Глава 29
Я думаю, что за два с лишним месяца между нами произошло слишком много всего, чтобы продолжать сохранять позицию наблюдателя. Мне вечно хотелось быть тихой и безинициативной в большей мере лишь бы не нарваться на отторжение Флойда. Но, как мы видим, безучастность не двигает нас вперед. Ситуация сложилась следующим образом: он милуется с той, кого знает вдоль и поперек, а я отдаюсь тому, о ком не имею ни малейшего представления. И, кажется, так получилось в том числе и по моей вине — я никогда не была настырной, чем давала повод считать, что пребывать в отстраненном положении позволено всегда. Однако это не так. С меня хватит. Пора шагать и пробиваться сквозь толстую стену — до сих пор потихоньку, аккуратно и нежно, потому что я не злюсь и не пытаюсь создать конфликт. Я только пытаюсь переступить на новый уровень, который нам обоим необходим.
На данном этапе у меня лишь одна цель — отдать контейнер с едой. Кто-то скажет, что это сущий пустяк. Какой от того толк, кроме сытого желудка? А я отвечу — начинать с чего-то надо. Прекратить просиживать диван дома, в ожидании мужчины. Идти на встречу самой. Проявлять себя. Заявлять о собственном существовании и вне времени, когда для него это удобно. Мне вообще думается, что Флойд начал так часто полы мыть исключительно после нашего сожительства. В конце-то концов там столько грязи не накопится. Прибирать нечего. Потому происходящее — глупость.
Я уже не способна находиться с кем-то призрачным и неуловимым. Серьезно. Если раньше получалось абстрагироваться, то сейчас мысли о его закрытости съедают заживо двадцать четыре на семь, и меня тошнит. За любовь, оказывается, нужно бороться — я ничегошеньки об этом не ведала, а потому изучала чувства в полой потерянности. И, раз не сражается Флойд, мне нетрудно вступить в битву в одиночку. По крайней мере, это гораздо лучше, чем остаться на той же мертвой точке.
Он сказал, что ему страшно. Я размышляла о таком варианте, однако никогда бы не догадалась о правдивости данного... теперь уже факта. Флойд просто не выглядит как тот, кто чего-то боится. Все это время он строил из себя человека, которому горы по колено. Сложно предположить, как именно мужчина дошел до ужаса идеи совместного сна при учете того, что с другими девушками, по словам Альмы, он уснуть мог. Возможно, я банально превращаюсь в монстра с клыками по ночам и ничего о том не знаю — тогда Флойд имел в виду страх в прямом смысле, не туманно. Ну а что тут еще думать?
Меня учили конкретным «правильно» и «неправильно». Потом показали, что то, что неправильно, правильно, а то, что правильно, неправильно — то есть дали осознать, как все прежде было неправильно. Вот, какой хаос заполоняет голову. Теперь, полагаю, вы понимаете лучше.
С Флойдом мир перевернулся вверх тормашками, и мы оказались здесь — я наловчилась говорить без особого страха, смеяться, вставать с постели не по режиму, раскрепощаться. Сейчас настолько преисполнилась, что без спроса подхожу к шахматному клубу — по личному решению. Надеюсь, меня грубостью не прибьют...
Поправляю серый шоппер-мешок на плече и хмурюсь при виде двух мужчин в черных смокингах. Они... громадные. Даже громаднее Флойда, а это, знаете ли, фантастично. Я не встречала их в тот раз, и не понимаю, почему они стоят у дверей так слаженно, словно не запустят кого-то постороннего. На мытье полов создается ажиотаж из желающих?... Я и не претендую, труд не собираюсь отнимать...
Перекатываюсь с пятки на носок. Пожевываю губу. Лямку сумки сжимаю. Эм... Пора учиться заводить новые знакомства, верно?...
Я шагаю к ним нерешительно и наспех сочиняю фразы приветствия, хотя язык отнялся. А солидные амбалы не очень довольны моим появлением. Отчасти удивлены. Осматривают сверху вниз, слегка недоумевают с розового худи на резинке в талии, будто человек в таком наряде здесь — последний, кого они ожидали застать.
— Вы заблудились? — претенциозно вскидывает бровь лысый мужчина, скрепив руки внизу торса, — Что-то подсказать?
Я вижу рации на их пиджаках — аккуратные, скромные, отличающиеся от тех потертых, что носят охранники в магазинах, о которых спрашивала у Флойда. Все так... официально?...
— Здравствуйте... меня зовут Френсис, — неловко прочищаю горло, — Я... девушка Флойда Маккастера. Пришла к нему. Ненадолго. И это... важно, — врать нехорошо, но, вообще-то, пропускать ужин правда вредно, — Могу пройти?
Они мигом переглядываются между собой, прежде чем... усмехнуться? Наполовину небрежно, наполовину забавно. Чего я такого глупого сказала?
— Слушай, «девушка», иди-ка ты отсюда, — вздыхает короткостриженный, очевидно высмеивая наши отношения, — Давай по-хорошему.
Ого... я настолько не соответствую парню по их мнению? Ну... нет, оправдано, конечно... Но принижать так открыто?...
Они начинают болтать об отстраненном, намеренно показывая, что меня не существует. Но, эм, извините, я все-таки есть.
— Вы можете связаться с Патришей, если она в здании, — говорю четче, вопреки задушенному сердцу, которое не привыкло отстаивать себя, — Получите подтверждение.
Мужчины напрягаются и затихают на миг. Теперь чуток сомневаются — явно не хотят ошибиться. Лысый все-таки нажимает на кнопочку рации, поднося ткань пиджака к губам, чтобы внятнее произнести:
— Патриша, тут девчонка. Говорит, что встречается с мистером Маккастером. Зовут Френсис. Бред несет?
Патриша выручает! Быстро отзывается, наспех, будто дела неотложные есть, и ей вообще не до этого:
— Не бред. Она ему очень дорога, не обижай ни в коем случае. И не мешай пока, Боб, Каин ногу сломал, мне сейчас самой револьвер выносить.
«Она ему дорога».
Флойд... я тебя люблю. Чудесная ночь. Только Каина жаль. Я его не знаю, но мне грустно. А револьвер... это кто такой? Навороченная швабра?
Громилы белеют на глазах. Осматривают меня в оцепенении, в плечах ежатся, а следом почти напропалую тараторят. Испуганно?...
— Простите нас за невежество, извините, мисс, это было крайне грубо...
— Чем мы можем Вам помочь? Проходите, конечно, я скажу официантам подать лучшие блюда с фуршета!
Ой-ей... я аж отшатываюсь на пару сантиметров, выставляя руки в извиняющемся жесте.
— Нет, ничего не нужно, просто покажите дорогу до Флойда, спасибо огромное, — щебечу и морщусь от свалившегося внимания.
Боб мгновенно кивает. Отворяет тяжелую резную дверь, вежливо пропускает внутрь... Я впадаю в ступор. Тут все... поменялось. Будто ошиблась адресом...
От прежнего интерьера остался лишь потолок и люстра. Никаких шахмат, старенькой обстановки. Стоят столы с обилием еды, ковер с пола убран, теплые, изысканные оттенки заливают пространство... Весьма... аристократично. Флойд хорошо прибрался...
— Проходите со мной. Вы точно не хотите перекусить? — не перестает нервничать высокий мужчина, пока я следую за его шагами к... лифту.
На его месте прежде висела синяя ткань. Я полагала, что за ней скрывается кладовка, а на дверь денег не хватило...
— Не хочу, спасибо еще раз, — вежливо отнекиваюсь, — Я не злюсь на вас, мы не были знакомы раньше, так что все понимаю, не переживайте.
Он немного расслабляется, нажимая пальцем на металическую кнопку, хотя на ней и образовывается мокрый отпечаток пота. Заходим в лифт, опускаемся... в уши проникает классическая музыка. Вероятно, опера, с которой познакомилась недавно. Стиль похож. Коридор в зеркалах, современный лампы освещают каждый угол. Меня ведут к резным дверям, сбоку от которых также стоят люди, но уже в другой форме. Боб стопорится на секунду. Замешательство выписывает, в то время как до меня доносятся... ликования? Шум? Сопровождающий неуверенно бормочет:
— Вы, наверное, подождите в сторонке... — я гляжу на него чуть хмуро, банально не смекая, о чем идет речь, но он воспринимает данную эмоцию, как претензию, — Хотя Вам лучше знать, да, конечно, извините еще раз. Пройдемте.
И, наконец, добираюсь до любимого. Боб тут же испаряется, пока головой верчу...
Я... я не совсем... не совсем понимаю...
Толпа в платьях и костюмах окружает Флойда, который одет в... алый сюртук. Все внимание приковано к нему — люди взбудоражены. Сквозь малое расстояния их фигур я вижу... истерзанного мужчину, которого пнули... или поставили на колени двумя секундами ранее, ведь он вдруг падает на руки и истошно кричит:
— Нет! Умоляю!
Мой пульс застывает.
— Отвратительный выбор последнего слова, — ехидно насмехается Флойд перед тем, как...
Раздается острый звук.
У меня закладывает перепонки.
Звон.
На шею мужчины попадают красные капли... капли крови.
Тело падает... замертво.
Я резко прикрываю рот ладонью. Меня отпихивает на два шага. Почти валюсь. Публика... счастлива. Не слышу. Ничего не слышу. Только вижу. Они все счастливы, потому что человек мертв. Человек мертв. Человек умер. Человек истекает кровью, по которой радостно топчутся гости. Следы алой жидкости размазываются по паркету с помощью каблуков. Они игнорируют труп. Перешагивают через него так, будто его нет. Идут к главному любимцу и...
И Флойд внезапно замечает, что я здесь.
Все поглощается большей тишиной.
Мир трескается.
Он ловит меня взглядом, и его мимика сразу сражается громогласным ужасом, будто от того злорадства не осталось и следа. Я чувствую, как все в нем свернулось и уничтожилось в одночасье. Выбритая челюсть подрагивает. Парень не дышит. Не может оторвать взор, что никогда не был настолько напуганным и паническим. До сих пор не улавливаю ни единого звука, сплошная глухота, пульса тоже нет. Довольные рожи, по ощущениям, хрюкают, их зубы сияют под светом люстры, морщины у носа показывают восторг. Мужчину похлопывают по плечам в мерзком экстазе, а он таращится на мое лицо через весь зал, словно в замедленной съемке, и этот миг, этот адский миг, вызывает у меня тихо стекающие слезы.
Флойд убил человека.
Флойд убил его навеселе. Он хотел его убить.
«Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова».
Меня тормошат сбоку за плечо. Сильно тормошат. Я поворачиваю лицо и сталкиваюсь с Патришей, рот которой бешено двигается. Она что-то говорит. Я не разбираю. Единственное, что есть в перепонках — заевшая, искаженная пластинка тех слов, ускоренная, с кривыми голосами.
«Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова».
Я с ума схожу. Желудок сейчас вывернется.
У Флойда зрачки стеклянные подергиваются — это все, что замечаю, перед тем, как Патриша куда-то утягивает. Обнимает и утаскивает, уводит. Я не знаю, сколько там простояла. Наверное, секунд пятнадцать, а показалось, что целый час. Меня скрывают в незнакомой комнате. Письменный стол. Кресло. Бумаги.
Ставят у стены. Оставляют в одиночестве. Я обхватываю локоть заледеневшей ладонью и чувствую гул в мышцах и черепе от перенапряжения. Зрение плывет. Щеки мокрые-мокрые, но не всхлипываю, будто боюсь. Просто боюсь. Мне страшно.
В висках пульсирует. Дыхание выходит тихими обрывками.
«— Ты же никого никогда не убивал? Только дрался?
— Не убивал».
«Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова». «Нет, умоляю!». «Отвратительный выбор последнего слова».
Он... что все это такое? Что, что, я, что, я увидела? Что произошло? Что я увидела? Что это значит? Что это, что случилось, что? Что? Флойд только сегодня убил? А раньше? Он всегда, когда на ночь уходил, кого-то уничтожал? Что это такое? Почему это существует? Почему ему нравилось? Ему нравилось? Почему ему, «Умоляю! Отвратительный выбор последнего слова», нет, стоп! Сейчас, я сейчас, я собираюсь мыслями, да, я... я... Почему ему было так хорошо? Кто он такой? Почему? Почему это, почему? Что я увидела? Что это все, «Нет, умоляю!», что я, что он, что все это, черт, черт, черт, «Отвратительный выбор последнего слова», черт, хватит! Хватит, хватит, хватит, нет, я не видела, я этого не видела, этого не было, я не хочу!
Мне страшно.
Я не понимаю.
Я ничегошеньки не понимаю. Мне нужно спрятаться. Мне нужно на водопады. Мне нужно туда, куда-то, мне не нужно здесь, Флойд, умоляю, не надо, прекрати, нет, я не могу, что ты наделал, ты мне лгал, ты убиваешь, ты соврал, ты лишал жизни людей, а потом держал меня этими же руками, обнимал, щек касался, Флойд, у меня щеки в крови, что ты наделал, у меня теперь там кровь людей, что ты творишь, что ты натворил?!
Это не мой Флойд. У меня вообще был Флойд? Я его не знаю. Я никогда его не знала. Кто я... кто я такая, раз все это... все это было со мной, раз я его обнимала, обнимала вот такого? С кем я была? Что он такое?
«Отвратительный выбор последнего слова».
Прекрати!
Я резко подпрыгиваю и вновь зажимаю рот, шаркая спиной по стене, когда дверь внезапно отворяется, когда этот незнакомец заходит внутрь и кидает на меня лишь один взгляд, замечает реакцию на себя, вешает голову и морщится, складывая руки в карманы. К столу подходит неторопливо. Я по стене тут же в обратную сторону, ведь как раз оказалась ближе к деревянной мебели, пока данный человек туда не переместился. Он молчаливо опускает веки и опирается задом о поверхность. Жмурится. Предплечья на груди скрещивает. У него нижняя губа дрожит. Флойд закусывает ее. Через миг на ней проступает кровь. Такая же кровь, как на его шее. Почти такая же. Только это его кровь. А на шее не его. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь, кровь, кровь, кровь.
Я такого ужаса в лице не переживала ни разу. Тишианцы догоняли, но они мне чужие. А он родной. Любимый. И он монстр. Я отдавала себя чудовищу. Я доверяла тому, кто убивает с легкостью, надменной ухмылкой, на потеху себе подобным.
Мы без звуков дрожим поодаль друг от друга, хотя комната неширокая. Он никак челюсть не уймет: сжимает зубы снова и снова, а они все равно скачут из-за тремора. Смотрит в пол обреченными глазами, с дичайшей болью — так кажется, но я не уверена, что Флойд в целом способен на такие чувства, он зверь, и все это не может восприниматься настоящим конкретно в данный момент.
Невыносимая пауза длится еще минуту. Мужчина протирает веки и оставляет там руку, прикрывая лицо на мгновение, громоздко выдыхая, что впервые является хоть каким-то звуком, который разбирают мои уши. Кивает, не снимает ладонь с глаз и негромко выносит вердикт:
— Хорошо. Сейчас я отвезу тебя домой, сам уеду в отель. Займусь вопросом твоего нового жилья. Куплю отдельное, подпишешь документы, получишь ключи, и больше меня не увидишь.
Я не в силах проанализировать это. Я не знаю, как относиться к нему, к его словам, ко всему этому. Я не знаю.
Открываю онемевший рот. Глотаю кислород. Не умею говорить. И что-то все-таки выдаю: до кошмара убитое и запуганное.
— Ты мне лгал.
Флойд не отвечает. Это и есть ответ. Приколотился к полу. Убрал руку с лица. Не моргая тупится в начищенные черные туфли.
— Ты уходишь сюда на ночь каждые две недели. Получается, ты делаешь это каждые четырнадцать дней, — зажато и натянуто выговариваю искалеченным тоном, отчего веки мужчины сильнее тяжелеют, — Сколько... сколько всего людей ты... убил?
— Френсис, — разбито пресекает, мотая головой.
— А вне этих... этого... всего этого. Ты убиваешь?
Его глаза блестят. Флойд снова их протирает. Я до сих пор трясусь и жмусь к обоям до ломоты в позвоночнике. Мне требуются хоть какие-то пояснения. Я умру от них, но без них свихнусь. Не вынесу путаницы. Я должна понять, с кем имела дело.
— Прекрати, пожалуйста, — бормочет, будто его пытают.
— Сколько людей ты убил, Флойд? — всхлипываю я, и это вынуждает его содрогнуться хлеще прежнего.
Какая там цифра? Пять? Десять?...
— Я не знаю, — глухо вытаскивает из горла, — Двести. Не больше трехсот. Я не считал.
...
Что?
— Наперед, ведь ты когда-то спросишь, — добавляет, так и не смотря на меня, — Секты нет. Я всех убил. Твою мать, твоего отца... бабушку — их в том числе. Вырезал, сжег, либо перестрелял. Проповедника пытал в течение месяца. Он тоже мертв.
Что?
Бабушку?... Мою... бабушку? Ее нет?...
— Поехали, отвезу тебя домой...
— Почему ты это делаешь? — перебиваю без крика, скорее замерше, задыхаясь страхом, заиканием.
Меня сейчас разорвет. Я вот-вот упаду и выть кинусь. Это наступит. Минута или две. Сдамся. Мозг неадекватно колошматится.
Флойд запрокидывает затылок, кривясь и скрипя небрежным тоном:
— Это не твое дело.
Все. Невменяемая истерика близка. Меня давит.
— Скажи, — пыхчу через нос, молочусь в плечах.
Я не могу. Хватит, умоляю, хватит.
«Отвратительный выбор последнего слова».
Замолчи!
— Это. Не. Твое. Блять. Дело, — отвечает через зубы и отрывается от стола, нервно чеканя к выходу, — Тема закрыта.
— Не надо так говорить! — разражаюсь хныканьем, шагаю вперед и тут же назад, обратно к стене, его ладонь обхватывает ручку двери до побелевших костяшек, — Я просто пытаюсь... я пытаюсь понять! Ты не можешь, ты так не можешь, я хочу разобраться...
— Ебаный в рот, да почему ты, мать твою драную, хочешь?! — неожиданно повышает сбивчивый тон в ответ, рыча.
Из моего рта бездумно сочится истошное и горестное, кричащее до заложения слуха:
— Потому что я люблю тебя!
Взрыв и... тишина.
Глухой удар сносит пространство на одно трещащее мгновение.
Оно само вырвалось, я не хотела, получилось неосознанно, сейчас и мысли о любви не мелькало, оно само, сердце заорало, не я.
Это было ошибкой.
Флойд отшатывается от двери к противоположной от меня стене. Выкатывает глаза, губы раскрывает... в ад окунается. Я скатываюсь на пол и затишье кончается: рыдания поражают миллиметры атмосферы. Рассудок утерян. Хватаюсь за голову и реву во все легкие. Почти воплю. А он наконец смотрит на меня... так, будто я его избила, и мычит:
— Рот свой закрой. Нет, — все, финал, меня заливает кашлем от всхлипов, но сквозь кряхтение, к сожалению, слышится новая жестокость, — Морису позвоню. Он тебя до дома отвезет. Меня для тебя больше нет. Не звони и не пиши. Забудь и исчезни. Исчезни навсегда.
Меня для тебя больше нет.
Исчезни навсегда.
Падаю с согнутых ног на зад и обнимаю себя руками. Он пошатывается в сторону выхода, трясется всем туловищем, по вине чего жалко и унизительно ною в припадке:
— Я не смогу тебя забыть.
Меня сейчас вырвет. Я не хочу жить. Я умру. Я хочу умереть. Я не хочу. Я не смогу с таким жить. Пусть он все вернет. Пусть все это будет сном.
Флойд опирается о дверь и отворачивает голову, замолкая на секунд десять. Крючится в спине. Слышит мой рев. Эмоции не показывает. Только затылок вижу расплывчатым зрением. А затем... затем он произносит то, с чем невозможно бороться:
— Ты мне только для секса нужна была, — это выходит с громадным отвращением, очевидно, направленному не к себе, и мои органы иссыхают, остатки живого размалываются в пепел, — Я бы тебя трахнул и бросил. Так что забудь, Френсис. Прощай.
За что?
Флойд... за что?
Он открывает дверь так, что та чуть с петель не слетает, и мигом захлопывает ее. Испаряется. Я не успеваю узнать, в чем моя проблема, да и не смогла бы, когда горло стиснули, когда тотально уничтожили.
Сбоку шоппер валяется. Там контейнер с едой. В воздухе аромат одеколона витает. Все эти мелочи заставляют давиться плачем отчаяннее. В коридоре, за стеной, раздается какой-то удар, что-то звонко бьется, но не так, как разбилась моя душа.
Я не хочу ему верить.
Я ему не верю.
Он специально так сказал. Я убогая, раз отказываюсь принимать истину. Но я не хочу ее принимать, как и двести убийств. Это какая-то шутка дьявола. Умоляю, пусть он вернется и объяснит, что труп был ненастоящим, что он не убивал мою бабушку, что он не отнял у меня возможность поговорить с родителями, что он не убийца, что он любит и любил. Умоляю, прошу. Что мне для этого сделать? Я сделаю что угодно, клянусь. Вырвите мое сердце, но главное дайте сначала услышать, что этой ночи не случалось.
Обхватываю колени и утыкаю в них опухший нос, покачиваюсь туда-обратно, утешая саму себя, подобно тому дню, когда отец лишил меня девственности, хотя и то сейчас кажется менее болезненным. Я была немного подготовлена морально, а здесь... Все было хорошо рано утром. Прошло всего несколько часов, и меня растоптали. Флойд буквально встал на мое немощное тело и давил его ботинками: опять, опять и опять. Как он может быть тем же человеком, который заботливо обнимал и целовал прежде?
Я даже не способна ухватиться за конкретные вещи. Убийства, смерти, слова обо мне, о нас. Страшнее всего то, что после кровожадной информации, я все равно выкрикнула ему о чувствах — бесконтрольно, однако оттого фраза и самая искренняя. Неужели я люблю его и с таким багажом? Неужели я хочу его и после мерзких признаний? Вот, в чем суть настоящей любви? Как бы он ни поступил, каким бы он ни был, ты все равно ему предана? Я себя ненавижу — за то, что не получается злиться на этого человека, за то, что я до сих пор жду его здесь.
И за то, что встаю на поломанные ноги, дабы поплестись к двери. Для того, чтобы он увидел меня вновь, если не ушел. Посмотрел и сжалился. Раскаялся. Опроверг убийства. Опроверг все, что произошло. Я же иначе не справлюсь. Как подавить агонию?
Пытаюсь не выть и не всхлипывать. Выглядываю в коридор, впиваясь в ручку для поддержки размазанного туловища. Вижу. Вижу его. Стоит поодаль. По телефону говорит. До сих пор колотится, но теперь неистовее. Одна из зеркальных стен разбита — осколки разлетелись по полу. С мужского кулака бежит кровь. Флойд меня не замечает. Дергано отвечает или командует... постоянно вытирая глаза. Та толпа давно ушла — он дождался, когда гости покинут здание, и только тогда пошел ко мне. Потому что я не так важна, как они. Потому что устраивать шоу убийств интереснее.
Я почти набираюсь сил для подачи тонкого хныканья, однако решимость сбивает появившийся из того злополучного зала... паренек. Младше меня. Подросток. Он весело подходит к Флойду, и я замираю, боясь застать очередное убийство. Его же не прикончат? Мужчина не пополнит список жертв?
— Флойд, ты освободился? Пойдем в плэху играть? — с надеждой лепечет незнакомец, не очень отражая общее положение, и насмешливо хмурится, когда собеседник скидывает телефонный разговор, — Э... Это че за балалайка? Где твой айфон? Нахер нужно такое позорище?
Коко?... Он... он над ним хохочет заливисто...
Флойд метает на подростка разъяренный взгляд. Тот затыкается. Оглядывает мужчину внимательнее. Рот раскрывает. А мой прежде родной человек... швыряет голубенький телефон в мусорных мешок, который наверняка принадлежит уборщикам...
— Не нужен. Хуйня ебаная, — ядовито выплевывает он, и, если я думал, что моя душа не раскрошится сильнее, то очень ошибалась, ведь она уничтожается опять.
Он сделал это, не зная, что я наблюдаю. Он сделал это от чистого сердца, которого у него нет.
Я тут же отшатываюсь назад, прикрывая за собой дверь, и ощущаю, как мясо вырывают кусками. Словно когти впиваются в плоть, дербанят и раздирают, подобно освирепевшим от голода зверям. Там, где Флойд когда-то оставлял нежные прикосновения, от которых трепетала, образовываются язвы. На место нежных воспоминаний поступает сырой, бездонный и жгучий зуд. Я таращусь в пол, не моргая, и лью горячие слезы, не веря, что терплю этот ужас. Не понимаю, почему не умираю физически. Почему не теряю сознание, когда повсюду сплошной мрак.
Я полюбила убийцу, которому весело с отчаяния жертв. Я полюбила того, кто вырезал секту. Кто расправился с моей бабушкой. Кто уверял в безопасности, а на деле имел цель вытрахать и избавиться — хотя это единственное, в чем сомневаюсь.
Он просто желал отнять у меня знание, что я побывала в любви. Да, в кривой и в косой, но в любви. Он хотел уничтожить во мне мысль, что моя любовь была взаимной. Но она была взаимной. Флойд использовал слово «любимая». Много чего предпринимал для того, кто чисто секса хочет. Я не верю. Я ему не верю. Он наглый лжец. Не надо убеждать меня в том, что со мной не случалось любви. Не надо, я вас умоляю. Я отказываюсь соглашаться с такой «правдой». Нет, я не согласна. Пожалуйста, хватит, он же несерьезно, он же специально, он же меня любил. Он ведь любил?
Хотя как... Разве мужчина умеет? Он не может такое высокое чувство испытывать, когда столько людей погубил. На что я вообще надеюсь? Зачем я его оправдываю? Зачем я пытаюсь найти свет в людоеде? Зачем я копаюсь в том, кто никогда не хотел открыться и кто посмел так глубоко меня ранить? Когда любишь, ни за что рот на подобные низости не опустится. За что Флойд так со мной поступил?
Альма и Морис впадают в шок от представленной картины. Они появляются спустя какое-то время, встречаясь с моей панической атакой — это настигло и не отпускало ни на миг. Там, в комнате, где стены кричат о минувшем, я скрючилась на полу. Туловище свело судорогой. Ноги отнялись. Легкие боролись за толику кислорода. Страх, боль и мечта о смерти — все смешалось в гремучую смесь. Я хотела оказаться в амбаре, с петлей на шее и шагнуть со стула самой.
Подруга оторвала от пола. Посадила и обняла крепко. Гладила по голове. Было стыдно. Невыносимо позорно. И смешно. Потому что Флойд сказал им лишь одну вещь. Состояла она из двух слов:
— Я облажался.
Как легко засунуть произошедшее в столь короткое описание. Ему это так легко... Сердце разорвалось новой волной истерики.
Все-все рассказала или провыла. Друзья слушали в ступоре. Боли. Кошмаре. Злости. Они хотели привезти меня к ним домой. Я проскулила через бесконечные всхлипы о том, что хочу в квартиру Флойда. Не определю, зачем. Для чего мне быть там, где никто не рад. Занимать площадь ненавидящего меня человека. Я его боюсь. До безумия боюсь. И все еще люблю. Это сводит с ума.
В серой машине замкнулась. Потом забилась в угол спальни. Альма не уставала жалеть. Материлась, как и Морис — он принялся разрывать телефон Флойда звонками и орать в голосовую почту о том, что тот конченый ублюдок. Приказывал приехать. На колени встать и молить о прощении. И я ведь... я на то надеялась, хотя знала, что адресат не получит ни одного послания. Коко вышвырнут. И я вышвырнута.
— Мудак ты ебаный, что ты устроил, какого хуя ты ей наговорил, что ты, блять, натворил! — разъяренно рычал русоволосый, ходя из стороны в сторону, — Приехал, нахуй, живо, в ноги упал, раскаялся! Не будь гребаным трусом!
Морис был в курсе про Коко. Все они были в курсе. Но почему-то считали, что до Флойда возможно достучаться — мол, вернется за устройством, либо уже достал из мусорки. Я одна осознавала, что это не так.
Исчезни. Навсегда.
Меня для тебя больше нет.
Исчезни. Исчезни. Исчезни. Исчезни. Исчезни навсегда.
Вот, чего он действительно хочет?... Чтобы Френсис не существовало? Чтобы я... испарилась?... Чтобы ветер унес из города, скрыл за горизонтом и не оставил даже следа от тени? Флойд пожелал именно этого... Так отчетливо и убежденно пожелал...
Огорчить придется. Секту ты сжег. Потому пойти некуда. Все равно будем ходить рядом. Жить в мегаполисе вместе. Делить его и пытаться не пересечься.
Друзья утешали вдвоем. Облепили, что-то толковали — в основном про то, какой Флойд дурак. Про то, как я ему необходима. Как любима. Потом Морис сорвался. Встал с постели, куда меня переложили, и выдавил:
— Я поеду. Найду его. За шкирку Суку такую притащу. Дома наверняка заныкался. Сидит и ноет.
— Дома?... — заикнулась я.
Альма кивнула, ведь парень уже рванул к выходу, пробивая пол шагом.
— Вы же ездили туда. В бассейне плавали. Он рассказывал.
Я подумала, что полностью двинулась.
— Это дом его... знакомого...
— Нет, конечно, с чего ты взяла?... — девушка затихла, глядя в мои разочарованные глаза, что наполнились очередным терзанием, — Флойд сказал, что это чужой дом?...
Он лгал мне во всем. До мелочей. От буквы до буквы. Тот единственный, кому отдала сердце, не был честен ни в одной вещи, словно я не заслуживаю и грамма искренности. Как от него можно было ожидать иного исхода?
Я уснула около десяти утра. Морис не нашел виновника «торжества» в коттедже. Приехал ни с чем. Альма легла впритык. Укрыла одеялом, притянула к груди и целовала в лоб. Перебирала волосы. Тихо напевала размеренную песню о мире.
О мире, которого для меня нет, ведь всем моим миром являлся Флойд.