотя бы потому, что всегда знал, как все кончится. Он собирался бросить меня — в любом случае, рано или поздно. Мужчина не ставил себе цели сохранить то, что мы обрели: напротив, он думал о вариантах финала. И, конечно, как и свойственно дьяволу, подобрал самый разбивающий исход.
Потому я и нахожусь здесь: в месте, откуда нет выхода. Это поучительная история. Сказка о любви во грехе. Ты можешь считать, что прекрасный парень искушает тебя с благими намерениями, планирует остаться навечно, однако он всего-навсего развлекается, хотя уверяет в обратном. Все его действия заранее продуманы до филигранных мелочей. Касания отточены до идеала. Ему известно, как на тебя смотреть, как тебя трогать, как говорить, чтобы не предоставить шансов не поддаться. Я была бесконечно наивной, когда полагала, что тот, кого у подъезда поджидают роскошные дамы, тот, кто всячески увиливает от сближения, тот, кто растворяется после нашего интима, взаправду способен на искренность. Флойд просто... убивал тоску. И сам полюбил, да — это не отрицаю. Но то, как он любит — не любовь. Так что все, что между нами случилось, похоже на игру — жестокую и тихую, где правила знает лишь один. Шахматы, в которых мне не выдали короля. Я двигалась, как умела, веря, что каждая партия про двоих. А он просчитывал комбинации наперёд, жертвовал фигурами, делал паузы, чтобы я сама шагнула под удар. Подгадывал момент, дабы наконец разорвать связь, ведь так устал размышлять, как именно ее расторгнуть. И, когда доска опустела, когда я осталась на алом поле, сраженная его решающим ходом, лишенная защиты, с расколотыми иллюзиями, он просто встал из-за стола — без ликующего жеста, без нормального прощания. Потому что для него это был не больше чем временный процесс, а для меня жизнь, на которую поставлено до последней монеты.
Я вновь и вновь задаюсь бестолковым вопросом — чем он занят сейчас? Спит? Вкусное ест? Рассматривает достопримечательности? Трахает кого-то на диване, где я впервые открыла себя добровольно? Возможно, плачет? Скулит о том, как оплошал, и трясется без скрепленных рук? Но все это, будь то легкомыслие или скорбь, абсолютно пустое. Флойд не там, где нужен. Он не рядом со мной в настолько критический момент.
Я потерянно блуждаю по степи и дорогам битый час, снова без обуви, пока мужчина жалеет себя, будучи в надежности, сытости и здравости. Солнце вышло из-за горизонта. Поднялось ввысь и давит голову жаром. Вокруг ничего, кроме перекати-поле, нагревающейся почвы и бескрайнего одиночества. Иссушенные частички желтой земли прибиваются к носкам в качестве услужливого напоминания, что скоро покроют и падшее тело. Я стараюсь вспомнить, в какую сторону уехала машина, хотя это и не имеет смысла — дойти до города нереально, столько километров не преодолеть пешком, без пропитания и воды. Тень от моего туловища короткая и жалкая, прячется у ступней, будто даже она не имеет сил шагать дальше. Где-то за сотни километров отсюда Флойд, наверняка, все еще считает себя в чем-то правым, оправдывает жестокость необходимостью. А тут только я, беспощадная погода и горький ком обреченности в жаждущем горле.
Тем не менее пытаюсь себя не оплакивать внутренне. Да и внешне, к слову, ни одной слезы до сих пор не скатилось. А чем поможет сопли пускать? Ну, захнычу — и что? Его величество Аристократ внезапно спрыгнет сюда с самолета? Укроет от пекла лучей? Нет его и не будет.
И меня, похоже, не будет тоже.
Наконец выхожу к главной трассе — натуральное чудо. Отец Флойда съехал с нее или с какой-то другой давно, и я запуталась в одинаковых пейзажах. Не хватало только встретить мать мужчины — для полного набора. Она меня тоже возненавидит по щелчку, без причин, добьет. У Маккастеров такая фишка. Ни в жизнь бы их фамилию не взяла, пусть и свою не люблю. Да и куда мне до этого высокого общества? Флойд себе невесту статную подберет: ту, что шелка носит, цокает каблуками и игриво улыбается на светских шоу. Ему не нужна тихая поломойка из общины идиотов — вернее, он думал, что не нужна, а потом стала нужна, и это до чертиков напугало, оттолкнуло. Трусливое высокомерное мудло.
Я сейчас свалюсь.
Сон избегался двое суток. У меня трясутся колени. Веки слипаются. Какая же поганая смерть. Столько всего преодолеть, чтобы откинуться на горячем асфальте забытой дороги. К счастью, крови нет — мозг, вероятнее всего, переключился на режим энергосбережения. Экономит силы, пытается функционировать на крошках ресурсов, а потому исключил галлюцинации.
Запястья гудят от зудящих синяков — отец Флойда связал конечности крепко, и я проворочалась на земле достаточно долго, прежде чем смогла вытащить сначала одну руку, а затем вторую, послабляя узел при помощи рывков локтей. Не взяла с собой галстук. Смысла не видела и не вижу. Хотя, есть шанс, что его можно было бы кому-то продать — вдруг встретится человек. Выручила бы деньги... но что с ними делать? Здесь их некуда применить.
Я хочу домой, несмотря на то, что у меня нет дома.
Я хочу в место, где буду дома.
Я хочу пить, спать и ощущение безопасности.
Но все двадцать лет людям было плевать на мои желания. Флойд поиграл в чуткого мальчика, однако позже доказал, что я ни гроша не стою. Целует сейчас кого-то между ног, представляя мой вкус, или старательно не представляя его — суть в том, что он на такое способен. Раз смог унизить в лицо, значит, за спиной творит вещи похуже. Рассказывает случайным дамам, какая я некрасивая и нелепая в интимном плане. Насмехается среди таких же ублюдков над тем, что имел сектантку — или, наоборот, не признается, стыдится сделанного выбора. Не знаю. От этих догадок слезы снова стремятся выйти на волю, а глаза разрешения не дают. Потому рыдаю в душе.
Наверное, так и должно было получится. Я никому не нужна. Альме и Морису служу обузой. Всем жилось лучше до моего появления. Отчасти, Флойд справедлив — зря мужчину виню. Кому сдалась изнасилованная, убогая, недееспособная мямля? Возни слишком много. Вот он и устал. Следовало ожидать, что парень от меня откажется. Я просто дура. Поверила в хорошее. В добро. В то, что значима. Любима. Это ведь даже звучит бредово — Френсис Гвинерра кому-то важна. Очень смешно.
Не выдерживаю и валюсь задом на горячий асфальт, подгибая ноги к подбородку. Обнимаю конечности, кашляю от сухости в горле. Глупо тратить последние минуты на жалость к себе, но куда их тратить еще? Я серьезно умру. Прямо так. Прямо тут. Выкинутая, подобно вшивой кошке, коей Флойд меня называл. Отвергнутая миром. В голове... не ненависть. Не презрение. Лишь попытки смириться с неизбежным. Принять смерть. Не истерить внутри от всплывающих картинок — буду разлагаться, стервятники раздербанят нагретое мясо, вонь невыносимая расстелется по округе. Кто-то все равно меня найдет — и вот в таком виде. Это... отвратительно грустно. Доставлю обществу неудобства и в состоянии трупа.
Внезапно галлюцинации возвращаются. До ушей доносится... странный звук... речи?
Я поднимаю голову и озираюсь, но ни черта не разбираю из-за солнца. Прикладываю грань ладони ко лбу, высматриваю что-то, морщусь и щурюсь...
Правда?
Какое-то человеческое шевеление вдалеке. Здание, плывущее рыбью от жара. И... машина. Огромная машина. Нет, машины. Ладони обжигаются об асфальт, когда опираюсь на них, чтобы подняться на покачивающиеся ноги. Снова иду, параллельно размышляя, не мираж ли это. Но с каждым выстраданным шагом чудо обретает четкость. Я зачесываю мокрые от пота волосы и отчаянно дышу в приступе облегчения: передо мной предстает одноэтажный вытянутый «дом» с множеством дверей. От него исходит вывеска... «Мотель Старая Миля». Без понятия, что означает слово «Мотель», однако радуюсь так, словно встретила водопады.
Пятьсот метров, четыреста, триста...
Давай, Френсис, ты сможешь.
Двести пятьдесят, двести, сто пятьдесят, сто, шестьдесят, сорок, двадцать, десять...
Я хватаюсь за ручку деревянной тонкой двери и вваливаюсь внутрь старой комнатушки, где сразу вижу возрастную женщину с короткой красно-рыжей стрижкой. Она сидит под круглым вентилятором, что прицеплен к потолку, и лениво пилит ногти за каким-то столиком. Отрывается от важных дел, дабы надменно процедить, не успев я открыть свой жалкий рот:
— Оборванцам номера не сдаю.
Ее голос, такой гнусный и сварливый, разрезает мои уши призвуком утраты надежды. Я обвиваю живот, в котором спрятан голодный желудок, и смачиваю остатком слюны сухие губы, чтобы вытащить хриплые слоги:
— Прошу... можно глоток воды?
Она цокает и закатывает глаза, прежде чем кивнуть куда-то к стене и недовольно произнести:
— Вон кулер. Пей и убирайся.
К выцветшим желтым обоям прилегает какое-то устройство. Сверху аппората надет здоровый бутыль в пакете. Есть стаканчики. Я шустро направляюсь к нему и потеряно рассматриваю механизм, не понимая, что делать. Есть два рычажка. Красный и синий. Наверное, первый для девушек, а второй для мужчин. Так что вынимаю пластмассовую посудину и прикладываю ее к нужному цвету — но вода не идет. Тогда оттягиваю «переключатель» и сразу ошпариваюсь долбаным кипятком. Тихо скулю, дергаюсь — от неожиданности и боли. В спину прилетает раздраженное:
— Ты тупая что ли? Зачем на горячую жмешь?
Сама ты тупая, я пока мало в чем разбираюсь, и это не моя вина. Корга дряхлая.
Трясусь и с опаской веду стаканчик к голубому кранику. Прохлада сразу обдает ладонь через пластик. Я набираю полный и жадно глотаю. Потом снова. И снова. И еще раз...
— Ты мне всю воду выдуть собралась?!
Сходи нахрен, пожалуйста.
Я наливаю еще один и окунаю в него обожженный палец. Травмированная кожа ноет. Надо хотя бы от пота избавиться, чтобы заражение не занести. Я не сдохну на радость Флойду Маккастеру. Этому психу нравятся трупы, но мой он не увидит.
Голова немного приходит в норму, хотя веки неподъемные. Сон. Необходимо отоспаться. И я своего добьюсь. Если отсюда выгонят, улягусь в теньке от здания на улице. Потом придумаю дальнейший план действий.
Поворачиваюсь к высокомерной женщине, которой, похоже, слишком не хватает мужской ласки, раз она такая злая. Натыкаюсь на спесивую морду в сальных складках и... объявление на противоположной стене. «Ищем сотрудников для уборки помещений». Ну, вот она я. Идеальный кандидат. С тряпкой в зубах живу с детства.
— Меня выкинули в степи, — поясняю, с трудом не валясь, но она безинициативно пилит ногти в ободранном красном лаке, — Я не могу добраться до Нью-Хейвена. Разрешите работать у вас. Прибираюсь более чем хорошо. Качественно. Убедитесь, когда приступлю.
Женщина вертится на сереньком старом стуле и поджимает напомаженные тонкие губы, осматривая меня чуть тщательнее. За стойкой находится что-то вроде ноутбука, но побольше. Экран и клавиатура. Тетради А5, кофе... кофе, которое так любит Флойд. Я ведь варить зерновой научилась ради него. В секту привозили коричневый порошок из города — его пили мужчины по праздникам. Парень такое не жаловал. Мне хотелось угодить, быть полезной. В итоге не вышло.
Пока меня оценивают, пока раздумывают над тем, как поступить, я размышляю о его искренней «просьбе» исчезнуть. Когда-то Флойд опомнится. Задастся вопросом, чем я живу. Как минимум к тому подведут Альма и Морис. Они обнаружат пропажу, и мужчина осознает, что яростный выкрик исполнился. Начнет искать, если не все в нем прогнило, а я буду везде и нигде одновременно. Он станет замечать меня в цветочных магазинах, ведь так часто носил или заказывал букеты домой. Я начну мерещиться ему в светло-русых волосах посторонних девушек. Темную душу охватит тремор при виде прохожих пар, которые переплетают руки. Уличные кошки заставят кровожадное сердце сжаться. Случайный шлейф корицы или мандаринов вынудит пульс замолотиться. Глаза застекленеют, когда поднимутся к звездному небу, что мелькало в теме наших разговоров. Я буду для Флойда повсюду и не буду вообще. Он добился того, чего впопыхах пожелал.
Вот только почему для меня это аукнулось такой ценой?
— Выдам спальное место и еду — будешь работать за услугу. Зарплаты не жди. Устраивает? — хмыкает женщина.
Будто есть выбор.
— Устраивает, — тяжело киваю, — Дайте мне поспать. Завтра приступлю к обязанностям.
Она опирается на ляшки, обтянутые тонкими штанами со странным принтом: оранжевый цвет с черными пятнами. Вальяжно поправляет пышную грудь, поверх которой висит розовый балахон, и идет вразвалку к двери, махая рукой, чтобы я шла за ней. Мы попадаем в узкий недлинный коридор с мигающим светом, где мне проводят самую короткую экскурсию:
— Меня зовут Агнес Картер. Для тебя — мисс Картер. Там душ, туалет и стиралка, — фыркает, указывая к белой обшарпанной двери, — Здесь твоя комната.
Она открывает... не иначе чем каморку. Будто... гардероб. К верху прикручены перекладины — на них плечики, с которых свисают пыльные вещи. Ко всем стенам прилегают скамейки — под ними находится всякий хлам, битком. Пространство настолько мизерное, что не вместит и пяти человек. Женщина копошится под шмотками, благодаря чему плечики скрипят по ржавой балке. Достает тонкий рулон, разворачивает его и швыряет на пол. А... это матрас... Даже в Тишианстве так не издевались.
— Подушку сама тут найдешь, душно мне, — неприятно пыхтит, замученная отдышкой, — Еду сейчас принесу. Шмотки выбери из того пакета.
Я отхожу на шаг, чтобы выпустить ее, и снова подхожу к порогу, к которому грань матраса прилегает вплотную. Таращусь на мутный прозрачный полиэтилен в дырках, где все тряпье наверняка моль проела.
— Тебе по размеру должны подойти, — Агнес смахивает обилие пота со лба, отчего капли попадают на руку, — Это дочери моей. Померла, а выкинуть не могу. Вот, пригодились.
— Соболезную утрате...
— Да поделом ей! — брезгливо насмехается с резвых сожалений, — Дрянь ленивая. Всегда прибиралась хреново. Поплелась к постояльцу, потрахаться видать хотела, деньги выручить, от меня свинтить. Ну а он отбитый: поимел да убил потаскуху. Нечего по членам скатать! У нас тут дальнобойщики в основном тормозят — суровые мужики. Имей в виду, если удумаешь проститутить. А ты удумаешь, я по тебе вижу.
Ахренеть.
Я стаскиваю носки трясущимися руками и захожу внутрь, чтобы упасть на полосатую подстилку, именованную матрасом. Пахнет пылью, но это поправимо — протру, когда очухаюсь. А пока почти засыпаю за мгновение: в реальность выводит вернувшаяся управительница. Она прыскает:
— Мне тебе что, наклониться?! Встань, дура, сама возьми, я не прислуга.
Приподнимаюсь на локте, забираю две банки с надписями «фасоль» и «тушенка», а затем ничего, кроме хлопка двери, не помню. Вырубаюсь молниеносно.
***
Просыпаюсь в кромешной темноте и бросаюсь в агонию испуга. Мысли смешиваются. Память словно отшибло. Но, когда бьюсь предплечьем об скамью, когда опираюсь на обожженный палец, грустная реальность восстанавливается.
Протираю лицо и ползу к двери — это всего одно движение колен. Встаю на ноги. Ручку нащупывать не приходится — стукаюсь об нее локтем при подъеме. Открываю вход в пыльную каморку и натыкаюсь на тот же мигающий желтый свет. В конце коридора есть крохотное окно. Через него и понимаю, что сейчас ночь. Проспала часов... пятнадцать. Около того. Кошмаров не было — тотальная отключка мозга. Чувствую себя чуть лучше, если не брать в расчет голод. Потому и занимаюсь желудком.
На потолке висит лампочка, соответственно, включить ее можно. На стене находится маленький черный тумблер — он и дает комнате избавиться от мрака. Я закрываюсь снова и сажусь на полосатый матрас, наконец приступая к пище.
Банки открываются с помощью колечка на жестяной крышке. Рядом с первоклассным ужином валялась вилка — Агнес, похоже, и ее передавала, но я не отразила, так что женщина решила прибор швырнуть. Очень мило.
Ни фасоль, ни тушенку из свинины прежде не пробовала. И лучше бы никогда не узнавала, каково это на вкус. Сверху тушенки толстый слой жира: я колупаюсь в нем, дабы откопать мясо, и вижу, что все оно в прожилках. Бобовые тоже не особо радуют — пресные и мерзкие, с мутной водой. Но... в целом... в целом все нормально. Это вполне себе... хорошо. Достаточно вкусно, если не ныть. Да, вкусно. Мне вкусно. Я в порядке. Здесь уютно. Есть еда и вода. Мне крайне повезло. Привыкну, освоюсь.
Слез нет последние четыре дня. Смех кончился. Галлюцинации ушли. Я просто... пустая. Настроена работать. С одиночеством справлюсь легко — двадцать лет находилась с ним бок о бок, передышка случилась лишь на два с половиной месяца. До города добираться... опрометчиво. Садиться в машину к дальнобойщикам, которые, по словам Агнес, насильники? Нет, плохая затея. И кому я там нужна? Альме и Морису надоедать? У них личная жизнь есть, свои проблемы. Я в Нью-Хейвене чужая. Все их наворочки, технологии, свобода... слишком здорово для того, чтобы быть моим. Рассуждала о жизни на отшибе — вот и оказалась здесь. Это место больше соответствует сектантской девчонке, нежели современность. Такое же некрасивое до мелочей, как и она сама. Флойд ярко доказал, что я недостойна называться нормальным человеком — рот приказал закрыть, общался, как с мерзостью. Он ведь и не хотел, чтобы я болтала, хотя к тому подводил. По правде не хотел. Альме можно. Другим девушкам тоже. Мне нельзя. И родители так же считали.
Мотает от одного ко второму. Сначала злорадствую тому, что мужчина будет нести горестные муки из-за проступка. Потом склоняюсь к его равнодушию. Он меня запутал. Выбил табурет из под ног — потому и качаюсь на петле то вправо, то влево. Не знаю, что правда, а что ложь.
Суть едина: даже если Флойд и кинется на поиски, они не увенчаются успехом. Я ушла слишком далеко от места высадки. Плелась примерно три часа, попала точно не на ту дорогу. Бесполезно пробовать. У него не получится. Я тут застряла на ближайший месяц или полгода — пока не сочиню инструкцию к более лучшей жизни.
А сейчас пытаюсь исправить малое: убираю полные банки в угол, где попрохладнее, и тяну на себя здоровый пакет со шмотками, дабы выбрать одежду. Всего пара комплектов в носибельном состоянии — спортивные черные штаны, юбка на запах коричневая, тонкая, футболка белая и топ черный. Они потертые, но остальное совсем изношенное. Еще нахожу серые тапочки с закрытым носком, в дырочках, на подошве написано «Crocs». Белья только нет, хотя я бы и не надела чужое... как-то очень не очень. Ну, ничего... с проветриванием тоже неплохо передвигаться, когда мои трусы сохнут... Я хочу выть и рыдать, опять.
Вбираю душный пыльный воздух. Беру себя в руки. Залезаю в тапки и шурую в душ. Помещение раздолбанное — маленькие бледные квадратики плитки в сколах. Стоит перегородка, за ней прикручена лейка, на полу ржавый слив. У стены стиральная машина, сушилка, где сложены полотенца, и раковина. Все, что надо, есть. Незачем плакать.
Применяю шампунь с потертой этикеткой. Наконец смываю грязь и пот. Занимаюсь рутиной: напяливаю черные треники и белую футболку, вещи грязные заряжаю в барабан, порошок насыпаю. Обживаюсь, проще говоря... стараюсь.
Вся ночь уходит на приборку: я ношусь с грязной тряпкой из каморки до раковины, туда и обратно, ведь тазика нет. На лбу испарина не спадает: жарко, кондиционеры не установлены. В Тишианстве окно открыть была возможность, а здесь оно в одном экземпляре, и не распахивается. Поэтому голова вечно кругом.
Мисс Картер выдает задачи к утру: привести все двенадцать номеров в «божеский вид». У нее привычка пренеприятная — обзывать меня одинаковым словом. Не переставая...
— Усвоила, дура?
— Морду попроще сделай, дура.
— Кипяток в кружку налей, дура.
— Шевелись, дура.
— Не беси меня, дура.
Дура, дура, дура, дура.
Каждый раз она произносит это так остро, что второй подбородок трясется, а графичные брови искривляются. Чтобы не падать духом, я представляю Агнес раздутой, громадной жужелицей — так ее, отчасти, становится жалко.
В некоторых номерах есть гости. Мужчины... разношерстные. Некоторые спокойно сидят на постеле во время приборки, либо выходят на улицу. Некоторые ворчат. Особенно не повезло с комнатой двадцать девять: лоб, весом под сто пятьдесят кило, пьет молоко из маленькой коробочки и таращится на меня грязным взглядом. Раздевает без рук, открыто, похабно. Я вновь чувствую себя изнасилованной, вопреки тому, что ко мне не прикасались.
Тем не менее нескончаемые поручения выгоднее безделья. Мытье полов и унитазов отвлекает от ноющей боли. Он убил триста человек... убил мою бабушку... мороз по коже, а ведь на улице около тридцати градусов.
Как Альма встречается или даже просто находится рядом с Морисом, если на его счету тоже есть трупы? Не осуждаю девушку, я лишь не в силах понять. Неужели это в принципе нормально? Ни за что не поверю. Оправдание, хоть и слабое, существует: они с Флойдом вырезают только плохих людей. Тех, кто принёс другим страдание. Но... мне все равно сложно представить, как можно настолько хладнокровно и язвительно лишать человека самого дорогого, что он имеет — биения сердца. И для чего? С какой стати они взяли на себя роль карателей? Разве им решать, кому дышать, а кому нет? Почему подобное их веселит? Это неправильно.
— Ты куда, дура? — обращается Агнес, когда видит, что направляюсь к выходу.
Обязанности выполнены. Вечереет, закат красивый. Не хочу торчать в каморке. Наверное, умереть двое суток назад было все-таки не слишком паршиво. Все познается в сравнении.
— Я не дура, — произношу без скандала, минуя деревянную стойку ресепшен.
Агнес усмехается, будто услышала нечто абсурдное, и откладывает печенье. Днем тоже ела что-то вкусное. А мне снова выдала фасоль с тушенкой... спасибо.
— Девка, которую вышвырнули в степи, как помойную псину, которая работает за ночлег и жратву — точно дура. Самомнение поубавь.
Ладно. Соглашусь. Я дура. Оправданно.
Выпиваю воду, что является основным источником пропитания, и выхожу на теплую улицу, морщась от досады, несправедливости, горя. Чем, опять же, занят Флойд? Да черт его знает... Пора прекратить о таком думать: лишь терзаюсь сильнее...
Я скучаю по поцелуям.
Все было так хорошо... идеально. Он нависал, прятал под собой, гладил по щеке, аккуратно втягивал губы. Наши мерцающие глаза сцеплялись... настолько особенный фрагмент времени — в нем нет никого и ничего, кроме тихих дыханий и сквозящей... любви.
В глубине души мне казалось, что мы вместе навсегда, несмотря на непрерывные сомнения и ожидания худшего. Когда вы настолько близки... настолько интимны и трепетны... когда шепот обдает мурашками, а руки выражают потребность трогать, дабы отдать и принять чувства... Это ощущается внеземным. Уникальным. Тем, без чего дышать не получится. Но у Флойда, похоже, получилось...
Он носил сотни масок, пока я оголяла перед ним душу и тело. Не исключено, что и его эмоции были поддельными... Специально дрожал от касаний, выглядел уязвимым. Парень не объяснил и крупицы своего поведения, своей правды. Я никогда не узнаю, что между нами происходило на самом деле — это и не так весомо теперь. Мне предназначено торчать в пыльном мотеле — с данным фактом следует научиться просыпаться и засыпать. Не расклеиваться. Сжать зубы, заниматься отведенным. Если выть по ночам кинусь, долго не протяну.
Но как же хочется выть.
Я протираю лицо, выдыхаю по чуть-чуть. Зажаты даже легкие — расслаблю хоть одну часть тела и сразу раскисну. Шагаю к дороге, подальше от огромных машин, дальнобойщиков и Агнес. Солнце почти село за горизонт: насыщенный оранжевый цвет стелится по асфальту. Окрепну тут морально как-то, и буду выбираться. Я бы позвонила с чужого телефона Альме, Морису или даже Флойду, но номеров не помню. Потому придется прибегнуть к иному решению. Например, обернусь странницей — буду пешком путешествовать, сменю степь на лес, а лес на поле. Найду таких же людей. Вступлю в какой-то кочевой народ, общину, племя. Или обзаведусь навыками рисования. Дойду до другого города, стану уличной художницей, заработаю деньги, куплю еду и вновь исчезну в природе. Найду разваленный дом. Обустрою его к существованию. Либо сама жилище возведу, как в Тишианстве. Посажу овощи, заведу огород, раскопаю скважину. Флойд — просто вспышка. Скоротечный период, не основа. Я считала, что обрела пристанище, однако поиск еще и не начинался. Впереди тяжелый путь, где развилок масса. Размякать запрещено.
Мрак мало-помалу накрывает пространство: сквозь него глаза замечают что-то... странное рядом с дорогой. Оно выбивается из общей картины и не похоже на камень, чтобы проигнорировать. Лежит около низкого сухого куста. Я хмурюсь и с опаской шагаю к предмету — любопытство стабильно побеждает прочее. И, как только присаживаюсь на обочине, выпадаю из мира... Потому что это не вещь. Это... животное.
Свернулось мордочкой к кусту, пристроилось на бок. Шерсть и форма... Как у того кота, которого вспорол Сралля, только не черная, а белая.
Кошка?
Я второй раз за двадцать лет вижу кошку. Она не страшная и не свирепая — опровергает установки. Вполне себе милая... красивая... но совсем не шевелится... не дышит.
Теряюсь. Губу прикусываю. Плечи приподнимаю. Решаю... потрогать, проверить жизнеспособность через контакт. Прикладываю пальцы к животу и тут же дергаюсь — в меня что-то ткнулось. Мозг туго соображает — для него происходящее туманно, ново. Кошка так и не сдвинулась. Путаюсь окончательно, но разобраться в ситуации что-то тянет. Скриплю сланцами по асфальту, ближе к почве, и отодвигаю засохшее растение, благодаря чему взгляду предстает... малюсенькое создание. Оно лежит прямо у груди взрослой особи, почти под ней... Тогда до меня все же доходит. Это мама кошка и ее котенок. Она родила его в таких условиях, умирая. Специально легла спиной к солнцу, а ребенка спрятала собой и тенью от куста — пыталась спасти, как могла, пока совершала последние вдохи. Все случилось около утра, ведь ее труп успел припухнуть от жара. А котеночек... часто рот открывает истошно, однако звуков не издает. Он звал погибшую маму последние двенадцать часов, с самого рождения, мяукал отчаянно, нуждался, боялся, но мама не отозвалась, и малыш потерял голос, сорвал связки.
У него глазки не раскрылись. Бездумно тыкается к родной душе, умоляет проснуться, пожалеть, утешить — ему непреодолимо страшно долгое время. Просит облизать и уверить, что все в порядке, приютить, покормить, полюбить. Рыженький. На невинном личике есть белый цвет. Несмышлено дергает лапками с розовыми крохотными пальчиками и не бросает попытки достучаться, бесшумно кричит о том, чтобы мама очнулась. Из зажмуренных век выделяется слабая влага — слезы.
Я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, прежде чем аккуратно разорвать их связь. Беру кроху на ладонь, и он сразу противится, тянется к воздуху, в сторону, где лежит безжизненное тело, обратно. Однако, когда робко прижимаю к груди... когда поглаживаю тихонько... он постепенно успокаивается и жмется вплотную уже ко мне.
Теперь нас двое. Оба неприкаянные. Тем не менее... вместе легче.
Спасибо, что спасла своего ребенка, мама кошка. Ты прекрасный родитель. Я... постараюсь позаботиться о твоем малыше, и без разницы, что не умею. Научусь.