Глава 24
Серьезное предупреждение: интимная детализированная сцена. Да простит меня Господь...
Кажется, что-то отличается... Не в плохом плане, вовсе нет. Просто атмосфера между нами сменилась на более мягкую за секунду, и я не успела понять, как это произошло. Все последние дни мы целовались со сладкими нотами страсти, а сейчас контакт сравним с тем вечером на кухне, после встречи с Альмой и Морисом.
— Диван будет мокрым... — неумело возражаю и оглядываюсь, чтобы убедиться, куда меня несут.
И это я еще упускаю, как данный факт не порадует хозяина дома.
Но Флойда чьё-то мнение, помимо моего, не волнует. Он мотает головой в знаке «все в порядке» и наклоняется, доставая из-под подушки плед. Следом укутывает: серьезно, из хватки не выпускает и накидывает черную ткань, как полотенце, промакивая влагу с бассейна. Сам о воде не беспокоится: садится на диван в мокрых шортах. Лишь забирает покрывало, складывает его в несколько раз и застилает свой низ. Вероятно, чтобы мне было не холодно...
Теперь сижу сверху, впервые вплотную. Парень сам мягко опустил меня, когда прикоснулся к талии. Я поддалась без раздумий. С ним бояться нечего, он миллион раз доказывал.
— Я хочу о тебе заботиться. Ты знаешь? — бормочет он, прикладывая ладонь к щеке, чтобы создать зрительный контакт.
Пожалуй, это единственное, в чем не возникает сомнений. Флойд все время, кроме работы, посвящает моему самочувствию, и я не считаю, что в городе так заведено. Дело в мужчине: ему почему-то важно быть опорой. Порой переусердствует. Задаривает вниманием, погружает в тепло и положительные эмоции больше приличного. Ничуть не жалуюсь, исключительно счастлива... Только переживаю, что не могу отплатить тем же.
— Да, — коротко ласкаюсь лицом об большую ладонь в акте благодарности, — Ты всегда поступаешь нежно.
Он тяжело сглатывает. Покрывается трогательностью, изучая мой признательный жест. Наверное, я выгляжу, как одна из собак, которые гуляют в парке и довольно трутся об людей. Без разницы, если так. С Флойдом позволено быть слабой, нуждающейся и решительной — по настроению. Он примет любое, еще и похвалит. Недавно я разлила бензин для его металлической квадратной зажигалки. Прибиралась, случайно толкнула баночку на пол, а она была незакрыта. Пришла повиниться в проступке, однако Флойд обнял и назвал умницей. Отмел тревоги. Никогда не пойму данного мужчину. Он слишком добрый: даже там, где я того точно не заслуживаю.
— Мне никогда не быть с тобой грубым, — утверждает и ненавязчиво переплетает пальцы наших рук, снова выводит подушечкой линии на запястье, — Я не желаю, не смогу и не посмею во что бы то ни стало.
Флойд... не заставляй поверить... Опасно терять бдительность.
Я не говорю, что с ним важно оставаться начеку, но я подразумеваю, что расслабляться нельзя тоже. По крайней мере исходя из факта тотальной ямы, касательно его открытости — мы едим вместе, целуемся, спим рядом, проводим уйму часов наедине, и все равно я не знаю человека передо мной. Буквально... пропасть. Чем он жил до нашей встречи? Как прошло детство? Кто его родители? Откуда у него столько знакомых с роскошью? О чем он думает перед сном? Какие мысли посещают его утром? Как Флойд представляет наше будущее? Представляет ли что-то дальше сегодняшнего дня в принципе? Миллион вопросов, озвучивать которые бесполезно — мужчина проигнорирует каждую букву. Он даже не оставляет зацепок к самостоятельному анализу: не роняет случайных слов, будто проговориться не о чем. И, что самое страшное — я забываю о таких тревогах, стоит ему всего-навсего коснуться меня на мгновение.
Вот и сейчас: он подносит наши скрепленные руки к своим губам и целует мои костяшки, прежде чем прервать контакт, дабы приложить мою ладонь к своей щеке. Теперь мы оба дотрагиваемся лиц друг друга. Находимся близко-близко. В воздухе витает только одна мечта: не терять все это до конца жизни.
— Иногда я думаю, что ты побьешь меня, — тихо признаюсь, и его брови изгибаются в отрицании, непонимании, боли, — Это не связано с чем-то из твоего поведения. Просто... не получается принять, что мужчина способен не наказывать женщину физически.
Мне даже говорить это странно. Как и в целом общаться.
— Френсис, — то ли строго, то ли заботливо отзывается, — Я тебе ни одного синяка не оставлю, клянусь. Только хорошее. Только приятное и уважительное.
Мое сердце замирает, ведь он перекладывает свою ладонь с щеки на затылок, чтобы мягко притянуть к поцелуи и сроднить наши губы. Трепетно ласкает нижнюю и неровно выдыхает, когда я проворачиваю те же манипуляции, но с его верхней. Отрывается на миллиметр. Чмокает плавно. Смотрит исподлобья чистыми преданными глазами и повторяет тише, но не менее твердо:
— Я тебе не наврежу. Не имеет значения, что ты сделаешь, мои руки к тебе всегда будут аккуратными.
Когда там уже станет можно лить слова о любви вслух?
Я не болтливая, но конкретно в этом нюансе воспевала бы баллады.
Мой центр двигается по его центру, накрытому пледом, в попытках оказаться впритык, хотя всего кажется недостаточным. В этом состоит масштабная проблема — когда контакт с Флойдом набирает интимность, в животе завязывается нечто подталкивающее к неизвестности. Словно мое тело рвется туда, где мозг не смыслит. Я не понимаю, чего именно желаю, однако жажда бесконечно растет. Ни разу за двадцать лет организм не испытывал подобных ощущений.
Он прикусывает губу, изучая то, как ерзаю, и робко кладет ладони на мои бедра, параллельно следя за реакцией. Я не выдаю ничего, кроме полного доверия, и тогда Флойд чуть сжимает голую кожу, чтобы знающе управлять, притереть меня к своему голому торсу. К счастью, трусы закрыты длинной свободной футболкой, лишним не свечу. Разве что... черт бы побрал мои соски! Они опять напряжены. Видны лишь слегка, ведь ткань подсохла, не особо облегает. Но Флойд заметил. Снова.
Его кадык перекатывается в горле, пока глаза, как будто изнеможенно, спускаются к порочному зрелищу. Теперь грудь взбудоражилась не от холода. Напротив: от тепла мужских ладоней. Я не определю, почему. Как это называется? Из-за чего мое тело выдает такие странные побочные эффекты? Мне стыдно.
— Прости... — смущенно заикаюсь, — В общине их хотели отрезать, и зря, что не...
— А я хочу целовать.
... что?
Моя челюсть отвисает от уверенного глухого тона, тогда как пульс подскакивает при встрече с глубоким взглядом. Флойд смотрит мягко, почти убаюкивающе, хотя каменные мышцы торса свидетельствуют о совершенно ином состоянии его души. Я застываю и пытаюсь переварить поступившую информацию, но ничегошеньки не разбираю. Простите... кто-то правда целует соски?... Зачем?...
Я хорошо помню, как Сралля вел проповеди о подобном: соски и клитор ласкать запрещено, потому что первое — грех, а второго и вовсе нет. Конечно, доверять его речам уже бессмысленно, и я не стараюсь на них полагаться. Это лишь... запутанность. Неожиданность. Может, Флойд еще и тот самый несуществующий клитор целовать желает?
— Тебя это пугает? — хрипло бормочет он, продолжая сканировать мою мимику.
Я мотаю носом и пропихиваю ком в горле. Строю ответ честно:
— Нет... но я не понимаю... Не знаю такого...
Парень выводит подушечкой большого пальца узоры на моем бедре, руки оттуда не снимает. Он наклоняет голову вбок, отмалчиваясь пару секунд, а затем не настойчиво предлагает:
— Могу ли я сделать так, чтобы ты знала?
Я вот-вот откинусь.
Внизу живота опять что-то вяжется. Дыхание отсутствует. Все, что творится между нами, постоянно закипает кровоток, и я не в курсе, выживу ли, если он однажды повысит градус. Однако со мной советуются — вот, что наполняет покоем один из отделов сердца. Нет сомнений: мужчина пока не выкинет ничего, что причинило бы мне вред. Оттого я и теряюсь... неужели такой жест подарит что-то... приятное?
Мне... любопытно.
Я сглатываю накопившуюся слюну и приподнимаю плечи, когда по позвоночнику пробегает табун мурашек. Выточенное, прекрасное лицо источает безопасность. Флойд фактически запихивает в меня умиротворение, как бы заявляя, что все пройдёт хорошо. Не давит звучными обещаниями, но не удерживается от безмолвных. Тогда рот, наконец, лепечет скомканное:
— Да.
Я ожидаю, что, как только буквы дойдут до получателя, Флойд станет резким. Однако он... так же заботливо и неторопливо мостит губы на моей щеке. Убаюкивает снова и снова неброскими касаниями. Гладит бедра, нежит губами, отчего выдыхаю. То, к чему мы идем, действительно не страшно. Мне прекрасно уже сейчас, вопреки тому, что нового не происходит.
— Ты очень красивая кошечка, — шепчет обволакивающую нежность, размазывает целебные слоги по моим ранам, — И все, чего я хочу — дать тебе об этом знать. Заставить тебя чувствовать себя замечательно.
Я ловлю его буквы в звенящей потребности и стеснительно прослеживаю глазами маршрут пухлых губ — он ведет их к виску, словно пытаясь уделить внимание каждому встреченному дюйму кожи. Шоколадные локоны бьют прохладной по горящим от смущения участкам, когда Флойд пристраивается к мочке уха, чтобы.... вобрать ее в рот и слабо укусить.
Из меня моментально сочится сдавленный звук шока с блаженством, в то время как пальцы крепче ухватываются за сильные плечи.
Это... что это было?
Я не успела понять. Вспышка удовольствия выстрелила по сенсорам чувств без предупреждения. Флойд мельком осматривает мое лицо и секундно скрипит челюстью, но затем возвращает губы к уху, обдает жаром хриплых речей:
— Убеждал себя в бассейне, что не должен быть поспешным. Мне стыдно. Но держать от тебя свой рот так далеко целых два месяца, Френсис... поверь, я был порядочным столько, сколько мог, а сейчас это просто невыносимо, — он повторяет движение губ и зубов, вынуждая меня поперхнуться собственными ощущениями, задрожать.
Грудь парня вздымается чуть чаще по вине получаемого отклика. Все это не пошло, нет ни малейшего гнета, но искры пестрят ярче обычного, а воздух набрал густоту. Он все же отрывает одну руку с бедра и ведет ее к спине. Гладит поверх футболки, успокаивает, словно ощущая, как громко гудит мое естество. Его ресницы трепещут, пока веки не опускаются с тяжестью, покорным смирением, и я слышу еще одну россыпь щемящих признаний:
— Порой кажется, что я был с тобой и в других жизнях. Потому чувствовал себя плохо до нашей встречи в этой. Тебя не хватало.
Я поворачиваю голову, дабы оббежать красивое лицо нуждающимися глазами и удостовериться в реальности сказанного. Флойд не смотрит. Считает, что и без того превысил шкалу откровений. Вкатывает непослушные губы в рот, прикладывает лоб к моему плечу, а следом тихо добавляет:
— Ты же понимаешь, что я тебя не раню касаниями? Все, что делаю — для твоего удовольствия. И ты можешь остановить меня в любой...
— Я не хочу тебя останавливать, — перебиваю абсолютно чутко, и только тогда он обращает проницательный взгляд к моим глазам, чем просит подтвердить, заявить снова, и не получает колебаний, — Честно. Я тебе верю, Флойд.
Его рот сразу накрывает мой: признательно, чувственно. Наши языки пересекаются на миг, я купаюсь в приятном волнении, но уже через мгновение издаю полухныканье, ведь поцелуй мужчины внезапно сходит к... шее. Это не описать ничем, я просто не знала, что удовольствие может быть таким. Крепкая рука тут же обвивает мою талию, впитывая тряску с блаженством, а губы работают внимательнее, покрывают пространство непомерной нежностью. Мои мурашки порождают его мурашки, моя дрожь побуждает его дрожь — в этом суть. Флойд практически пьянеет за считанные секунды, плавится под робкими звуками, которые застилают дом. Он терзает кожу без применения грубости, что неадекватно: контакт интенсивно плавный, но я готова заплакать от того, как это преданно и поглощенно. Из него выплескивается потерянное придыхание, словно происходящее намного прекраснее, чем парень предполагал. Этот шепот, переполненный задушенными эмоциями, не покинет нас уже никогда.
— Пожалуйста, не надо пытаться быть тихой, — просит сбивчивым голосом, целует в губы, а я целую в ответ, опять и опять, глубже, — Френсис... Господи, кошечка...
Я обхватываю его лицо и не отпускаю любимый рот, потому что в данный момент это единственное, что является значимым. Тело мелко знобит, превращается в натянутое и слабое одновременно — особенно, когда Флойд двигает мои бедра по своим и оборванно скулит в поцелуй. Это лучшее, что мне доводилось слышать.
Нутру требуется больше, еще, хотя бы разок — потому набираюсь храбрости и боязно оттягиваю губы, мигом мостя их к шее мужчины. Воспроизвожу его же маневры, чуть кусаю...
Он застонал.
Безудержно, побежденно и шумно.
Жилистые руки кидаются в пущую судорожность, а хаотичный взгляд мечется в ошеломлении, пока длинные пальцы цепляют подбородок в некой мольбе. Я пересекаюсь с горящими глазами, считая, что все-таки справилась плохо. Но Флойд подает голову ниже, чтобы обхватить зубами мой сосок через серую ткань, беспощадно выбить на волю плаксивое хныканье, не прикрытое контролем. Я опускаю лицо, наблюдая за тем, как губы залечивают приятное жжение — это выглядит запретно идеально, что будоражит хлеще прежнего. Горячие выдохи ошпаривают слегка мокрую область между новыми покусываниями, туманящими рассудок. Я кунаюсь в беспорядок, а Флойд не останавливается — ведет руку с боковой стороны бедра к верхней, чтобы медленно перейти к внутренней и начать поглаживать кожу осторожным пальцем, недалеко от белья...
Я... я... меня вот-вот разорвет от величины стучащего в животе напряжения.
Центр нелепо трется об плед, бездумно. Я не знаю, чем это поможет. Туловище действует само по себе, старается получить неведомое облегчение, отчего Флойд стонет снова, громче и отчаяннее, попутно пристраивая рот к шее, вынимая из меня схожую звучность. Ладонь кладется на грудь, которую только что прилюбили — он мягко сжимает и обводит сосок подушечкой... Данный опыт обречен окончиться похоронами. Меня уже нет.
Я часто глотаю и все еще прикладываю усилия, чтобы не скулить громко, однако реальность не предоставляет поблажек. Касания мужчины везде. Он сам повсюду. Никого, кроме него, нет.
— Чувствуешь себя безопасно? — с трудом вяжет слоги, будто ему приносит страдание каждый шорох моего низа, — Когда я трогаю тебя здесь... — губы прекращают ласкать шею, а рука грудь, он сосредоточивает меня на движении пальца, который кружит в пяти сантиметрах от греха, — Тебе хорошо?
Я глупо киваю и запинаюсь в разбитом скулящем ответе:
— Да, очень, очень...
Реакция успокаивает Флойда. Он громоздко выдыхает и возвращается губами к щекам. Вновь дотрагивается груди, сжимает сосок, наслаждается или убивается податливым писком. Следом ведет ладонь к животу, тормозит у резинки белья, не прибегая к снятию футболки.
— Что ты ощущаешь здесь? — трудно сглатывает, размазано хрипит, — Как это ощущается, Френсис? Расскажи мне.
Он серьезно? Я и в повседневности-то не умею общаться, а сейчас кончилась подавно. Мой протест заметен довольно ярко: расколото смотрю в уверенные глаза, фактически умоляя не требовать пояснений. Но Флойд требует, пусть и деликатно. Молчит, не целует, пока не выкачу развернутое толкование. Это издевательство!
— Наслаждение и боль, — стыдливо шепчу, мучаясь от того, что поглаживания не стихают, — Будто... я не знаю... будто я хочу чего-то большего. Унять давление, которого чрезмерно много... — он вот-вот застонет, хотя причины нет, — Оно уймется, если мы прекратим быть так близко — постепенно спадет. Но я не хочу пока прекращать...
— Я могу помочь тебе справиться с этим, — негромко перебивает около рта, — Решить возникшую проблему, при этом не переставая касаться, сделать такой прекрасной девочке еще приятнее, — он смачивает нижнюю губу и хрупко добавляет, — Просто позволь все исправить, моя хорошая.
Так... ладно... я смекаю. Ой-ей...
Осталось мало мест, которых он не дотронулся. И, очевидно, при контакте с пяткой магического облегчения не произойдет. Значит... это интимнее. Я не такая идиотка. Что-то да понимаю...
Подобным образом меня видели лишь родители. Но они никогда не дарили таких удивительных впечатлений. Разрушали и кромсали ужасом, чего с Флойдом не сыщешь. Он явно говорит не про секс, ведь от секса приятного не получишь, поэтому особого волнения или сопоставления нет. Я стеснительно вешаю нос и заикаюсь в уточнениях:
— А... чем ты будешь... исправлять?...
— Поцелуями, — ошарашивает нежным тоном без заминок, чуть дразнит, — Ничего, кроме губ и языка, которые тебе так нравятся.
Что он несет?...
Получается, белье не снимется — не целуют то, что под ним. Тогда куда он собирается рот пристроить? И как это поможет? Я загорюсь и накручусь сильнее. Однозначно не успокоюсь. Спятивший... не ведает, как устроен женский организм, вот и твердит ересь. Не существует иных выходов, кроме как разойтись по разным концам комнаты, отвлечься — почему не уяснил за время развлечений с прошлыми девушками?
Тем не менее расставаться не желаю... пусть целует и сводит с ума дальше. Все лучше тоски.
— Хорошо, — искренне бормочу, — Хорошо, да, я не против.
Брови Флойда опускаются вровень ресницам. Рассчитывал на отказ, а, получив согласие, испытывает благодарность и составляет грамотный план. Ему ценно мое позволение, я улавливаю. Это добавляет уверенности: не рискнет растоптать безусловное доверие, не подведет. Наверное, даже секс с ним не был бы полностью травмирующим. Мужчина бы утешал поцелуями в шею, отвлекал от режущего кошмара — ради него потерпела бы, сколько угодно. Когда-то попросит... морально не подготовлюсь, однако смятение не покажу.
Он убирает руку с живота и аккуратно берет мой подбородок двумя пальцами, чтобы притянуть и чмокнуть в губы. Осознает ли парень, что я ни единую душу не вижу такой невероятной, как его? Что добровольно не поцелуюсь с кем-то чужим? Мне всегда нужен исключительно Флойд: если и встречу кого-то, кто будет открыто о себе делиться, все равно родного ни за что не променяю. На то он и любимый.
— Я посажу тебя на диван, — мягко инструктирует, согласовывает положение, — Придется слезть, кошечка.
Отлично. Он выдвигает идею о воздушных поцелуях. В целом... да, это разрядит обстановку. Неплохо придумано. Я киваю и поддаюсь вспомогательному прикосновению, перемещая зад на черную обивку. Поправляю низы футболки, привожу себя в порядок и... застываю.
Потому что Флойд опускается на колени.
Прямо на пол.
Перед моими сведенными ногами.
Замечает вылупленные глаза и глухо посмеивается. Подмигивает. Я сейчас заматерюсь от ступора, клянусь.
Мы... мы чего такое творим? Я всего на свете ожидала, но не мужчину, который себя поставит в позицию ниже... для девушки.
Сралля Дик, знаешь... ты действительно никогда не заслуживал быть со мной, если в мире существует Флойд Маккастер.
— Мне нравится смущать тебя такими вещами, — почти мурлычет он, поистине любуясь омертвевшим лицом, — Ты не представляешь, насколько очаровательно выглядишь.
Я, черт возьми, похожа на сгоревшую в духовке курицу, ты шутишь?
Он еще и без футболки. До сих пор не прикрылся. Мышцами натренированными светит, прессом идеальным. Зачесывает волосы назад и мельком облизывает нижнюю губу в каком-то предвкушении... извините, я повторюсь: чем мы тут занимаемся?... У меня не получается сдержаться.
— Флойд... ты в порядке?...
Парень вздымает бровь, кидая на меня заторможенный взгляд, и спокойно отвечает:
— Я прекрасно. Почему ты спрашиваешь?
Ему же обязательно быть таким непринужденным, пока я ем собственное сердце где-то в горле.
— Ну... ты стоишь передо мной... вот так... — пытаюсь отрезвить, дать знать, что все обязано протекать наоборот.
Но Флойд не меняется в эмоциях и... мостит поцелуй на моем колене перед тем, как аккуратно положить руки на бедра, погладить с утешением — данного контакта хватает для слабой дрожи.
— Конечно, и собираюсь множество раз позже, если тебе понравится, — беспристрастно кивает, а потом перепроверяет, — Ты разрешишь доказать, что я достаточно хорош в этом?
В чем «в этом»? Мне кто-нибудь расскажет? Я скоро с ума с ним сойду. Он доводит до слета катушек.
— Мгм, — удается вымолвить, задыхаясь, — Ты поцелуешь... там, где трогал пальцем?
Вы бы видели его блеск в зрачках и безвредную ухмылку. Ничем не описать. В животе вновь перекручиваются узлы — Флойд умелый манипулятор.
— Для начала, — вносит ясность и путает, совместно, — Но ты должна расслабиться по возможности, не думать о глупостях. Просто наслаждайся, я весь твой на ближайшие двадцать минут... — озорство снова посещает соблазнительное лицо, — Или час, если попросишь повторить.
Поменяйте ему партнершу, молю. На ту, которая не будет недоразвитой. Я не подхожу для подобных утех. В этих вещах должна играть страсть, судя по правилам города, но я абсолютно бездарна, потому все сводится к обилию обсуждений. Однако... как иначе? Мне не превратить себя в бесстрашную Френсис.
Так или иначе, интерес не исчез. Любопытный нос сопровождает меня всю жизнь, порой побеждает голос разума. Я не боюсь задумки Флойда. Лишь... не соображаю. И все же вбираю в легкие кислород, дабы рискнуть. Молчаливо дергаю подбородком, после чего мужчина приподнимается. Легко целует в губы, касается щеки... шепчет, создавая любовный зрительный контакт.
— Не обижу. Помнишь? — он дожидается робкого «помню» и чутко кивает с хриплым поощрением, — Умница. Теперь ложись, я очень хочу о тебе позаботиться.
Руки направляют тело без давления, способствуя правильному положению. Плечи прикладываются к спинке дивана. Адаптироваться не успеваю: его зубы моментально находят сосок, а ладонь принимается бродить по талии. Это вызывает пронзительное похныкивание: я сжимаю челюсть и впиваюсь ногтями в обивку, пыхтя, как бестолковое существо. Каким-то чудом, словно на поводу, колени расставляются — дабы не мешать, впустить поближе, ничем не сдерживать. И Флойд не теряет шанса: спускает голову, обхватывает бедра руками, разводя их чуть шире, дабы... примкнуть губами к внутренней стороне ног. Он вытягивает из меня пронзительный скулеж, закупоренный звук неразберихи, неверия. Больше не шутит и не пытается быть наглым: переходит к действию, концентрируясь на тотальном внимании. Я распадусь. Уже распалась.
Поцелуи прочерчивают дорожку: выше и выше, пока не натыкаются на футболку. Флойд переводит на меня тяжелый взгляд, от которого бросает в агонию. Мигом заикаюсь, бессознательно:
— Да, можно...
Я не понимаю, на что соглашаюсь, однако плевать, это слишком потрясающе, чтобы отказываться.
Он сразу закатывает низ ткани: нерасторопно, чтобы привыкла. Не спорю и внимаю поцелуй у резинки белья — оно теперь не прикрыто, белый шелк выставлен на показ, и для мужчины это, кажется, настоящий рай. Меня лихорадит от пьянящей картины губ на коже, зажмуренных до боли век, словно ему невообразимо сложно и замечательно — он не определился. Флойд покусывает и затягивает, окунает в тремор. Пальцы ползут к ткани, без напора цепляют ее по бокам... Я утрачиваю дыхание. Он поднимает лицо. Оценивает эмоции и пленительно произносит:
— Мне нужно снять это, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты не пожалеешь, Френсис. Поверь мне. Очень прошу. Смущать не буду.
Я не объясню, почему вдруг чувствую острую потребность в этом. Стыд ударяет под дых. Однако парень запустил в кровь раствор жгучей нехватки. Ему невозможно сказать «нет», либо ты потеряешь саму себя. Тот самый болезненный жгут умоляет подчиниться.
— Сними... — шатко отстукиваю.
Это все, чего он ждал. Пальцы без заминок тянут резинку вниз по ногам, откладывая белье на пол, вынуждая подавиться тряской. Флойд исполняет клятву: не смущает, не разглядывает, сцеплен заверяющими глазами с моими боязливыми. Не проходит и мгновения, как ладони скоординированно закидывают мои конечности на горячие плечи, а рот внезапно прижимается к пылающей плоти с глубинным стоном, язык выскакивает и обводит что-то пульсирующее... Это конец.
— Флойд! Флойд, Флойд! — выплакиваю на весь дом, впервые звучу так шумно и четко, отчего он побежденно гудит в горле, рьяно кидаясь в запоминание моих эмоций, но я не могу себя винить, его губы посасывают нервы, ласки не угасают, — Флойд, умоляю, Флойд, еще, пожалуйста!
Я не знала, что имею такой голос. Он был тихим двадцать лет, а это... это невменяемо. Но стоны и хныканья не успокаиваются, потому что мужчина поддерживает темп теплого языка. Флойд подстраивается под реакцию, дотошно следит за тем, чтобы доставлять максимальное блаженство и отмечает, как бьются мои ладони, как ногти скребут диван. Исправляет. Уверенно берет мою руку в свою и крепко сплетает наши пальцы, а вторую руку помещает в свои волосы. Просит или командует держать ее там, сжимать локоны, тянуть. Я не выношу, сознание потеряю. Как все это называется?
Он хрипит в меня, поражая вибрацией, и ведет свободную ладонь под футболку, чтобы сжать грудь. Рот отрывается лишь на миг с целью произнести уничтожено низким тембром:
— Такая сладкая девочка, которая, как оказалось, так сладко мяукает. Я без этого жить теперь не смогу.
Соответствовать его развязным словам — невыполнимая миссия. Я неловкая и бесполезная, но мне бы хотелось дать ему знать, как потрясающе слышать подобное. А пока все, что получается — заливаться отчаянными стонам, прослеживая греховные действия вернувшихся губ.
Раньше я молилась камню, а сейчас молюсь на язык Флойда. Не правда ли интересный расклад?
Он не позволяет размышлять о стеснении. Наращивает интенсивность, прибавляет давление и ведет к чему-то, что известно только ему самому. Мои брови изламываются в удовольствии, звуки котенка матыляются в сгорающем пространстве. Я все же добираюсь до пика бреда, когда чуть потягиваю шелковистые пряди. Из Флойда вырывается гортанный стон поощрения, который загибает пальцы моих ног.
Это... это меня погубит. Почему пропасть в животе набирает степень тяжести, а колени трясутся чаще?
Я чувствую уйму влаги — не по вине его рта, но по вине его махинаций. Это фактически стекает с меня и вот-вот начнет капать на диван, если уже не капает, что, видимо, более чем устраивает парня, потому что он не способен насытиться. Пробует и смакует обилие вкуса, словно какую-то конфету. Его рука отрывается от груди, а вторая сжимает пальцы, когда предплечье ложится на низ живота и резко сдвигает центр ближе к поцелуям — я не могу ерзать, теперь он удерживает бедра и отпускать не планирует.
Кожа пылает, бешеная пульсация бьет в то место, над которым мужчина так усердно трудится, и я попросту перестаю ощущать свое сердце, вопреки тому, что пульс громыхает в конечностях. Флойд высасывает из меня душу, все живое приливает к месту бездумных касаний, пуская ток и отголоски необъятной любви. Меня будто придавили массивным грузом, вот-вот случится катастрофа — что-то мощное припирает тело к стене, и я боюсь надвигающегося вихря.
— Флойд.... Флойд, подожди... — панически хнычу и пытаюсь отодвинуть его настырные ласки, — Это... это... Флойд!
Он резко убирает рот, но тут же заменяет язык большим пальцем, выводя быстрые круги. Его губы блестят, глаза затянуты пеленой страсти, а слова выходят густыми.
— Все правильно, это то, что к чему я и веду, отпусти, расслабься, так и должно быть, — поясняет и судорожно глотает, не может налюбоваться, я сталкиваюсь с ним уязвимым взглядом, задыхаясь, скуля, борясь, — Сделай это не для меня, Френсис. Сделай это для себя. Будь смелой кошечкой, разреши своему телу чувствовать то, чего оно заслуживает.
Он уговаривает, как будто сумеет поймать, когда упаду, и получает ряд истошных стонов, попутно присасываясь ко мне вновь. Сжимает переплетенную с ним руку, подбадривает похвальным зрительным контактом, убеждает поглаживанием. Глаза слезятся от величины перенапряжения, а колени одолевают конвульсии. Мой живот скручивается и велит сдаться, Флойд перекрывает пути к отступлению, я не в силах сдержаться...
И это случается: звуки затихают на секунду, челюсть отвисает, естество содрогается, спазмы закупоривают мышцы... А следом раздается жалкий крик его имени, и меня сражает волной. Все сенсоры чувств взрываются, высвобождение рвется наружу, веки жмурятся. Я вижу лишь вспышки, проживаю внетелесный опыт и разваливаюсь в несвязных мольбах, пока его язык щелкает по мне в знающем темпе. До ушей доносятся мужские стоны — реальность размазана ими и всепоглощающим тремором, который превращает ноги в вату, а руки в камень. Я даже не понимаю, что притягиваю лицо Флойда ближе, за волосы, пытаясь пройти через разрядку до конца. Моя спина изгибается. Бедра подаются вплотную — они бьются об его удивительный рот самостоятельно, забывая про последние рамки приличий.
Я... я не знаю, что произошло. Как он провернул... такое?...
Туловище медленно оседает на обивку, но тряска не исчезает. Ресницы неподъемные, в ушах звенит блаженная тишина, а та накрученность внизу живота наконец иссякла. Все затихает, ставится на паузу, будто Земля прекратила вращаться. Я не могу вернуться к жизни, меня опустошили и умертвили.
Ему не нужно было двадцать минут. Хватило пяти. Организм не продержался бы дольше ни на секунду. И я до сих пор не вникаю... Как все это называется? Почему оно ощущалось настолько прекрасно?
Не определю, как долго я лежу вот так бессознательно, однако, когда открываю глаза, вижу, как Флойд выводит последние утешающие круги языком, совсем плавные и невесомые, прежде чем переключиться на внутреннюю сторону бедер — легонько целует кожу в акте похвалы. Он смотрит на мое отупевшее лицо и вырисовывает мирную улыбку, очевидно, гордясь сотворенным чудом. Нежно снимает мои отказавшие ноги и... вытирает губы подушечкой пальца, чтобы слизать влагу, нахально подмигнуть, вновь показать, как сильно ему понравилось то, что было.
Черт возьми...
Однако меня осеняет по щелчку.
Все ведь не просто так.
Я не имею права расслабиться.
— Что мне сделать для тебя? — нервно бормочу и стараюсь опереться на слабые ладони, собрать себя для дальнейшего, мне нужно отплатить, дать ему что-то, я не готова увидеть член, но я понимаю, что это необходимо, я все понимаю, я знаю, было хорошо, впервые хорошо, теперь нужно помучиться, обо мне позаботились, теперь возьмут свое в тройном объеме, — Я сейчас, конечно, ты...
— Ничего, — хмурится Флойд, мгновенно меняясь в эмоциях, — Эй, ничего, слышишь? Иди сюда.
Он одергивает футболку, прикрывает наготу и осторожно тянет к себе в руки. Стаскивает на пол, чтобы прижать мой лоб к своему плечу, погладить по волосам. Но так не бывает. Так не должно быть. Что тогда делал отец? Что со мной делали последние два года? Это было неправильным обращением? Я догадывалась, но не принимала. Для чего-то же меня учили, для чего-то же вынуждали страдать. Это буквально обрушивается на мой неподготовленный к истине затылок.
— Флойд, я могу быть хорошей, просто скажи, как именно мне встать, что будет для тебя приемлемым...
— Френсис, мне ничего не нужно, — ловкие пальцы мягко тянут подбородок, чистые глаза создают зрительный контакт, куда вкладывается обещание, — Мы занимались тобой, и в ответ я не возьму чего-то. Просто хотел сделать чудесной девочке приятно. Вот и все, моя милая.
Я закусываю внутреннюю сторону щеки до железного привкуса и сжимаюсь, ведь в горле неожиданно появляется... громоздкий ком. Дышать сложнее. Он серьезно не потребует. Я не обязана. Я и не была никому обязана, но меня уверяли в обратном. Они талдычили про то, что я вещь для мужского пользования, и это было ложью. Флойд не будет пользоваться. Он и не собирался. Я могу испытывать удовольствие, если меня видят обнаженной. Боль — не норма. Он не ранит, меня никто теперь не ранит, мне не будет плохо, мне не должно было быть плохо, меня просто насиловали...
— Я и не планировал чего-то дальше, кроме как накормить тебя вкусным... — успевает прошептать в мое застывшее выражение, и это служит финальным аккордом, от которого накрывает скулящий плач, почти истеричный.
Я вцепляюсь в его шею с подавляющим изнеможением, разражаясь хлесткими слезами, шмыгая в горе. И Флойд обнимает крепко. Окутывает предплечьями, выдыхает рвано и встает, держа на весу, чтобы положить нас на диван, бок о бок друг к другу. Прижимает мою колотящуюся фигуру к груди, склоняет губы к виску, молчаливо позволяет выпустить кошмар на волю. Он понимает. Ему тоже больно.
Словно весь протест и страдание, которое я не смела выразить раньше, в секте, пробивается в эту минуту. Во всю мощь легких — и за это тоже не накажут. Я хватаюсь за его кожу и хочу бить торс кулаками, потому что Флойд слишком хороший, потому что со мной поступали несправедливо, потому что он дал это понять, потому что я его люблю, потому что внутренности сжигаются заживо.
Пухлые губы спокойно целуют мокрую щеку, а руки обвивают так, будто никому не позволят навредить. Я выговариваю на надрывных всхлипах:
— Папа принуждал меня... постоянно... Флойд, он... я была такой грязной, он делал меня такой грязной, Флойд... и мама, мама не давала уйти... Флойд, они... Флойд... я думала, что это нормально... я не могу, черт, не могу, я не могу, не могу, Флойд!
Я вздымаю руку, чтобы схватиться за голову, закрыть уши, спрятаться, но мужчина перехватывает ладонь. Нежно целует побелевшие костяшки, а затем приземляет губы в макушку. Он самый лучший.
— Ты никогда не была грязной, ты светлая кошечка, хорошая, маленькая, нежная девочка, — неровно шепчет, принимаясь убаюкивать покачиваниями, — Они поступали мерзко. Больше никто так жестоко тебя не коснется. Мне очень жаль, Френсис. Очень.
Я содрогаюсь опять и опять, то ли ломаясь, то ли обретая крылья. Реву, но с ошеломлением осознаю, что не стремлюсь являться тихой. Кислота в груди щиплет мясо и, вместе с тем, ноги просятся плясать — абсурд. Мне не разрешали танцевать. А я, оказывается, могу того желать. И прыгать не разрешали. И смеяться. И ныть. И улыбаться. Грёбаные Тишианцы. Отвратительные. Я их ненавижу.
Обнимаю сильную шею, притираюсь вплотную и роняю нос к мужской щеке. Прошу сохраниться там навечно. Слезы льются без перебоя. Он не собирается их предотвращать: дает выплакаться, перебирает волосы, изредка целует в лоб. Не осуждает. Безусловно принимает и поддерживает. Я не знала, что умею так любить. Мне хочется залезть в его грудь, хотя даже этого будет мало. Все в нем, от внутреннего до внешнего — каждая частичка бесценна сердцу. Пожалуйста, пусть он никогда от нас не устанет.
Мы пребываем в данной позе еще минут пятнадцать, пока шмыганья не превращаются в поникшие вздохи. Он медленно отводит голову назад и заправляет мои светлые локоны за уши. Оглядывает с теплом, будто я бесконечно красивая, что глупость — зареванная кожа явно опухла. Однако Флойд считает по-своему. Пристраивает губы к носу и к уголкам рта, где неловко бормочет:
— Не уверен, нормально ли это... Но я хочу с тобой танцевать.
Я думала о плясках буквально только что, пока выла, вы серьезно скажете, что наши души не родственные?
— Развеселить тебя. И быть близко, — как-то оправдывается, пусть и спокойным тоном.
Флойд чувствует себя абсолютно уверенно в ласках, а в подобном... шатается. Мне кажется, что такая разновидность сближения для него куда интимнее, нежели ублажения ртом.
— Под какую песню? — непрямо соглашаюсь, — Я мало слышала... по радио в твоей машине.
Он мешкает пару секунд, а потом вкатывает губы в рот и переносит вес тела в сидячее положение. Тянется к телефону, который был брошен на другой конец дивана. На улице уже вечер, солнце село, но света из электронных источников много. Это создает уют, глухие желтые оттенки красиво играются с мебелью и отражающими поверхностями. Я стараюсь запечатлеть в памяти каждую мелочь этого дня.
— Слушаю разное, — глухо поясняет, пока палец скользит по разбитому экрану, — Классическую музыку, оперы, что-то старое — мне нравится благородное звучание. Но в ночных клубах, например, предпочитаю «The Weeknd», «6lack», «Post Malone»... это неважно, — он осекает сам себя, нервозно играясь с нижней губой, — С тобой у меня ассоциируются французские песни, хотя раньше их не особо любил. «Est-ce Que Tu M'aimes» и «Ma Meilleure Ennemie» — постоянно включаю, когда бегаю по утрам, после того, как мы съехались.
Я уставляюсь на него в исступлении. Перепонки внимают совершенную иностранную речь, и от этого в животе, черт возьми, снова образовывается уже знакомый винт.
— Ты говоришь на французском?
Флойд незамысловато кивает, словно это обыкновенная вещь.
— Ну, да. Некоторые из моих партнеров живут во Франции. Проявляю этикет. Несложно было выучить, — он тыкает по дисплею снова, отчего раздается звук включения колонок под телевизором.
Следом встает на ноги, чтобы... заложить одну руку за спину, а вторую протянуть мне в джентльменском жесте. По комнате расстилаются красивые ноты, и брови парня вздымаются, как бы поторапливая. Я смущенно вкладываю ладонь, а Флойд заставляет пискнуть — уверенно подхватывает и несет от дивана, где начинает кружить с веселым смехом. Я теряюсь, хлопая ресницами — меня ставят на ноги, вертят и притягивают за талию, покачивают умело... Пытаются раскрепостить.
Он подпевает с мелодичной хрипотцой, когда мягко подталкивает к энергичным движениям. Глаза в глаза:
— J'étais prêt à graver ton image (я был готов написать твоё имя) à l'encre noire sous mes paupières (черными чернилами под веками). Afin de te voir même dans un sommeil éternel (чтобы видеть тебя даже в вечном сне).
Ступни переступают по полу в полном обороте, подстраиваясь под намеки, пока Флойд придерживает меня за руку и счастливо улыбается. Он снова обвивает талию, но на этот раз целует, хотя танцевать мы не прекращаем — я наполняюсь смелостью, о которой просят обходительные губы, и хихикаю, когда освобождаюсь от оков.
Первая песня пробная, но на второй мы прыгаем друг напротив друга, отдаемся такту всецело. Совершенно беспечно, подобно детям. Отдаляемся на сантиметров десять, дергаем локтями, и не ощущаем ни капли стеснения, будто все барьеры снеслись торнадо.
И он не устает тихо вторить некоторым строчкам, с акцентом говоря в мой рот те загадки, которые наверняка не разъяснит. Томно общается песнями, отныне принадлежащими нам. Утягивает в пьяные поцелуи, удерживает за подбородок и наслаждается. Мы наслаждаемся.
— Pourquoi ton prénom me blesse (почему мне больно слышать твоё имя), quand il se cache juste là dans l'espace? (когда оно прячется где-то поблизости?). C'est quelle émotion, la haine ou la douceur, quand j'entends ton prénom?(когда я слышу твоё имя, что я испытываю — ненависть или радость?).