Спаси меня грехом

Флойд

Я наскоро выхожу на улицу с заднего выхода, чтобы убраться отсюда. Трясущиеся пальцы роняют последнюю сигарету на асфальт, отчего колочусь сильнее, ведь в рот совать грязь не стану, брезгую. Глаза не высыхают — бесконечно вытираю их и шмыгаю носом, лишь бы не разрыдаться, как немощный мальчонка. Но лицо кривится — отвращение к самому себе душит. Ненавижу то, что родился.

— Мистер Маккастер!... — раздается скулящий голос Патриши из-за спины.

Я себя презираю. Презираю себя. Я презираю себя. Хочу вышибить мозги, лишь бы там не крутились те болезненные хныканья и тот испуг. Она меня до смерти боялась. Дробилась каждой клеточкой тела, будто перед ней самый кровожадный монстр. И была права.

— Мистер...

— Ты уволена, — отсекаю разъяренным, низким тоном, хватаясь за ручку авто судорожной рукой, — Пошла отсюда нахуй, пока не убил.

Патриша, с какого-то хера, цепляется за мой локоть, но резко отпрыгивает, как только поворачиваюсь — потому что настолько невменяемо гневно я сейчас выгляжу, ноздри раздуваются, во взгляде кишит дикая боль и скорбь. Она льет слезы, будто они помогут. Хныкает и вытирает лицо, отстукивая во тьме ночи:

— Я не знала, что ее проведут вниз. И я не знала, что она не знает про Вашу деятельность. Клянусь, прошу, мне очень, очень жаль...

— Тебе, Сука, повторить?! — рычу в треморе, и брюнетка разбивается об всхлипы, вешая голову, — Три последние недели нихера не справлялась с обязанностями! Я перепроверял за тобой все, блядь, бумаги! Ни разу не отчитал, как парней, пиздов не давал! Проебывалась в мелочах, теперь запустила на мероприятие стороннего человека! Ты совсем ахуела, раз смеешь со мной сейчас говорить?!

Патриша сжимается и мотает сопливым носом, а я снова вытираю горящие глаза, потому что подыхаю от мерзости к самому себе, потому что хочу вернуться в кабинет, хотя знаю, что сказал все так, как будет правильнее для нее.

— Я сделала... аборт три с половиной недели назад, — тихо воет бывшая подчиненная, — Мой парень... он изнасиловал меня в середине августа... это получилось пережить... но недавно я узнала, что беременна, и психика...

— Да мне уже поебать на твою психику, ты, черт возьми, издеваешься?! — свирепею лишь больше, отчего она задыхается горькими всхлипами, — Мы друзья?! Ничего не перепутала?! У нас рабочие отношения! И все, что тебе надо было сделать после инцидента — подойти и, мать твою, пасть открыть, сообщить! Я бы тебе отпуск дал оплачиваемый, а ту мразь наказал! Всегда в любое твое положение входил, ценил, как сотрудника, вытащил из дерьмового района для нищеебов, где ты была никем! Девчонка с амбициями и корочками, но без малейших перспектив! — склоняюсь, указываю пальцем и рвано жестикулирую, а она кивает в нытье чаще, — Я, именно, блять, я подарил тебе жизнь, статус, деньги и значимость! Чем ты мне отплатила?!

— Мне очень жаль, простите, пожалуйста, мне жаль, я ужасно виновата... — повторяет умоляющим шепотом и затыкается от финальных жестких слов.

— Шмотки собрала, и чтобы больше я тебя не видел. Свободна.

Дергаю дверь и хлопаю ей, попадая за руль. Грею машину долгие двадцать секунд. Выезжаю на улицу. Сначала за сигаретами, где кассир в недоумении косится на чрезмерно престижный наряд, а затем за город, выкуривая полпачки. Торможу на безлюдной трассе, в степи, и вытаскиваю ключи зажигания, чтобы уткнуться в руль с позорным всхлипом — он прорывается, как только двигатель затихает. Подумываю напиться, сдолбить как можно больше косяков и затрахать всю эту боль. С двумя пунктами получится, а с третьим никак — морально не смогу. Не хочу. Никого, кроме нее, не хочу. Я к ней хочу. Хочу, как прежде. Как вчера. Целовать, за руки держать, обнимать. Мне исключительно она нужна. Всегда. Но проблема в том, что «всегда» не существует, и я это знал.

Мама умерла на кухне. На моих глазах кровью харкала. Из горла хлестало, дышать не давало. Люди с тобой не остаются. Все кончается. И Френсис бы после сегодня не осталась — там хоть умоляй, она бы не приняла. Какой смысл пытаться? Лучше грязи наговорить, чтобы забыла и не страдала. Однако я забыть не смогу. Я не смогу ее забыть. Я скучаю. Я без нее не выношу. Мне противно с тех оскорбительных слов. Все двадцать пять лет мудаком являлся, но этой ночью переплюнул самого себя, пусть и вынужденно.

Зачем в принципе пришла? Подобное должно было произойти, но не так быстро. У нас бы выпало еще пару месяцев счастья... Хотя нет, не выпало бы. Она меня любила все это время для чего-то. Все равно бы на днях призналась. В любом случае наш срок истек.

Постоянно представлял, как тяжело будет, но ошибся, ведь то, что творится сейчас, гораздо хуже. Я абсолютно мерзок и отвратителен. Она не заслужила. Ни одного того слога. Ни одной грубости. Я ее предал. Разрушил. Унизил. Это какой-то кошмар. Питаю неприязнь к собственному рту, телу и всему естеству. Даже каждый волос на голове ненавижу. Избить себя и пытать желаю. Но, кажется, второе уже происходит.

Френсис завтра и не вспомнит о тепле ко мне. Я, блять, очень постарался — это не гордость, наоборот, бесчестье. Предпринял крайние меры для того, чтобы отреклась от идеи «нас» скорее. Блевать тянуло от тех гадких фраз. Ранил, как чудовище, причинил огромный вред, с чем до конца дней не уживусь. До сих пор терзаю себя за то, что в секту той ночью не приехал, уснул. А здесь... этот ужас... меня в гроб положить мало.

Я не рассчитывал обернуть расставание таким образом. По правде, был убежден, что она сама меня кинет, устанет от закрытости, уйдет...

Господи, черт возьми, как же больно.

Кое-как не рыдаю. Дрожу и кашляю, морщусь, зубы сжимаю. Пытаюсь не выть, машину не бить. Почему моя душа рвется поехать и в ноги ей упасть? Объяснять, раскаиваться, бороться? Я все равно так никогда не поступлю. Ей без меня лучше заживется. Давно рассуждал: не пригоден для роли постоянного партнера. Порой клинило в обратную сторону, глупо и мимолетно мечтал семью с ней построить — после первой близости в доме метался от этой мысли к тому, чтобы все разорвать. Потому выпивал — дабы отстраниться, прекратить быть тупым мальчиком, который зависит от одного ее взгляда. Я же серьезно завишу. И мне слишком страшно привязываться. Я не должен. Так не должно быть. Нет. Нет. Нет.

У меня не получится стать для нее нужным навечно, как навечно нужна она. Девушка бы нашла другого мужчину. Я бы ей надоел. Потому что я надоедливый. С ней бы был таким. Ласкался двадцать четыре на семь, просил погладить, не отлипал бы, по пятам шагал — Френсис бы быстро наскучило. Это она сейчас меня за что-то любит, но ее чувство пройдёт. Я не смог бы вновь перетерпеть разрыв с тем, кто дорог безмерно. Слишком изнурительно. Когда папа маму убил, я замолчал на четыре месяца, буквально через недели три от инцидента. Стал немым, без шуток, не образно. С бедра кожу срезал, ведь отец его коснулся. Конечно, во взрослом возрасте бы так не случилось, но от потери растоптался бы опять. Мне страшно. Я не хочу. Мне очень страшно. Нельзя было вообще начинать. Я идиот. Я урод. Я себя ненавижу, ненавижу, ненавижу. Что я с ней сделал? Зачем я так сделал? Она плакала. Так громко плакала. Надрывные хныканья из ушей не выходят.

Я честно стремился исключительно хорошее давать, насколько получалось. Подарки покупал, цветы носил, в путешествие свозил, радовал мелочами, приятно делал, заботился. Как же сладко она меня целовала, как же вкусно было целовать ее во всех планах — и этого не повторится. Никогда не повторится. Оно обязано было завершиться, но я испортил концовку, которая могла бы пройти менее болезненно — по крайней мере для девушки.

У тех, кто столкнулся со злом в детстве, есть два выбора — примкнуть к нему или быть светом. Мы с Френсис полные противоположности. Я предпочел тьму, а девушка добро и милосердие. Потому что она сильнее меня. Потому что я справлялся более легким путем, и только сейчас это понимаю.

Нам не надо быть вместе. Нам даже нельзя. Я ее не достоин, а пробовать стать другим страшно. Обернусь уязвимым, мягким — тем Флойдом, которому слабость выдалась с рождения, подобно гнусному подарку. Много лет выстраивал стержень, пользуясь услугами ярости к миру. Потом пришла Френсис, внесла нежность, и от меня ничего не осталось, кроме нуждающейся натуры. Помню, как кошечка...

Кошечка. Я так больше ее не назову вслух. Не прошепчу на ухо. Не услышу робкий прекрасный вздох.

Я... я помню... помню, как мы ехали в машине с аэропорта. Она меня заластила. Целовала, вниманием осыпала, заставляла чувствовать себя нужным. Сопротивляться не мог, размяк, желал просить еще и еще. Позже, когда ее руки касались низа, когда мы скулили друг напротив друга, губы в губы, в голову пришло ясное определение происходящего. Я осознал полностью: Френсис — опасность. Непорочный ангел, обернувшийся главной угрозой. Потому спал дальше обычного. Снова испугался того, что она меня изменит. Что она меня уже поменяла.

Я хочу скрыться и хочу вернуться. Но остановлюсь на гребаных прятках. Нельзя ехать в коттедж. Нельзя к бабушке. Кажется, нежелательно и к тихому океану, к маме. Морис меня и там найдет, не поленится слетать. Так что залягу на дно. Пару недель, пока Френсис сама друзьям не скажет, что я ей нахуй такой не сдался. Передам новую квартиру через Альму. Брюнетка сделку поможет оформить. Кошечка начнет новую жизнь, встретит кого-то милого, и обретет то, что ей положено — любовь. Я ее... я не... не... люблю... Только... дышу ей и без нее задыхаюсь. Распадаюсь на части от зрительно контакта. Дрожу от касаний в душе. Молюсь на ее губы. Хочу беречь и лелеять. Не способен налюбоваться. Пульс учащается от малейшего интимного контакта и выравнивается при спокойном присутствии. Готов ублажать и ничего не получать взамен, лишь бы ей удовольствие доставить, ведь от этого хорошо и мне. Трясусь от тяги просыпаться вместе: всегда, из утра в утро, в обнимку. Но я... я ее не... люблю. Совсем... нет.

Сцена убийства, информация о трупах, смерть бабушки, мои омерзительные слова — это точка, которую не превратить в запятую. Обратного пути нет. Сам себе дороги перекрыл — как минимум тошнотворным поведением в кабинете. Я ее уничтожил. Уничтожил самого светлого, прекрасного, ранимого, трепетного человека в мире. Да, так было нужно. Однако правильность содеянного не является оправданием. В другой Вселенной, если бы у нас вышло что-то построить, если бы она меня приняла со всем набором устроенного кошмара, я бы все равно вину не искупил. Подобное не прощают. Между нами все кончено, и это, в сотый раз повторюсь, верно. Теперь нужно перейти к следующему этапу — ожесточиться сильнее, обрасти более прочной оболочкой и попытаться хотя бы при людях быть тем же прежним непробиваемым Флойдом. Справлюсь.

Солнце медленно показывается из-за горизонта, слепит через переднее окно. В авто давно стало непреодолимо душно: двигатель не заводил, кондиционер не включал, чтобы бензин не тратить, пешком не возвращаться. Так что запрокидываю затекшую шею и киваю сам себе, определяясь с дальнейшими действиями. Поеду в аэропорт. Куплю билеты во Францию. Буду напиваться, ходить по любимым местам, посещу аукцион — переключу внимание. Это сработает.

Оттираю кровь с шеи и уже через полтора часа захожу в двери огромного стеклянного купола, предварительно заплатив за недельную стоянку, оставив парадный сюртук на заднем сиденье. В руках только кошелек и паспорт. Прохожу первый контроль. Потом беру место на ближайший рейс до Парижа. Но, когда приближаюсь к следующей зоне проверки... вспоминаю про оригами.

Оригами Френсис.

Находилось за чехлом долбаного Коко, который был выкинут, о чем безмерно жалею, за что стыдно. Я переложил бумагу. Конечно, переложил, ведь поделка бесценна, носить ее рядом — важно. И я ее... и ее я вышвырнул тоже?

Легкие схлопываются. Тремор новый охватывает. Настоящая... паника. Новый укол боли. Меня действительно начинает трусить и бить под дых. Я не избавлюсь от такого. Хоть что-то должно остаться. Девушка старалась. Дарила с невинными глазами. Я не мог, блять, о том забыть, чем я, сука, думал?!

Запускаю ледяные пальцы в волосы, головой мотаю и сдерживаю очередные позывы к отчаянию, мерзостью к своему существованию покрываюсь снова — получилось отвлечься на чуть-чуть, утихомириться, но все вернулось на круги своя. Разворачиваюсь на пятках и вышагиваю обратно. Никуда не полечу, пока не найду. Съезжу быстро в шахматный клуб, заберу из мусора и только тогда в самолет сяду. Что я натворил? Что я, нахуй, наворотил?!

— Сэр... — непонимающе окликает мужчина, которому заплатил за место на парковке, но я игнорирую его и усаживаюсь за руль, тут же выезжая из бетонной коробки.

Вытираю тяжелой ладонью скопившуюся влагу, до сих пор не разрешаю глазам слезы убогие ронять. Дышу рывками, не смея представить, как лишусь значимой вещицы. Френсис в сарае аккуратно складывала уголок к уголку. Подарила робко, пугливо... Как и свое сердце. Она отдала мне сердце, а я его растоптал. Но я же не полностью виноват, да? Девушка сама выбрала неподходящий момент для инициативности. Незачем было переться в клуб ночью. А Патрише незачем было ее впускать. У меня иных выходов не осталось. Как иначе? Для чего поступать по-другому? Френсис бы ни за что не простила, дак еще и страдала бы потом месяцами. Я ее при любом раскладе не... люблю. Давно пора было перестать увлекаться сказкой.

В городе пробки. Зной плющит людей и плавит металл машин. Выхожу на теневой парковке, чтобы ввести код, спуститься по лестнице в чистый коридор, но... но не вижу пакета, который несколько часов назад валялся у парадных дверей в главный зал. Специализированная клининговая компания убиралась за гостями — Патриша впустила их, когда мои люди убрали труп и избавились от крови.

Пропихиваю ком в горле. Шагаю к урне в комнате для возмездия. Она пустая. Это вполне логично. Я просто дебил. Предположения сразу заполоняют череп. И мне они, блять, не нравятся.

Отнимаю мобильный у Боба, который как раз зашуганно поздоровался и планировал не мешаться. Набираю администратора клининга — нервозно, в дичайшем стрессе. Я должен вернуть оригами. Это все, что у меня от девушки есть. Я должен его вернуть.

Работница поднимает трубку и затевает приветствие вежливым тоном. Узнает меня по адресу заказа. Немного недоумевает с сжатого вопроса:

— Вы увозите мусор после приборки?

Отвечает согласием, от которого все внутри меня рушится снова. Я устал. Хочу к ней. К кошечке. Я хочу вернуться и скулить о том, как неправ, как ужасен, как молюсь на принятие.

— И куда вы его увозите?

— Эм... — непонятливо тянет Роберта, — Повисите, пожалуйста, на линии, я свяжусь с группой специалистов, которые были вчера на вызове, и уточню этот нюанс.

Ожидание в полминуты убивает. В том проходе, где стою, стояла Френсис. Наши взгляды пересеклись. И то, сколько разочарования, боли, неверия и страха содержали ее глаза, было невыносимым. Я вдруг осознал... осознал, в чем моя суть. Принял беспощадность нутра. Сожаления не касались только тварей из секты. Они пытались повесить девушку. Пытали. Я бы выпотрошил их кишки вновь и вновь.

— Пакеты выкинули в уличные контейнеры, неподалеку от места заказа, на Мейкл-стрит, дом семь, корпус один. Подскажите, мистер Маккастер, могу ли я узнать Вашу проблему лучше...

Пошла ты, блять, со своим любопытным носом. Я вообще любопытность не выношу, а Френсис именно такая — все-все интересно. И это потрясающе, она удивительная, прекрасная, лучшая, самая нужная, я ее очень люб... Дерьмо!

Умничка, что к открытиям тянется, но нахрена было постоянно пытаться залезть в мою душу? Заняться нечем? Я повода к такому сближению не давал... Нет, давал. Ласкал невинное сердце. Конечно, она и тянулась, как котеночек. Мне очень жаль, прошло шесть часов, а я уже умер, я не знаю, что делать.

Сбрасываю звонок, обрывая Роберту на полуслове. Нахожу Боба, всучиваю айфон и еду туда, куда послали. Даже не знаю, для чего — не стану ведь рыться в отходах. Ни в жизнь, мать вашу, туда руки не опущу.

Три контейнера встречают меня с издевательской ухмылкой, хотя рта у них, естественно, не имеется. Синий, красный и желтый. Широкие. Половина меня в высоту. Я достаю сигарету из пачки и облокачиваюсь на авто, смотря на этот дурдом в отрицании. Головой качаю, губы вкатываю. Ни за что. Вы прикалываетесь? Это такое наказание? Кто, нахуй, его сочинил?

Во мне кровь благородная. Вся семья из высших слоев общества — мама с отцом познакомилась на светском мероприятии. Их родители тоже аристократы, за исключением моего дедушки по папиной линии — он чуть попроще. Бабушка с ним намучилась и развелась. Ни один Маккастер и ни один Ракфеллер в грязи не возились. Я случайно уроненную сигарету с земли не поднимаю. Вы... нет, вы правда шутите? Пролить чью-то кровь, вспороть кому-то брюхо, очистить подвал от потопа, разово, по вынужденным обстоятельствам — это нормально. Отмотать разлагающийся труп от Сралли — тоже без вопросов, тут удовольствие от мести все перекрывает. Но копаться в мусорке посреди белого дня? Там же объедки. Гандоны использованные. Гнилье. Мне скорее не руки марать противно, а... достоинство. Я ведь не маргинал, чтобы таким заниматься. Это... это ниже меня по статусу на сто уровней.

Однако оригами... ее чудесное оригами...

Френсис своими ручками тонкими, пальчиками изящными делала это для такого, как я. Для того, кто ее потом разбил. Любовь проявила... она всегда ее проявляла. Я идиот. Я, блять, конченый мудень. Она там плачет до сих пор, наверное... Напуганная, дрожащая, убитая... сука, какой же я подонок и ублюдок.

Почему с каждой минутой желание поехать и пытаться искупить вину возрастает? Все-все изложить, просить прощения на коленях, работу бросить, добиваться, сражаться, бороться. Это ведь бестолково. Френсис меня боится. Свою деятельность прибыльную я не закончу. Так что... все. Конец. Между нами точно финал. И про оригами надо забыть. Обычная бумажонка. Хрень для влюбленных пареньков. Я вообще не такой. Мне на все похуй. Абсолютно...

Пальцы выкидывают окурок, а ноги, черт бы их побрал, идут к бакам. Я рычу в полголоса от разочарования и собственной бесполезности, прежде чем заглянуть внутрь контейнера. Он... пуст. И красный, и желтый... Они пусты тоже.

Слава, блять, Богу....

Нет.

Стоп.

Мусор отсюда увезли на главную помойку?!

Мне нужно ехать туда?! Рыться не в ста килограммах отходов, а в тоннах?! Я... как я вообще пойму, куда они отгрузили «новый завоз»? Это невозможно! Последний раз спрашиваю: кто, сука, так надо мной сегодня глумится?!

Я сажусь за руль и смотрю на наручные часы Rolex, усеянные бриллиантами. Смеюсь. Реально смеюсь — только не весело, а абсурдно, горько. Самолет проебется через час. Никакой Франции. Флойд Маккастер едет драться с крысами за мешок с дерьмом — а я уверен, что переберу с десяток таких, прежде чем наткнуться на тот, который ищу. Хотя я не буду... я не стану, серьезно, это уже слишком.

Мне неизвестно, куда вообще гнать. Простите, но раньше темой свалок не интересовался. Так что приходится мельтешить: вбивать во встроенном навигаторе авто разные наборы слов, ум конкретно тормозит и, похоже, начиная с гребаного кабинета, где я повел себя, как полнейшая скотина.

«Главная мусорка» — нет результатов.

«База отходов» — пожалуйста, уточните запрос...

«Сброс отходов» — думаю...

«Груда помоев» — возможно, вы имели в виду «Улица имени Груды Помпенко»?

— Нет, дура, я имею в виду то, что вбиваю! — ругаюсь вслух на весь салон, хотя чертова «помощница» не услышит, она лишь пишет ответ на запрос в экране.

Все-таки подбираю корректную формулировку, встряхнув сонной башкой. «Свалка города Нью-Хейвен». Навигатор прокладывает путь до точки. Поездка займет пятьдесят шесть минут. И все это время, все одинокие секунды, я проклинаю себя без перерыва. Противно вспоминать пророненные грубости — они клеятся к мозгу, отчего снова блевать тянет. Не собираюсь крутить на повторе слова про... те мерзотные, низкие слова. Мне стыдно. Так с Френсис нельзя обходиться. Не с ней. С ней так запрещено. Истязал бы любого, кто бы посмел, но по итогу это был я — тот, кому она доверяла, тот, кто убеждал в безопасности. Тот, с кем она открылась, была близко...

Когда мы целовались, я в раю находился или где-то гораздо выше. Ресницы трепетали, тело горело, в груди стучало шумно. Она была на моих пальцах и сама меня трогала. Я наслаждался так, как ни разу. Будто прежде и вовсе не получал наслаждение — да, это правда, девушка доказала. Чужие дамы кричали и обливали влагой, текли на члене, подобно маслу на солнцепеке, но я не ощущал запредельного кайфа, стонал только с наступлением разрядки. А с ней... с ней иначе. Меня молотило. Задыхался и хныкал, тихо, бессмысленно, потому что не мог сдержать бурлящего вулкана внутри — смесь желания, преданности и страха потерять этот миг. В ней сосредотачивался мир. Ни прошлое, ни будущее — не волновало ничего, все растворялось в небытие. Существовало только застенчивое дыхание Френсис, всхлипы блаженства, и я — беззащитный перед ее сутью, распадающийся от интимности.

Каким образом обошелся с ее искренностью и с тем, куда она меня возносила? Правильно — сродни безжалостному животному.

Что я за человек? Я в целом человек? Пожалуйста, пусть Морис все-таки найдет меня и убьет. Я дышать не достоин. Ходить. Существовать. И, когда умру, захуярьте повторно кулаками. Не хороните. Выкиньте куда-то, как отброса. Вспоминайте всю жизнь бранностями — чтобы, если что-то после смерти есть, я страдал между мирами, матылялся и мучился. Впрочем, и этого было бы недостаточно.

Френсис сегодня ела? Она спит? Проснулась? Ее покормили? Ее гладят? Заботятся? Она уже не плачет? Ей лучше? Как она? Все более менее нормально? Уже презирает? Прошу, Френсис, ненавидь меня и не убивайся, я того не стою, все со мной ясно, не надо нервы тратить.

Все испортил, психику шаткую окончательно загубил, нельзя было рождаться, мне очень жаль, кошечка, поверь, мне кошмарно жаль.

Приезжаю по адресу. Обреченно покидаю черный Мустанг. Тяжело сглатываю от представшей картины. Размашистая территория с горами мусора, которые высотой достигают примерно от трех до восьми метров. Я оббегаю все это горестными глазами. Запускаю пальцы в волосы. Не верю, что реально пойду. Флойд Маккастер два с половиной месяца назад брови бы пренебрежительно вскинул, услышав данную абсурдную затею. Усмехнулся, откусил брускетту с икрой и рукой бы махнул, чтобы все съебались. Но теперь я здесь. Совершенно не понимаю, как это произошло. С каких пор... да плевать, с каких. Я ее оригами тут не оставлю. Пора прекратить ныть, важничать и сделать то, что сделать обязан.

Снимаю часы с запястья, в карман их сую. Двигаюсь в сторону того, от чего нос режет. Невыносимая вонь. Тут... памперсы обосранные валяются. Тампоны. Рыба. Нахожусь в аду.

Между горами есть «дорожки». Я зажимаю ноздри. Глаза щиплет — мечусь от одного к другому, пытаясь выявить, где оставили последний завоз. Анализирую. Разглядываю, черт возьми. Некоторые из пакетов выжжены солнцем, обесцвечены. Значит, лежат давно. Огибаю зловонные «холмы». Чуть ли не блюю. И, наконец, подмечаю свежие следы шин грузовиков. Они ведут к свалке поменьше, где полиэтилен не так блекл. Получается, оно.

Матерь Божья.

Стремлюсь тяжелыми быстрыми шагами в надежде побыстрее завершить поучительное мероприятие. Словно свыше воспитывают. Указывают на ошибки. Исправляться направляют. Но на кой черт? Я к Френсис мириться не поеду, как бы ни скулил в душе — сколько можно повторять?

У компании были черные пакеты, так что рыскаю взглядом исключительно в поисках темных оттенков. Солнце не прекращает печь. Духота. Мухи. Голуби. И ебаные крысы, которые весело резвятся, перепрыгивая с одной горы к другой, засовывая нос поглубже в остатки, что, видимо, сладки. Прошу, хватит меня наказывать, лучше расчлените.

Взору попадается узелок, торчащий из завала. Я побежденно шурую к нему. Под ботинками скрипит пластиковая бутылка. Отпинываю, руку собираюсь протянуть, однако осекаюсь, ведь голой кожей точно касаться не стану — дело уже не в достоинстве, а в безопасности. Уколюсь спидозной иглой или просто поранюсь, занесу инфекцию, лишусь конечности. Нужны перчатки... а их, разумеется, нет. Выбора не имею: губу закусываю и снимаю рубашку, кашляя от едких ароматов, потому что нос больше не зажат. Рву вещь напополам. Обматываю ладони. Подвязываю как-то. Лезу в гниющий кошмар. В том пакете... туалетная бумага с фекалиями. Я выкидываю его в сторону, прежде чем собраться духом, окончательно попустить эго, присесть на корточки и рыться активно. Френсис... послушай, ты мне правда небезразлична. Я просто кусок дерьма, который никогда тебя не заслуживал, а отныне не заслужу точно.

Второй пакет, третий, пятый, десятый, пятнадцатый, хуй знает какой по счету — Коко не находится. К запаху почти привык. На колени упал, ведь сверху уже проверил. Весь вымазался. Но не от этого противно. Больно от минувшей ночи. Я до сих пор не спал, мозги в кашу превратились, а в каши этой месиво из испуга и всхлипов девушки. Вчера утром смотрела трепетно. Того взгляда не случится вновь. Почему она пришла? Почему тупая Патриша впустила? Беды бы не произошло. У нас бы имелось еще пару недель в запасе. Я бы... если бы я только знал, то рук бы не отпускал. Пальцы переплел покрепче, увез бы снова в путешествие, целовал чаще. На водопадах у нас все было почти хорошо. Перенервничал из-за избытка чувств ночью, отдалился, она жидкости нахлебалась позже, но так... так поездка протекала чудесно. Я скучаю. Я слишком скучаю. Почему я скучаю так громко?

Проходит добланая вечность. Навязчивая идея не исчезает, однако надежды меньше. Я проебал самое ценное, что осталось. Проебал Френсис. У меня... словно сердце живьем выдернули. Не представляю, каково ей. Если сам разбился масштабно, то что с девушкой творится? Прокручиваю всё по кругу, как заевшую плёнку, и каждый раз спотыкаюсь об один и тот же момент — тот самый, где можно было остановиться. Фразы, которые вылетели, уже не вернуть, как ни дави на тормоза задним числом. Хотел быть правым, а вышел монстром. Хотел защититься — и ударил. Сам себе теперь тошен, но это даже не главное: главное, что я бросил Френсис одну с болью, которую сам же и запустил. Не знаю, имею ли право встретиться с ней хоть однажды, через... через год... Знаю только единственную истину: если бы можно было вернуть часы назад, я бы выбрал молчание. И берёг бы её душу, смягчил бы инцидент по возможности, а не был конченой мразью.

— Эй! — хрипло окликает чужой голос, звук прилетает в голую спину, отчего оборачиваюсь, заставая заинтересованного бомжа в разной обуви, драных шортах и футболке неизвестного цвета с потертым единорогом, — Нашел что-то вкусное?

...

Пиздец.

— Чего так зыришь хмуро?! — возмущается он, упирая руки в тощие бока, — Делиться не хочешь? Ну я не отнимаю! Чисто любопытствую!

Хватит. Вечереет. Я проторчал за данным занятием около трех часов. Нет оригами. Возможно, в другой горе, но скоро стемнеет, в ночи не отыщу. Надо забыть. Угомониться, отречься самому, собраться. Потому поднимаюсь, стаскиваю тряпки бывшей рубашки с рук, которые вымокли от пота и черт знает чего еще. Швыряю ткань в помои скукоженными от жара пальцами, чтобы уйти, кусая соленые губы до крови, дабы не плакать, не быть позорником. Скоро сажусь в Мустанг. Воняю, машину пропитываю ароматами. Еду в шахматный клуб — помыться. Там никого, кроме Митчела, нет. И, когда стучусь к подростку, чтобы попросить полотенце, встречаюсь с восклицанием:

— Фу! Это че, бля, такое?!

Раньше бы огрызнулся. Сейчас... без разницы. Он справедлив.

— Искал телефон, который выкинул, — понуро и изнуренно отвечаю, — Дай чистые вещи размером побольше. Я тебе потом другие куплю.

Митчел выписывает замешательство, почесывая затылок. Плечи приподнимает поочередно, шагает к шкафу и... возвращается с мобильным. Протягивает Коко.

— Я его вытащил, как только ты ушел, — невинно произносит, даже виновато, — Ты импульсивно швырнул, симку не вынул... Вдруг там что-то важное? Психанул, бывает... Держи.

Выдержка кончается.

Я робко перенимаю любимое устройство и оттягиваю краешек чехла. Там оригами и... письмо кошечки, о котором забыл. Она написала его в секте, одна, в пустой комнате. Нашел его в подушке и добавил карандашом: «Обещаю, Френсис. Я больше никуда не уйду». Но я ушел. Растворился нещадным образом. Покинул, предварительно расщепив на тысячи осколков. Грязь порол. Чушь. Лгал во благо — вот только какое это благо? Она у меня на полу плакала надрывно, а я над ней стоял и боялся признать чувства. Унижал, не мужчиной являлся, извергом...

— Флойд... ты... ты плачешь? — шокировано шепчет Митчел, по вине чего замечаю, как с глаз непрерывно сочатся слезы, хотя не кривлюсь мимикой.

Я глухо отзываюсь, впервые так честно:

— Да.