Глава 23
Френсис
— Чей это дом? — говорю я распухшими от поцелуев губами, вертя головой.
Местность уединенная и красивая: мы заехали на пригорок, оставив все частные постройки позади. Высокое двухэтажное здание лаконично. Темно-коричневое, со странной прямой крышей, огромными зашторенными окнами и встроенными уличными светильниками. На земле выложены серые панели, а к двери ведет широкая каменная лестница высотой в три ступени. Крайне... современно. Будто я попала в место, которому не соответствую. Тут должны ходить дамы на каблуках, в элегантных платьях — как та особа у подъезда. Мой простенький вид не вписывается в этот стиль.
— Знакомый знакомого, — незамысловато отвечает Флойд и тянет руку за спину, чтобы сплести наши пальцы, повести за собой, ведь я застыла, — Он уехал в путешествие и попросил вытирать с мебели пыль. Дал ключи. Иногда заезжаю.
— Я могу прибраться за тебя, — тут же предлагаю, наблюдая за тем, как он открывает массивную дверь.
Мне действительно нетрудно. Тем более, парень уже работал сегодня: мыл полы в шахматном клубе. Ему не помешает отдых. Не хочу быть полезной ограниченно, если знаю, что способна стараться больше и лучше.
Последний месяц я не узнаю свою жизнь, и, возможно, орудовать тряпкой — единственное, что у меня осталось от того смиренного бытия в общине. Не то чтобы душа желала сохранить вызубренный распорядок — нет, от тех правил теперь тошно. Но, как бы абсурдно ни звучало, хозяйственность помогает поддерживать баланс в текущей неразберихе. Флойд нередко лишает этого. Вызывает каких-то женщин для мытья полов, наотрез отказываясь лицезреть, как подобным, прямая цитата, «занимаются кошечки». Я выгляжу глупо в такие моменты: стесняюсь сидеть сложа руки, пока девушки трудятся. Ежусь и мнусь. Однажды подкралась, шепотом предложила помощь. Получила ошарашенную реакцию... Флойд заметил, а потому утягивает меня в парк примерно на час, пока дамы не закончат. Он с трудом терпит готовку и базовые манипуляции для чистоты квартиры, а о генеральной уборке речи идти не может.
— Нет, — просто отзывается мужчина, когда впускает нас внутрь и тыкает по странной панели на стене, которая магическим образом врубает в доме свет, — Милый котенок идет плавать.
Он запланировал погубить меня нежностью.
Я прикусываю губу, оказываясь в огромном холле с высоченным потолком теплого оттенка. Это... ого. В городе мания к большущим диванам, не иначе, потому что у Флойда в квартире эта мебель тоже громадная. Справа, на коричневом выступе с панелями, что источают единой линией неоновый желтый свет, расположен вытянутый, широкий предмет интерьера черного цвета. К спинке примыкают пышные гладкие подушки. Спереди стоит столик из тонкого темного дерева. Над этой зоной висит чудаковатая люстра, тоже минималистная. Дальше, за стеклянной стеной, обеденная зона...
Я вздрагиваю, когда сильные предплечья в выступающих венах обвивают меня сзади и скрепляются на животе. Не испугалась. Просто... так на Флойда реагирует тело — он создает приятное волнение, при этом умудряюсь дарить и покой. Без понятия, каким образом. Может, суть в его парфюме — дерзкие ноты проникают в самое сердце, ежедневно дурманят.
— Ты разглядываешь, потому что тебе нравится, или из интереса? — хрипит на ухо, склонив голову и приложив щеку к щеке.
Флойд... что ты творишь? Почему от такого элементарного вопроса, сказанного слишком интимно, внизу живота образовывается плотное натяжение из жгутов?
Я прикусываю губу и прижимаю затылок к твердой груди, когда задираю взгляд к глубоким глазам. Вне сомнений стала пунцовой. Лицо горит, а он смотрит — цепко и чутко. В подобные мгновения даже поцелуев кажется мало... словно требуется нечто проникновеннее. Не объясню словами, ведь у меня с ними пока плохо.
— Я... я сюда не вписываюсь, — неловко шепчу, — Едва ли подхожу твоей квартире, а тут...
— Нашей квартире, — перебивает чуть хмуро, — И не надо думать дурость. Никогда себя не принижай.
Я не знаю, что он имеет в виду и понимает ли серьезность озвученных слов. Будет ли это также моей квартирой в том числе, если мы расстанемся? Данный вопрос по меньшей мере беспокоит, а по большей заставляет бояться.
В общине нельзя было разъединяться, за исключением случаев, когда женщина ведет себя слишком плохо — ее вешали в сарае, что является единственным основанием для развода супругов. Ну, потому что жены больше нет. Такое случалось всего два раза на моей памяти, так что я не боялась схожей участи — нас предупреждали, что всего-навсего нельзя кричать и протестовать во что бы то ни стало, быть прилежными. Однако, как мы видим, я могу быть непослушной, когда кого-то люблю.
Я не спрошу у Флойда, как он поступит со мной при разрыве, потому что, на самом-то деле, не хочу знать ответ. Пока довольствуюсь тактикой «живи одним днем» — не из-за глупости, а из-за того, что каждые сутки происходят новые открытия, и я не уверена, справлюсь ли с дополнительной информацией.
А Флойд, тем временем, смотрит на диван. Затем на меня. И снова на диван. Плавно скользит томным взгляд туда и обратно, словно желает на руки подхватить и унести к мягкой обивке. Тем не менее отвергает затею, как-то изнеможенно зарываясь носом в моих волосах. Дом принадлежит другому владельцу. Некрасиво злоупотреблять гостеприимством, наглеть. Так что он обдает шею горячими словами:
— Посиди здесь минуту. Я скоро вернусь.
Тело погружается в холод, как только он отдаляется, чтобы зашагать по черной глянцевой лестнице на второй этаж. Я провожаю силуэт смущенными глазами, пока мужчина не скрывается из виду. Наверху есть некий «забор» из стекла, пространство ничем не сковано. На молочных стенах висят картины... их не много и не мало, вписываются в общую атмосферу. Изображения странные... везде почти одно и то же: утонченная темноволосая женщина с голубыми глазами. Иногда она сидит за роялем в пышном платье, иногда грустно смотрит в окно. Позы разные, да и сам образ тоже, но коллекционер будто старался отыскать что-то, что напоминает ему конкретного человека. Полагаю, владелец дома кого-то очень любил...
Чужая любовь быстро перестает увлекать, ведь появляется моя: Флойд спускается по ступеням в черных шортах. Без зазрения совести светит прессом из шести кубиков, накаченной грудью, широкими плечами, икрами ног, галочкой внизу торса... как ему удается быть таким, если мы плотно пообедали буквально полчаса назад, зашлифовав сытную пасту мороженным?
У меня наверняка живот вздулся уродливо, а ему хоть бы что. С каким дьяволом заключил сделку?
— Разве собственник не будет против, что ты носишь его гардероб? — шепчу или мычу, стыдливо тупясь в пол и почесывая висок.
Нужно сместить ракурс, либо упаду в обморок от представшей соблазнительности.
А он, наглец, отвечать не планирует: без предупреждения хватает меня на руки, отчего пищу. Звук лишь вызывает в мужчине добрый смех. Ему совсем не тяжело проносить меня через значительное расстояние, куда-то вглубь особняка, ориентируясь так, будто расхаживал здесь раз двести.
— Флойд... ты доведешь до потери сознания, — ворчу то, что на уме, и кусаю губы.
Не понимаю, как пристроить руки. Обычно-то он одет. А тут...
— Чем же? — игриво отзывается и тянет разъезжающуюся дверь, вынося нас на свежий воздух.
Я оборачиваюсь, чтобы увидеть такой же современный участок — под навесом стоят мягкие кресла, а на столе колба с какой-то трубкой. Территория ограждена высоким забором, на полу уложены плиты, но на этот раз, похоже, шершавые.
— Своей наготой, — тихо и накрученно поясняю, — Это... неприлично.
Я не сетую на него. Просто делюсь смущением, утыкая нос в футболку, что перекинута чего одно мужское плечо. Она пахнет им — это странно, ведь вещь серого цвета, взята из шкафов постороннего человека. На Флойде весь день была черная.
— Я никогда не называл себя приличным, милая кошечка, — нежно парирует, — Не хочу тратить жизнь на скуку.
Это поистине идеально его описывает.
Пожалуй, есть всего пара вещей, которые мне известны о Флойде. Первая — он обожает кофе. Вторая — он сам себе хозяин. Мы не сходимся в этом. Вернее выразиться — ему не подхожу я. Со мной тоскливо: мало общаюсь, тихо хожу, увлекательных бесед не затеваю. Как долго парень протянет? Сколько еще осталось до того момента, когда надоем? Он забудет меня через неделю, отдавшись чему-то более красочному. А я... я буду нуждаться в нем всегда. Знаю наперед.
Оттого и расстраиваюсь: он ставит меня на ноги, контакт с любимым телом рассеивается. Но не успеваю вздох проронить, как слышу:
— Переодевайся, я отвернусь.
Он протягивает футболку с плеча, и я поворачиваю голову вправо, наконец обращая внимание на прямоугольную выемку в полу, заполненную водой. Здесь больше сотни тысяч литров. Э... нам туда?
— Флойд, я правда не знаю, как не потонуть...
— Я буду тебя держать, — заверяет и хмурит брови в печали от намека на отказ, — Давай, жарко ведь. Обещаю: ты в полной безопасности.
Или, вероятно, парню обидно, что его гарантии в надежности подвергаются сомнениям. Конечно, Флойд меня не затолкнет на дно, но залезать во что-то настолько масштабное — сверхбезумство. Неужели люди реально добровольно помещаю себя туда, где захлебнуться легко? Я только недавно рискнула принять ванную и, откровенно, волновалась, не вылезет ли какой-нибудь червь из слива, чтобы утянуть меня за пятку в глубину.
Еще и эти пузырьки... Вы знали, что из геля образовывается целая толща пены? Я вот была шокирована...
Флойд отворачивается, не предоставляя выбора, благодаря чему сжимаю серую ткань и не смею мяться дольше. Отхожу к столику со стульями. Перепроверяю, точно ли парень не поглядывает. Убедившись, снимаю одежду, за исключением нижнего белья. Футболка смотрится на мне так же, как и мужские рубашки — свободно, чуть ниже бедра. Стягиваю носки, прячу их в кроссовки и отхожу от аккуратной стопочки вещей.
Плитка правда шершавая, как и предполагала — видимо, чтобы не поскользнуться. Она нагрета от предвечернего солнца, вровень коже мужчины — я мягко касаюсь горячей спины, безмолвно давая разрешение повернуться. До сих пор непривычно что-то разрешать, а не подчиняться чьей-то воле двадцать четыре на семь...
Он встает ко мне лицом и прикусывает губу, когда оглядывает «наряд». У Флойда точно разовьется искривление шеи. Ему бесконечно приходится опускать голову. Сто шестьдесят пять сантиметров против... ста девяноста? Около того, наверное. Мы немного разные, даже в комплекции. Будь я под ним, более тесно, чем при поцелуях, раздавил бы мигом. Но это в параллельной вселенной, естественно.
— Хорошо... — как-то смущенно произносит, отводя глаза в сторону, — Я спущусь первый, а ты сойдешь ко мне в руки. Договорились?
Я просто киваю, так как уже поздно сбегать. Хотя, мои ступни натренированы для босых гонок. Опыт имеется.
Он достает из кармана пачку сигарет с зажигалкой и идет ближе к бассейну, дабы оставить предметы в зоне досягаемости. А затем... прыгает!
Складывает руки в полете и ныряет головой вперед, пока я вылупляю глаза и зажимаю рот рукой от неожиданности. Он что... сумасшедший?! А если лоб разобьет?!
Прохладные брызги летят прямо на футболку и колени, вынудив вздрогнуть от смены температуры. Я готова ругаться, когда любимая голова пробивает воду, к счастью, показываясь целой и невредимой. Еще и довольный до смерти! Улыбается, мокрые волосы назад зачесывает пальцами, смеется от моего застывшего выражения. Он... ненормальный.
— Упс? — хихикает, подобно ребенку, — Как тебе экспресс-охлаждение?
Флойд!
— Нормально, — несвязно шепчу, лишь бы не показать рвущийся голос.
Он меня выкинет, если накричу. Нельзя шуметь на мужчину — это строгий запрет. Хамство. Отсутствие уважения. Я и без того своевольничаю бесконечно, а ведь раньше кричать ни на кого не хотелось... в голову не поступало подобное сумасбродство. Флойд будто... открывает во мне какие-то стороны, о существовании которых страшно было подумать. Неужели где-то там, внутри себя, я имею настоящий... характер? Стержень? Это плохо для женщины...
— Иди ко мне, — просит без смеха, гораздо мягче, и перемещается к бортику, — Пожалуйста. Без тебя здесь нет смысла, Френсис.
Я... Ох. Теперь претензии иссякли. Сердце покрывается трепетом. Как он умеет так ловко переворачивать мое настроение? Это талант.
Ступни тут же направляются навстречу, поддаются ему без промедлений. Он просто так нежно сказал те слова... я бы хотела, чтобы они подразумевали нечто большее, чем в них закладывалось, но не чувствую, что имею на это право. Потому сохраняю момент в памяти до крупиц, дабы прокручивать его по ночам. Во второй раз Флойд вряд ли случайно соберет такую же прекрасную комбинацию букв.
Я медленно опускаюсь на белый край, куда уходит избыток жидкости. Зад мигом намокает — трусы не высохнут быстро, а значит поеду обратно без них. Какой ужас.
Аккуратно свешиваю ноги в воду и хлопаю ресницами, пытаясь адаптироваться. Вода комфортная, не морозит. А большие ладони, которые робко кладутся на бедра, жарят с лихвой. В легких сгорает кислород, когда наши взгляды пересекаются. Он очень красивый... я уже подчеркивала, да? Без разницы, никогда не устану. Капли красиво стекают к шее, прямиком по выточенным чертам. Его родители создали произведение искусства. Непонятно, почему сейчас оно достается мне, пусть и временно.
— Можно опустить тебя к себе? — ласково бормочет, глядя снизу вверх, что нетипично, — Все будет хорошо. Честно. Не надо бояться.
Клянусь, если бы он попросил меня этим же тоном принести ему удовольствие, я бы встала на четвереньки без особых раздумий.
Парень делает слишком много. Сердце гудит отблагодарить. Но все, что имею — тело. У меня нет знакомых с бассейнами, парками аттракционов, альпаками. Только туловище. Неправильно, что я помогала таким образом грубому папе, но не помогаю чудесному Флойду. Да, стыдно, да, больно, и все же ради него потерпеть нетрудно. К тому же, с тем, кого любишь, процесс не покажется полностью мерзким. Но он ничего не требует, чем сбивает с толку... Может быть, не видит во мне кого-то, кто способен справиться. Но меня научили. Я умею, правда.
— Тебе можно, — тихо отвечаю и, в подтверждение, сдвигаюсь поближе.
Напряжение возрастает по вине чуть окрепшей хватки. Флойд перекладывает руки на талию и деликатно сжимает ее, чтобы неторопливо потянуть мое тело к себе. Я раскрываю рот, впадая в стадию анализа, и задерживаю дыхание по мере погружения. Ткань футболки задирается, но мужчина смотрит исключительно на лицо, пока мои ноги самостоятельно обвивают его талию в поисках опоры. Вода обволакивает тело, вносит мурашки. Я ловлю нежную мужскую улыбку, как только оказываюсь прижата к твердой груди. Он обвивает меня предплечьями, целует в щеку. Любуется опешившими эмоциями. Вес тела ощущается легче: кладу ладони на мышцатые плечи и чувствую, словно могу без усилий подпрыгнуть, совершив сальто вперед. Это... так удивительно. Совершенно умиротворенно. Ничего страшного нет. Я бы отсюда не вылезала.
— А ты боялась, — воркует шепотом, целует рядом с ухом, — Открываться новому важно. Без этого застынешь на месте, не узнаешь, сколько хорошего можешь постичь.
Скажи себе то же самое о любви, ведь я практически абсолютно убеждена, что ты отрицаешь собственные чувства.
Ну, это бы обосновало его постоянное молчание. Страх быть увиденным и замеченным по-настоящему. Если бы я не нравилась ему, он бы не возился. Если бы не любил хотя бы капельку, заботиться бы не желал. Это явно не жалость — будь оно иначе, Флойд бы попросту дарил минимум в виде еды и кровати. А ему нужно пальцами скрепляться. Целоваться часто. Показывать мир.
Простите... чуть-чуть фантазирую. Конечно, он не влюблен. Моя блеклая личность не заслуживает его сияющую — суровая реальность.
— Что было самое хорошее из того, чего постиг ты? — негромко произношу, робко создавая с ним зрительный контакт.
Он сглатывает и затихает. Не отворачивается, однако непоколебимость исчезла. Я ощущаю... уязвимость, которая скрыта за глыбами выстроенных барьеров из кремня. Флойд бы спрятался, но мы здесь, испариться сложно.
Наши тела неподвижны, поэтому вода лежит ровной гладью — чуть выше его выраженных ключиц и по мою по грудь, так как нахожусь на весу. И наконец, спустя секунд двадцать, жидкость создает движение — грудная клетка источает тяжелый выдох при тихом ответе.
— Наверное то, что не все во мне так закрыто, как думал.
Это один из тех ответов, которые следовало ожидать — максимально расплывчато и растерто. Словно он говорит о чем-то очевидном для себя, но не подпускает ближе, чтобы внести определенность для меня. Из его слов легко сложить множество значений и, вместе с тем, не прийти ни к чему верному. Я все надеюсь, что Флойд озвучит хотя бы статус наших отношений. Задаю наводящие вопросы, стараюсь подобраться с разных сторон, но он стабильно отдаляется в том же темпе, в котором я шагаю вперед. Мне нельзя грустить по данному поводу, однако... все равно грущу.
Я прикусываю губу и вешаю нос, а парень опускает ресницы. Знает, что расстраивает — в этом и проблема. Он меня чувствует, а я чувствую его. Чаще, чем было бы прилично для дружбы — или кем он нас там считает?
— Я говорю о тебе, — глухо и щемяще добавляет, заставляя замереть, шевелиться страшно, любой шорох собьет речь, — Твоя близость показала мне, что не все внутри каменное. Не знаю, почему это случилось именно с тобой... но я знаю, что с другой девушкой не случится.
Сердце отстукивает убивающим ударом. Его слоги воспринимаются донельзя интимно и беззащитно. Я плавно веду подбородком, дабы встретиться с Флойдом глазами, но он лишь тупится в воду, терзая зубами нижнюю губу. Вечер обволакивает мужской профиль мягким оранжевым светом, лучи подсушивают влагу на шоколадных локонах — так бережно, будто даже солнце боится помешать откровению.
— То, что я не обсуждаю тему чувств, не значит, что я вообще ничего не чувствую, Френсис, — неустойчиво добавляет, — Не надо так считать.
Здесь не холодно, однако по позвоночнику прокатывается струя дрожи — особенно, когда парень поднимает пронзительный взгляд. Носы соприкасаются, а губы снова минимизируют расстояние. От того, как много между нами запутанности, болит голова, однако, похоже, мне мало-помалу удается находить пути к ответам. Это похоже на мешок с тысячью ключами, из которых подходящим к его сердцу является лишь один.
Он пристраивает лицо еще ближе, чтобы коснуться друг друга лбами, и я осторожно кладу ладонь на заднюю сторону мужской шеи. Секунда, две, три... сдаюсь, фактически вымаливаю едва уловимым шепотом:
— Мы хотя бы... встречаемся? Не просто дружим?...
И Флойд кивает.
Щекочет кончиком носа при увесистом движении, а затем накрывает мой рот своим в практически болезненном поцелуе. Я была бы глупой, если бы рассчитывала на словесный ответ. Безмолвного более чем достаточно. Потому с тряской втягиваюсь в хрупкую ласку, обвиваю торс ногами покрепче, чтобы быть вплотную, и он делает то же самое с моей талией. Его мягкие губы обходительны вровень зубам, которые применяются лишь слегка для возникновения пожара. Я готова заскулить, когда Флойд теряет самообладание на миг, прижимая мою спину к стенке бассейна и запуская пальцы в волосы, чтобы превратить поцелуй во взрыв, словно ему недостаточно всего и сразу. Он задыхается на секунду и издает скомканный стон по вине моих бедер, которые не нарочно потерлись о низ пресса. Я звучу тоже — разбито. Каким-то чудом произошедший контакт вызвал волну неизведанного удовольствия между ног, что невообразимо стыдно. Я... я снова хочу использовать бранную речь. Черт.
— Ты ведь не понимаешь, как прекрасно можешь себя чувствовать, — размазано заявляет в губы, целуя снова и снова в паузах, морщась и трепеща, — Я бы так хотел показать... быть тем, кто даст тебе это.
Контрастная температура плавит рассудок. Нежная прохлада воды, тепло внимательного рта, жар наших выдохов. Флойд притягивает мой поцелуй ближе и оставляет губы в бездействии на миг, когда я решаюсь прикусить нижнюю, прежде чем обласкать. Суть высказывания туманна, он говорит неизвестные вещи, однако я согласна на все, если это подано с его рук.
— Покажи, — шатко соглашаюсь и сжимаю плечо сильнее от того, как напористее он стал от услышанного, как убито и жадно накрыл единением вновь.
Большие ладони подрагивают на моей спине, то ли гладят, то ли хватаются. Языки бесконтрольно пересекаются на миг, однако Флойд одергивает себя от интенсивности.
— Не могу, не сейчас, не соглашайся, Френсис, — действительно хнычет, кривясь и насильно отрывая от меня рот, который непослушно возвращается к поцелую снова, — Может, позже. Но точно не сейчас. Тебе надо хотя бы начать ходить к психологу.
Я не определю, от чего именно он отговаривает себя же, однако давить не собираюсь. Не тянусь целовать, когда Флойд все-таки отдаляется, при этом выглядя максимально горестно и накручено. Мне отведено лишь скромно глотать кислород, приводить себя в достойный вид и размышлять, каким образом жизнь превратилась из ежедневной церковной службы в ежедневные молитвы на грешного парня.
А ведь когда-то мы виделись в сарае под покровом ночи, общались через альбом и сидели поодаль... Это было полтора месяца назад, но впечатление такое, будто прошло десять лет. С ним неделя, как день, а час, как секунда. Время летит незаметно.
— Хочешь попробовать плавать? — выдыхает он, таращась куда-то в сторону.
Я приподнимаю плечо в нерешимости. Колеблюсь знатно... Но с Флойдом нестрашно быть идиоткой, да?...
— Хочу рассказать шутку... Я придумала ее, когда играла в шахматы с Патришей... — неуютно бормочу, и это переключает его на удивление, привлекает взгляд к моим глазам вновь, — Она дурацкая, конечно, но...
— Расскажи мне, пожалуйста, — мигом подбадривает, — Не стесняйся, кошечка. Поделись.
Настала моя минута позора. Либо триумфа. Ну, мы вот-вот выясним. Я нервно всматриваюсь в заинтересованный голубой пигмент и прочищаю горло, стараясь не заикаться.
— Что делает конь, когда злится?
Флойд... будто уже близок к смеху. При чем не наиграно. Искренне. Он хмурит брови и погружается в мысли на миг, прежде чем чисто ответить, качнув головой:
— Я не знаю. Что?
Ты сам напросился на глупость. Запасаюсь дыханием, щурюсь и неловко заканчиваю:
— Начинает конь-фликтовать.
Простите, умоляю, но это самое остроумное, на что способен бездарный мозг.
Меня пронзает внезапный смех. Заливистый, неподдельный. Я аж замираю, наблюдая, как парень запрокидывает затылок и хохочет от всего сердца, пыхтя в процессе уморы. Его руки бессознательно окольцовывают талию крепче, он чуть кашляет от веселья и возвращает лицо, чтобы осмотреть меня искрящимися зрачками и вымолвить с придыханием:
— Боже, ты вынула мое сердце безвозвратно, откуда ты такая замечательная, — его губы без предупреждения кидаются в озорной поцелуй, увлекаясь на полсекунды перед тем, как заняться чмоканьем щек, носа, всех доступных областей в целом, с улыбкой.
Вы знаете... правильный для тебя мужчина будет реагировать так, а неправильный проявит пренебрежение, назовет тупой и изобьет. Здесь все на поверхности. В груди зарождается гордость... я собой горжусь. Смогла вызвать радость. Все же не безнадежно скучная, как считала.
— Я боялась рассказывать, — признаюсь, робко заправляя прядь волос за ухо.
Он отрицательно мотает подбородком. Не стирает счастье в мимике и вопрошает в неведении:
— Почему? Я не слышал чего-то гениальнее. Ты невероятно умная кошечка.
Я его люблю.
— Рассчитала вероятность, — вздыхаю смелее, — Шанс удачи — двадцать процентов. А при неудаче ты был бы разочарован.
— Я не могу тобой разочароваться, когда восхищаюсь каждую секунду дня, — сообщает так просто, будто это не ложь во имя утешения, — Ты чудесная, мне чертовски повезло, хотя я того не заслуживаю.
Безжалостно с его стороны вынудить поперхнуться от смущения, но парню плевать. Правда, меня огорчает последняя часть высказывания. С чего бы ему не заслуживать любви? Как он дошел до такой установки?
Я стесняюсь, однако пристраиваюсь губами к уголку рта и обнимаю шею. Вношу чувства более... показательно. Флойд реагирует смешанно: борьба и безусловное принятие, совместно. В итоге сам целует так же, а потом отвлекает. Поддается и первому, и второму.
— Хочу покурить. Придется посадить тебя на бортик. Ты не против?
С моим мнением считаются.
— Не против, конечно.
Ладони ползут к бедрам и прикладывают немного усилий, чтобы выдернуть меня из воды и без труда поместить на край бассейна. Я свожу ноги. Трепещу от легкого ветерка и короткого поцелуя в колено. Он берет пачку, ловко вынимает сигарету и пускает дым через секунд пять. Играется со смогом, изредка скользит языком по губам... Ему же обязательно любое действо совершать соблазнительно, ага, да...
Мы вновь переплетаем пальцы: одновременно потянулись друг к другу руками и без лишних слов соединились в родном жесте. Я зависаю на этом: изучаю, как бережно он выводит линии на запястье. Вот только... касание резко застывает, что моментально побуждает искать причины. Флойд не позволяет: отворачивается тогда, когда обращаюсь к нему глазами. Но скоро вникаю, в чем беда. Это ужасно.
Когда расстроенно поворачиваюсь к бассейну, замечаю собственные соски. Они напряглись от разницы в градусах воды и улицы. Выпирают.
Руки мигом оттягивают прилипшую футболку вперед, пряча конфуз. Флойд заметил. Однозначно. Челюсть сомкнул, уставился в сторону и затянулся дымом поплотнее, до треска табака. Кошмар. Что теперь обо мне думает? Такие вещи для мужчин мерзки. В какие-то периоды община выносила на обсуждение тему того, чтобы их отрезать. Флойд же не отрежет?...
Пока что доказывает обратное: опускает тяжелые веки и прикладывает щеку к голому участку кожи на моей ноге. Стряхивает пепел в отверстия слива, молчит...
— Ты... в порядке?... — тихо и зажато уточняю.
Флойд отзывается массивным кивком на моем бедре. Я убеждена, что каждая деталь поведения парня не выдается просто так — порой разобраться не получается, ведь ему не хочется, чтобы в в нем разбиралась, однако он контролирует все, что касается ситуации вокруг — людей, реакцию и даже паузу между фразами. Поэтому я вечно зависаю на пропасти метаний и неразрешенности, гадая, как понимать тот или иной сигнал. Вот и сейчас... мотыляюсь.
Либо, я так переживаю, потому что меня наказывали за малюсенькие оплошности всю жизнь. За то, что от меня не зависит. За естественность.
— Знаешь, о чем мечтаю? — произносит он на изнеможенном выдохе.
— Нет, — растерянно шепчу.
Легкие сжимаются от беспорядка, когда мужчина резко выкидывает сигарету и выверенно подтягивается на сушу рывком. Я не успеваю сориентироваться, как длинные ноги распрямляются, а руки подхватывают мое глупое тело, перенапряженно унося прочь...
— Все-таки уложить тебя на диван и целовать не прекращать, — горячо хрипит на ухо, пронзая конечности.
Так... ладно... хорошо...
Похоже, Флойду понравились мои соски.