Глава 26
Я не видела пьяных людей до этой ночи и никогда бы не подумала, что мое знакомство с ними начнется вот таким образом. Флойд прочищал горло виски, особенно в последние три дня, но ни разу не доходил до хотя бы минимально измененного состояния. А то, что сейчас... он даже пошатывается, хотя сидит на коленях.
До ушей доносится тихий звук... посторонний. Не понимаю, откуда он исходит, пока не замечаю в ухе мужчины белый наушник. Второй валяется на полу, почти под холодильником. Флойд его искать не планирует. Он неразборчиво вторит словам. Неровно дышит, принуждая себя собирать стекло в ладонь. Явно не выглядит счастливым. Будто привычное беззаботное поведение было... маской. Потому что в эту минуту я вижу что угодно, кроме того самого «у меня всегда все хорошо».
Однако изменения сметаются, как только слегка покрасневшие голубые глаза замечают мое присутствие. Флойда бросает в секундный ступор, оттенок паники, а затем на губах вырисовывается мирная улыбка — та же, что и обычно. Он еле встает на ноги и открывает нижнюю дверцу гарнитура, дабы выкинуть стекло в мусорку перед тем, как... спокойно пробормотать:
— Я тебя разбудил? Прости, пожалуйста, этого не должно было произойти.
Голос почти совпадает с обыденным. Разве что буквы в длинных словах слегка плывут — в целом держится хорошо. Наверное, так и должно протекать? Я не разбираюсь, каким человек становится под градусом.
Он моет руки и протирает веки. Плюхается на стул, не уставая выдавать в мимике непринужденность. Заявлений громких не кидаю... но, кажется, этой ночью разбился не только стакан...
— Ты... ты не подходи, ладно? — язык все-таки заплетается, ему трудно сохранять собранность ко второй фразе, — На полу могут остаться осколки... уберу позже.
Я прикусываю губу и обхватываю свой локоть, ежась в плечах. Флойд тоже ежится, хотя быстро это скрывает. Наливает в стакан новую порцию виски, видимо, планируя опустошить и вторую бутылку. Так... так и должно происходить? Следует ли... вмешиваться?
Он проглатывает напиток и запрокидывает затылок, благодаря чему кадык выпирает. Вновь и вновь протирает лицо ленивым движением ладони. Наверняка ждёт, когда уйду, либо готовится к обратному... Совершенно не зря. Я точно не свалю, пока не прикажет.
Нерасторопно шагаю босыми ступнями по полу, стараюсь переступить через место инцидента...
— Нет, стой, — его голова возвращается в нормальное положение, а брови выражают сердитость, — Ты снова поранишь нежные кошачьи лапки, ходить не сможешь... Я не переживу, сам себя изобью.
А можно не надо? Прошу.
Жилистые руки выставляются в знаке непринятия, но они такие вялые, что мне легко удается протиснуться, встать меж расставленных мужских коленей. Флойд... дуется. Щеки оттопыривает, губами шлепает... Забавный. Мигом обвивает предплечьями, вопреки смазанным ворчаниям:
— Дурочка, конечно, о чем вообще думаешь... ты... — окей, самоконтроля над опьянением хватило на пару минут, теперь он фактически не способен собраться мыслями, — Дурочка. Нежная, невинная... Такая невинная, Френсис, я с тебя дурею... Иди ко мне поближе. Я очень соскучился.
Нестандартный комплимент.
Дурею. Соскучился.
Вот-вот мяукать кинусь.
Нежным касанием парень простит сделать еще один шаг. Поддаюсь без раздумий. Затуманенный взгляд обводит мое стушевавшееся лицо, медленно спускается по шее к рубашке, на которой расстегнуты первые три пуговицы, дальше следует к оголенным ногам. Флойд вдруг морщится и устало стонет, мотая головой с хрипом:
— Опять в душ идти... Ты хоть понимаешь, что выглядишь в этом наряде, как... как то, что мне не должно было доставаться? Эта гребаная рубашка... мучительная пытка.
Просто подчеркну: я до сих пор не произнесла ни единого слога, он общается сам с собой.
Дело не в том, что намеренно рот заткнула. Я лишь... пытаюсь переварить ситуацию. Приспособиться. Понять, как правильно себя вести. Тем не менее желаю решить хотя бы одну проблему, скромно предлагаю тихим тоном:
— Хочешь, я ее сниму?
Мне нетрудно переодеться, пусть и печально — люблю его вещи. Флойд застывает на миг и создает зрительный контакт. Кусает губу... безумно сладко кусает. Длинные ресницы тяжело опускаются и поднимаются, пока грудная клетка словно... пытается соблюдать размеренность. В конце-концов он оглядывает меня... сочувственно. Обреченно шепчет, параллельно звуча так, будто жалеет за наивность.
— Господи... что ты за чудо-юдо маленькое. Я бы тебя всю жизнь оберегал.
Сердце громоздко отстукивает от груди, а душу щемит. Я не в курсе, кто такая «чудо-юдо» да это и не важно. Все концентрируется на последнем высказывании, от которого больно и хорошо одновременно. Он произнес то, о чем мечтаю, однако вложил в это какую-то... несбыточность. Словно желает быть рядом, но не сможет. Почему?... Нет, мне так не нравится...
Я касаюсь горячих плеч и осматриваю мужчину сверху вниз, ведь его бедра чуть спущены к краю стула, а лопатки опираются на спинку. Он вальяжен, беспредельно красив, пахнет так вкусно и дорого, будто манит прильнуть, на пухлых губах играет слабый дерзкий намек, кольцо из натренированных рук не отпускает талию — все это заставляет меня в очередной раз ощутить себя наедине с демоном, который еще не успел выдвинуть сделку, а я заранее соглашаюсь, даже если буду в проигрышных условиях.
Мне кажется, он не обрадуется какому-либо ответу на прошлое высказывание, так что я смущенно перевожу тему:
— Расскажешь, почему ты пьешь?...
Кончик проворного языка выскакивает, чтобы оббежать нижнюю губу, а следом возжелать вовлечь в поцелуй — серьезно, парень пропустил вопрос мимо ушей и подал тело вперед, попутно нежно притягивая меня вниз, чтобы коснуться рта. И у него бы вышло, если бы я не уперлась рукой в грудь. Не хотела оттолкнуть, просто запуталась и растерялась, но Флойд тут же отпрянул и прочистил горло, будто ему стыдно за самого себя. Он мотает подбородком, часто моргая, и протирает лицо ладонью вновь. Пытается отрезвиться, пока я стушевалась...
Вы видели кого-то, кто презирает себя за глоток из стакана с водой? Вот, что происходит. Флойд ничего плохого не вытворил, не был резок, не испугал, но переживает так, будто навредил ужасно.
— Прости... — сглатывает, скрипя виноватым тоном и вздымая пронзительные глаза, — Мне тебя не трогать? Некомфортно? Нет, я не хотел, нет...
Я застенчиво наклоняюсь и аккуратно втягиваю его горькую нижнюю губу в свои губы, смещая руку к щеке — на этот раз он не двигается, лишь удивляется сильно и вздрагивает. Привкус спиртного ударяет по рецепторам, но мне почти плевать, хотя и не смекаю, зачем люди увлекаются столь горькими напитками.
— Было комфортно... только... неожиданно, — поясняю стеснительным шепотом, не отдаляясь от любимого рта, и Флойд дышит чаще, его зрачки блестят от ласкового жеста, — С тобой не бывает страшно. Ты заботливый. Никогда не ранишь.
Мужчину будто приколотило к стулу. Он... привык получать другое. Наверное, бывшие девушки касались смелее. А я тут лезу со своим трепетом...
Флойд смыкает челюсть. Что-то в нем растрогалось до беспредела, оттаяло, сдвинулось. Длинные пальцы без спешки ползут к подбородку, и он завлекает меня в такой интимный и чувственный поцелуй, которого еще не случалось... Подрагивает, словно нашел нечто бесценное, прикасается крайне деликатно и тихо-тихо произносит:
— Как ты это проворачиваешь? — речь похожа на капитуляцию, глухой голос трясется, — Как, Френсис?
— Что ты имеешь в виду?...
Он обхватывает мою ладонь, дабы приложить к сердцу. Я кислорода лишаюсь. Ощущаю стук: не бешеный, а... умиротворенный, вопреки спазмирующим мышцам торса и мурашкам вдоль предплечий. Флойд вкладывает в близкий зрительный контакт огромное волнение, прежде чем сдавленно пробормотать:
— Отправляешь в рай, когда мне следует быть на тысячу этажей ниже. Я только с тобой жить начал, только с тобой не болит прошлое.
Прощайте. Он меня убил. Это конечная.
Нет... Вы шутите? Я сейчас точно Флойда слышу? У меня даже глаза слезятся — потому что впервые чувствую любовь настолько отчетливо. Ему, к счастью, влагу не видно. Осторожно тянет, морщится в неком страдании и облегчении — ведусь без заминок перед тем, как располагаюсь на мужских коленях. Флойд поправляет свою позу на стуле, все еще до жути пьяный, до сих пор старающийся казаться иным, и переставляет мои ноги так, чтобы я села к нему, свесив конечности. А потом... зарывается носом в ложбинке между плечом и челюстью. Обнимает крепко, трется бережно, жмурится. Я окольцовываю мужскую шею. Часто моргаю, дабы не заплакать. Напрочь теряюсь... безоговорочно люблю.
Ладонь бродит по спине, а губы мостят редкие легкие поцелуи, в то время как кожа горит от задушенного дыхания. Он ощущается так, будто стоит на грани пропасти и не знает, я ли привела его туда или он был там давно, а во мне нашел спасение — этот тезис контрастирует с предыдущими словами, но ситуация чувствуется именно данным образом.
Вот только Флойд был бы не Флойдом, если бы не вернул стабильное состояние.
Я запускаю пальцы в шелковистые локоны и впадаю в замешательство, когда он оттягивает уже непоколебимое лицо. Перехватывает запястье, чтобы чмокнуть руку. Возвращает озорной взгляд, ухмылку, легкость... Не жутко, не как психопат — ему тяжко дается восстановить беспечность. Вновь тянется к бутылке и плескает себе очередную порцию виски, мягко разъединяясь телами. Помогает или, скорее, подталкивает встать на пол, после чего запрокидывает стакан, опустошая его до последней капли...
Ладно... Я не имела права ожидать более долгого откровения, если оно и было откровением в принципе... Теперь не уверена. Может, искренность — всего-навсего пьяный бред...
— Ты слишком... — выдвигает размазано, выставляя стакан чуть вперед и щурясь, — Ну, слишком ты. И чего-то я слабо сопротивляюсь.
Ага... благодарю. Как это вообще понять?
Я не успеваю за развитием событий.
— Не сопротивляйся, — шатко предлагаю.
— Да я не то чтобы... — он стонет от путаницы, — Я просто пытаюсь, знаешь... собрать мысли в кучу... Это трудно, когда ты такая... чертовски красивая, — Флойд заводит руку и почесывает затылок, скользит по фигуре плывущим взглядом, — И я опять хочу... ммм.... делать куни: так внимательно, кроп... отливо, поступательно... блять, — изо рта исходит короткое хныканье, — Я вообще-то всегда хочу... А ты всегда хочешь?
Позвольте истолковать внятнее: моя судьба далеко не образно строится на этом человеке и жизни с ним. Я едва ли привыкаю к влажной туалетной бумаге, как внезапно получаю пьяные диалоги, что, по-моему, чересчур абсурдный скачок.
Голубые капризные глаза поднимаются от ног к лицу. Похоже, отрицательный ответ станет оскорблением. Но я не вникаю...
— Что такое «куни»?...
Не лгу. Я не знаю... простите...
Флойд вздымает брови и пожевывает губу. О чем-то размышляет. Вероятно, сам забыл определение данного термина. Тем не менее затевает — чуток таинственно.
— Слушай...
Слушаю...
— А, ладно, проехали, — устало мычит, — Практику ты прошла. Название не так значимо.
Мужчина постоянно недосягаем. Он может находиться на расстоянии вытянутой руки или впритык — это не имеет веса. Никому неизвестно, что у него на уме, и я считаю себя бездарной для того, чтобы когда-то познакомиться с каждым закутком этого мозга. Например... что Флойд подразумевал сейчас? У меня было куни? Когда? В черепе кипит от неразберихи. Спрошу у Альмы, как доберусь до телефона. Или у Мориса — да, наверное, у него, подруге я чаще надоедаю при личном общении. Мужчина настаивал писать в любое время дня и ночи.
Хотя мобильный рядом! Я замечаю устройство на другом конце стола и тянусь, чтобы найти светловолосого в контактах. Стучу по экрану, пользуясь возникшей паузой. Отправляю:
Кому: Мой друг.
«Привет. Извини за беспокойство. Я только узнать. Что такое «куни»? Еще раз прости».
Это первое СМС ему. Надеюсь, оно достойное. Ну, иначе я потеряю один из трех островов посреди океана — это трагедия.
— С кем ты общаешься? — обиженно бормочет основной собеседник.
Он наклоняет голову вбок и хмурится. Ого... неужто ревнует?...
«Конечно, завела нового знакомого, когда ты отлучился для деловой беседы» — так мне ему ответить? Нет, я не самоубийца, если не брать в расчет решение о первом поцелуе — я знала, что контакт с Флойдом приведет к погибели, но ни секунды не боялась исхода. Умереть от него — лучше, чем умереть вообще без него.
Я знакома с собственничеством, благодаря Сралле, и предполагала, что у всех мужчин это выглядит одинаково. Однако проповедник источал ярость. Флойд же... не пытается владеть мной, как предметом. Он выжидает объяснений без давления, вопреки языку, что слегка упирается во внутреннюю сторону щеки, и зрачкам, которые блестят так, будто мужчина сорвется отвоевывать меня у кого-то, без поблажек. Как этот парень не смекает, что он для меня навечно единственный? В смысле... Флойд Маккастер безмерно горяч для подобных волнений, с ним никто не сравнится.
— С Морисом, — заправляю волосы за уши, — Спросила про куни...
— О, блять! — Флойд выпускает истеричный смешок, шлепая себя по лбу, — Ну пиздец... — он замечает, как вздрагиваю, и резво добавляет, — Нет, нет, умница. Но... Святое дерьмо, Господи, что я натворил...
Из потока бранностей я ухватываюсь за похвалу, потому что с уст парня она в любом виде звучит лакомством для моего бедного сердца. И все-таки это пора прекращать. Ему нужно лечь спать. Проблема в том, что я не умею командовать. Не наберусь наглости. А он отдых откладывает — растянулся по обивке, не устает сканировать меня вдоль и поперек, чуть горя в щеках. Спутанно повторяет, остаточно хихикая от предшествующей темы:
— Я до сих пытаюсь собрать мозги, но куни не дает — так, кстати, часто бывает, почти ежедневно... ежечасно. Еще и эта песня... песни. Они отвлекают.
Мои пальцы прикладываются к подбородку в попытках проанализировать, слушает ли он одно и то же на повторе или треки меняются — спрашивать страшно. Оттолкнет, выдвинет, что не мое это дело. И я согласна: действительно не мое. Музыка у людей в городе воспринимается личным — Альма, например, не поделилась любимой композицией, оправдываясь тем, что хочет сохранить ее для себя. Существуют чрезмерно сокровенные вещи. У меня нет любимой песни, за исключением тех двух, под которые мы с Флойдом танцевали. Я до сих пор не знаю слов, однако это не играет роли. Главное — воспоминания.
Интерес бьет ключом. Мужчина коленом покачивает, нос повесил, что-то бурчит. Я трусливо пробую:
— Какие песни?
Флойд переводит грустные глаза на мое лицо. Через секунду кривится — возвращает бесстрастность. Он и трезвый так прячется?...
— «Dark Red», — пусто тупится в пол, вдруг напевая мелодичным тембром, — «Что-то плохое вот-вот должно случиться со мной. Я точно не знаю что, но, чувствую, это будет скоро... Я просто надеюсь, что она не захочет уйти от меня».
Он не позволяет переварить, сразу наслаивает тем же незаинтересованным голосом, избегая зрительного контакта:
— Крутится на повторе с другой... поочередно. Вторая — «Daylight». В ней поется... «Глубоко внутри, там... Господи, я пытаюсь... пытаюсь следовать за твоим светом, но сейчас ночь».
Он же банально жаждет умертвить меня исповедью и посылами? В этом суть?
Я не попадала в сценарии, где чертов искуситель проявляет талант к завораживающему вокалу, предварительно вылакав бутылку виски, на кухне с томным освещением, без футболки, переключаясь от грусти до ухмылок с бурной скоростью. Пожалуйста... мог бы он пощадить меня?
Не-а. Не мог бы. Что-то в животе падает, ведь настроение Флойда скатывается к нервному. Он закрывается, когда скрещивает руки на груди и уязвимо добавляет:
— Есть еще одна... она описывает все это дерьмо лучше всего. Лучше всего, — отодвигается по стулу так, что тот аж скрежещет по полу, смещаясь на пару сантиметров назад, — Это... «Wrong» Chris Grey. Оттуда я строчки не спою, не смогу. Но, наверное, в глубине своего гребаного сердца, где-то там... — его губы уже почти кровят, — Я бы хотел, чтобы ты ее услышала.
Ты меня довел.
Туловище вытворяет безрассудство: я шагаю к холодильнику и наклоняюсь, чтобы поднять утерянный наушник. Флойд раскрывает рот, таращась на меня слегка испуганным взглядом — особенно в момент, когда двигаю еще один стул и сажусь напротив него. Вставляю белое устройство в ухо, сжимаю сидушку. Шепчу, пока не лишилась храбрости:
— Включи ее, пожалуйста.
Он сжимается и судорожно сглатывает, до сих пор изучая плитку. В моем ухе играет другая мелодия: вероятно, первая из озвученных. Но я уже поняла, в чем ее суть. Мне нужна та, которую Флойд находит самой подходящей, та, которую он не включает, ведь она слишком правдивая. И, когда я вижу, как закоченевший мужчина вынимает голубенький телефон из кармана, мой желудок скручивается до тошноты от стресса.
Флойд представал передо мной исключительно размеренным и, порой, дерзким, а потому то, каким незащищенным он выглядит в эту секунду, вынимает мои органы. Его мышцы напрягаются до состояния стали, а палец колеблется над дисплеем. Будь парень в рассудительном уме, и под угрозой смерти не позволил бы нашему диалогу завернуть в данное русло. Но он крайне пьян, а потому тыкает по экрану. Первые ноты обволакивают естество. Слоги заставляют легкие схлопнуться.
Детка, лги мне.
Шепчи ложь на моём теле, заставь меня чувствовать себя живым.
Мы переплетаемся, пока я не забываю, где ты, а где я.
Я не вижу ясно, я знаю, что мы — просто адская поездка.
Адская поездка.
Твоя любовь — нечто духовное.
Ты так неверна той жизни, которую я, казалось, хотел...
Я не хочу свою прошлую жизнь.
И я совсем слеп.
Нет никакого чуда, чтобы спасти меня, когда я уже падаю.
Теперь я падаю.
Детка, скажи, почему любовь к тебе не кажется неправильной?
Это больно, пока не отдаляюсь.
Я не могу оставаться вдали долго.
Я не знаю, как стереть тебя из своего разума.
Ты превращаешь ад в наш рай.
Любить тебя — это самоубийство,
И я совершаю его каждую ночь.
Каждую ночь.
Каждую ночь.
Детка, я не сломаюсь.
Дай мне худшее, что есть в тебе, я жажду лишь тебя одну.
Ты любишь меня неправильно, но я всё равно этого хочу.
Я зависим, мне нужна доза, а ты — наркотик, который я принимаю.
Наркотик, который я принимаю,
Чтобы найти нечто духовное.
Ты так неверна той жизни, которую я, казалось, хотел.
Я не хочу свою прошлую жизнь.
И я совсем слеп.
Нет никакого чуда, чтобы спасти меня, когда я уже падаю.
Теперь я падаю.
Детка, скажи, почему любовь к тебе не кажется неправильной?
Это больно, пока не отдаляюсь.
Но я не могу оставаться вдали долго.
Я не знаю, как стереть тебя из своего разума.
Ты превращаешь ад в наш рай.
Любить тебя — это самоубийство,
И я совершаю его каждую ночь.
Каждую ночь, моя девочка.
Каждую ночь, моя девочка.
Это неправильно, но я продолжаю возвращаться к тебе.
Каждую ночь, моя дорогая.
Каждую ночь, моя девочка.
Я обожаю, как ты касаешься моего тела.
Обожаю, как ты притягиваешь меня к себе.
Я мог бы остаться здесь навечно,
До своего последнего умирающего вздоха.
Я чувствую вкус лжи, что ты мне говоришь,
Вечно срывающейся с твоих губ.
Почему любовь к тебе не кажется неправильной,
Даже если это правильно?
С последней строчкой Флойд вырубает музыку и вытаскивает свой наушник. Запихивает его в чехол.
Наступает звенящая тишина.
Погодите. Затормозите, пожалуйста. Это все... обо мне?...
Это о Френсис Гвинерре? И о Флойде Маккастере? Так он ассоциирует?... С нами? Правда? Он меня любит? Флойд меня любит? Нуждается в моем присутствии? Хочет быть вместе до конца жизни? Я настолько значима? Я так глубоко дорога? В нем столько нежности ко мне? Столько желания? Но это чувство слишком тяжелое для принятия? Потому Флойд колеблется? Все так?
Он наливает полный стакан алкоголя и выпивает виски залпом, пока я мнусь на стуле в трогательном переизбытке. Тоже наушник вынимаю. Цепляюсь за выточенный профиль, закупоренный отрешенностью. Меня выворачивает наизнанку, а Флойд... спрятался тщательнее обычного. Вопрос срывается с губ отчаянно, скачущие буквы бьются о проспиртованный воздух:
— Ты думаешь обо мне, когда ее слушаешь? Честно?
Мужчина чуть расширяет глаза и громоздко переминается в плечах. Молчит пару секунд... Потом головой встряхивает и отрезает:
— Нет, конечно. Думаю о бывшей девушке. Ты не так поняла, — информация поступательно высушивает плоть, будто в груди... увядают похоронные цветы, поперек горла встает громадный ком, а Флойд меняет тему в последней стадии опьянения, с размытой игривостью, — Что на завтрак хочешь? Я, например... тебя целовать. Разрешишь?
О бывшей.
О бывшей, о бывшей, о бывшей, о бывшей.
Я резко опускаю голову и впиваюсь руками в край мебели. Кожа... она постепенно становится колючей, болит ужасно. По сердцу прилетает пощечина. Я сейчас расплачусь.
Я расплачусь.
Удары розгами ощущались мягче, чем услышанное. Он... за что так издевается? Я ему что сделала? Кулаками не бил, как и обещал. Однако не топтать морально мужчина клятвы не давал. Рыдать начну. Меня колотит мелко. В гроб гвозди забиваются. И все медленно встает на свои места.
У вас бывали случаи, когда пазл складывается? Звенья цепочки собираются, создают единое целое? Вы все время ели суп вилкой, когда всего-то нужно было взять ложку, чтобы попробовать испорченный бульон, распознать гадкий вкус. Я оказалась в этом положении.
Потому Флойд не спит со мной в одной постеле — не может забыть возлюбленную.
Потому Морис просил меня вытащить его — он кошмарно долго убивается по несостоявшемуся союзу.
Потому мужчина не делится личным — душа принадлежит другой женщине.
Потому Флойд ответил кивком на вопрос об отношениях, не подтвердил вслух — скучает по прошлому, не уверен в настоящем.
Потому он не приехал в секту той ночью — был с ней, либо убивался по ней, не хотел видеть меня.
Потому он не пояснил, из-за чего пьет — боялся обидеть тем, как скучает по нужной и важной девушке.
Получается, я — всего-лишь... способ залатать раны? Я... я просто... просто никто?
Идиотка конченная. Размечталась. Возомнила о себе черт знает что. Пыталась поверить в бред: мол, заслуживаю быть значимой. Единственной. Это жалко. Я ведь никогда не являлась яркой, интересной, красивой во всем, умной. Я — серый бегемот. Нелепая. Недостойная. Сралля много раз подчеркивал, что такая простушка никем замеченной, кроме него самого, не станет. Он не ошибался.
Флойд прекрасный. Красивый, мужественный... идеальный. Как я могла приблизиться к мысли, что имею право быть ему необходимой? Это просто замена. Я — альтернатива. Подвернувшийся вариант.
Моя нижняя губа трясется, а нос шмыгает... Но напротив сидит тот, кто... уснул. Флойд отключился. Глухо сопит чудесным мирным звуком. Расслабился. Отпустил. Горе его отошло на задний план, а мое поднялось на пьедестал. Мне... мне нужно тут прибраться. Не хныкать. Разбудить мужчину было бы бестактно.
Кое-как встаю, скромно утирая пару скатившихся слез, и тихонько беру бутылки треморными руками. Переступаю подкашивающимися ногами, в ведро под раковиной аккуратно складываю мусор. И плакать не могу прекратить. Давлюсь бесшумными всхлипами, почти икая, вздрагивая в плечах каждые пять секунд. Пытаюсь подобрать какое-то... опровержение. Вдруг Флойд ляпнул по пьяни? Так вообще делают нетрезвые люди? Он ведь мне не лгал прежде... Парень выберет отмолчаться, нежели врать. А его тактильность... она о чем-нибудь говорит? Или он сам по себе тактильный с каждой спутницей? Теперь это очень похоже на истину...
Вот, в чем кроется моя главная пробоина или умелый навык мужчины — от улыбки до беды всего два-три слова, и все они из его уст. Он ловко поглощает мои страхи, но влегкую может посеять свежие и изощренные — зависит от настроения. Шепчет на ухо убаюкивающие буквы, а потом отнимает сон за взмах моих сырых ресниц. Это... это слишком.
Я не стараюсь обесценить все, что было на протяжении двух месяцев до фразы про бывшую. Здесь обесценил Флойд. Перечеркнул. Трудно... поверить... черт возьми, я не могу успокоиться. Трудно поверить в обратное — я это пыталась сказать. Простите, что не сразу получилось. Нельзя так расклеиваться. Чему удивляться? Изначально был предсказуем исход...
— Кошечка, что ты делаешь? — взволнованный тон из-за спины вынуждает застыть с губкой в руках.
Проснулся.
Пусть снова уснет. Я не успела собраться. Нехорошо при Флойде ныть: я таким темпом никогда не завоюю и толики любви.
Но он встает со стула.
Слышу, как пьян — покачнулся. Тем не менее нежные руки обхватывают мои плечи и тянут от раковины, будто ему стыдно наблюдать приборку. Мужчина поворачивает мое дрожащее туловище к себе лицом, а потом... глотать прекращает. Рот раскрывает, внезапно за мокрую щеку робко берет, тянет глаза соединить и буквально дара речи лишается. Носится по мне перепуганным взглядом, пока я жмусь, пока желаю отпрянуть. Некоторой части нутра не нравятся прикосновения парня. Что-то внутри даже требует... закричать на него?... Какой грех.
— Что я сделал? — беспокойно хрипит, потеряв дыхание, — Что я натворил, Френсис?
Он смотрит так, словно ответ — последнее, чего бы ему хотелось получить. И, вместе с тем, не разобраться не может. В одночасье протрезвел немного. Слезы мои вытирает похолодевшим пальцем, торс напрягается до разрыва от... злости к самому себе. Мне... мне нужно рассказывать? Для чего?... Пусть так и останется, раз не помнит... Он хороший человек. Хорошим людям не следует испытывать вину...
— Скажи мне, я тебя умоляю, — требует, выглядит ненавистно и тревожно, — Чем, я, уебок, тебя обидел?
Флойд... Незачем себя оскорблять... Все правильно было. Никчемную девчонку не полюбить. Ей можно только временно зашить раны. Но конкретно сейчас мужчина считает по-другому. Пылает, лихорадочно ищет причины, зубы сжимает, приклоняется ниже, словно это поможет распознать истину. Шоколадные пряди спадают на охваченное страхом лицо. Вот, о чем я рассуждала — расположение духа изменилось, и от грубости парень бросился в заботу.
— Ты... — слезно мычу, что абсолютно мерзко, — Ничего, ничего.... Ты... ты пьян... я так не могу... давай... потом...
Он сразу ладони снимает. Отходит, почти путаясь в ступнях. Веки протирает наскоро тяжелым движением... избить себя готов. Изучает меня с ужасом и отстукивает:
— Я схожу в душ быстро, протрезвею, и мы все обсудим, пожалуйста, подожди пять минут, не прибирайся, прошу, сядь на диван.
Да что тут обсуждать? Мою наивность? Спасибо, и без того в курсе.
Я обнимаю себя за локоть, когда прослеживаю, как мужчина идет тяжелыми шагами в сторону серых дверей. Скрывается в дальней комнате через мгновение. Вода моментально врубается: он словно кидается в погоню за здравым состоянием и не вынесет, если опоздает хоть на секунду. От его вернувшегося внимания хнычу лишь заливистее, и уже не глухо. Убираю губку, пену споласкиваю, шурую исполнять просьбу. Диван, где между нами протекали жаркие поцелуи, воспринимается испытанием. С бывшей тоже тут ласкался? Касался так, как меня?... Нет, объективно. Он трогал более поглощенно. За нашей близостью регулярно стояла чужая тень. Я не сержусь, все серьезно хорошо...
Флойд показывается в зале даже раньше обозначенного тайминга. Кидает на меня бесконечно напуганный взгляд, волосы вытирает полотенцем, дерганым жестом. Чуть ли не ломает ручку верхнего шкафчика гарнитура, когда отворяет дверцу. Достает таблетки незнакомые, в чистый стакан их швыряет, воду наливает. Лекарство шипит, и парень даже не дожидается полного растворения — все заглатывает без заминок, прежде чем поспешить и на колени встать, у ног моих, отчего дух перехватывает, а плач усиливается. Я контролирую степень страдания, на истерику не схожу, но и полностью угомониться не способна. Флойд, к тому же, руки мои берет, целует преданно — это лишь добивает.
— Френсис, прошу, поделись, — убито произносит, помещая мою ладонь на свою щеку, накрывая ее своей, — Не молчи. Никогда не молчи.
Он не разозлится? Не оттолкнет? Как потом за ним плестись и извиняться? Я еле шевелюсь. Проблема в том, что хуже может быть всегда. Если вам кажется, что ничего ужаснее не произойдет, планка боли достигнута, вы неправы. У скорби есть отличительная черта — превосходить саму себя из раза в раз.
Так или иначе, Флойд роет могилу, еще и не во весь рост, дабы истязать себя скрученным положением и после смерти. Действительно оправился. Теперь осознает положение всецело. Впервые я так сломлена из-за него, а не из-за посторонних личностей, и, видимо, мужчине этот расклад неприятен. Он, несмотря на мечты о бывшей, все силы закладывал на мое счастье. Боролся за радость, за положительные эмоции, знакомил с миром, дарил незабываемые мгновения — и все ради того, чтобы я не грустила. А тут... такое.
Я обязана предотвратить его мучения.
— Ты не поступил плохо, — всхлипываю, разрезая истошным звуком, — Включил мне песню... песню. «Wrong» Chris Grey, — клянусь, мужчину вновь передернуло, — Сказал... что это очень подходит к твоим чувствам... я послушала от начала и до конца... А потом, потом очень воодушевилась, что ты серьезно... к такой, к такой, как я, — позорные хныканья заполоняют комнату, Флойд челюсть смыкает, ладони мои крепче сжимает, — Что ты чувствуешь ко мне... Ты не сближаешься со мной душами, не доверяешь... А здесь.. я так обрадовалась, — все, рыдания выплескиваются потоком, плечи ходуном, — Я переспросила у тебя, относишь ли ты слова ко мне. Но ты ответил... что они не ко мне, — парень сдвигает брови в искреннем непонимании, — Что ты относишь их к... к... к бывшей девушке. Только к ней. И я все поняла, я поняла, зачем я тебе нужна, почему ты не засыпаешь со мной, почему держишь дистанцию... я просто замена, отвлечение, и это... это нормально, я просто, прости, пожалуйста, я тупая, я отвратительная, старалась верить, что тебя заслуживаю немножко хотя бы, но я не заслуживаю, я не разобралась и насочиняла сказку...
Его голова спешно мотается в отрицании, а грудная клетка вздымается с неадекватной скоростью. Договорить не дает: неожиданно стаскивает к себе на руки, обнимает крепко, что приводит к очередной вспышке истязаний напротив его состязаний с гневом. Я ловлю хаотичные касания плавных губ и его глубинную разочарованность в самом себе, которая передается через скрип зубов. Он трется об мое плечо лбом, нервно опровергает:
— У меня нет бывшей девушки: их вообще не было, до тебя я просто спал с кем-то без обязательств, в отношениях не состоял ни одного дня за всю жизнь, — запах зубной пасты освежает жар кожи, — Я клянусь, Френсис. Не встречался ни с кем. Только с тобой. Наплел дурь под градусом, хуйню выдал, потому что...
...
Дурь?...
Он не скучает по бывшей?
Что это за раздрай? Я не понимаю. За шею держусь, дрожу в уверенной хватке, но до сих пор частично хочу ругаться. Ополоумела. Оборзела в край.
— Потому что я такой, — измученно выдыхает, — Это уебское объяснение. Но я такой. Говорить прямо не могу. Пока не могу. Возможно, когда-то выйдет. Не сейчас. Прости, что не сейчас, ты заслуживаешь сейчас, — он виновато морщится, жалеет поглаживанием, будто происходящее невыносимо для слуха и сердца, — Расстроил сильно, я понимаю, знаю, прости меня, я неправ, мне совестно, не хотел, облажался, не мужское поведение, стыдно, ты и так запутана из-за моего молчания, а тут такое, конечно, распереживалась. Но не о чем переживать. Если бы... я к кому-то и мог чувствовать то, что поется в той песне... то только к тебе. Ты, все к тебе, про тебя, ведь я тебя... я... я тебя... это сложно, я не хочу, стараюсь не думать о подобном, но, — в нем разражается задыхание, — Ты мне важна.
Меня сейчас вырвет от неоднозначности и слез. Во что верить? В сказанное под алкоголем, в расслабленном состоянии, или в произнесенное под контролем? Я бы предпочла второе... это разумнее, да? Вообще-то нет, но мне до скулежа требуется не соглашаться с первым.
Флойд притягивает меня, изничтожая дистанцию, хотя там и без того было максимум три миллиметра. Не устает трясти подбородком и негромко уверять в прежних установках.
— И это я тебя не заслуживаю. Ты заслуживаешь гораздо большего. Ты нужна мне не зачем-то. Ты просто нужна. Безгранично нужна. Не смей себя считать отвратительной: ежедневно повторяю, какая ты прекрасная кошечка, и это правда. Я сморозил херь, Френсис. Обещаю. Никаких бывших. Никаких чувств к кому-то, кроме... тебя. И я бы... я бы спал с тобой с этой ночи, если ты... все еще... того... хочешь. Чтобы не сомневалась. Я так покажу.
Выпросила, называется. Выклянчила. Благодарю.
Без понятия, откуда во мне вообще живет злость, однако она ярко плещется по всему обмякшему телу.
Он вынудил меня реветь. Сбил с толку. Терзает догадками. Катает взад-вперед и единственное, что предлагает — одинаковые слова о том, какая я чудесная. Я не говорю, что этого недостаточно, нет, это наоборот много, не отблагодарю вовек. Но прогресса ноль... Огорчил глобально, а в «плюс» не вывел. Разве что извинился... пронзительно и чисто, нежно... я разнылась в те секунды пуще прежнего — от милосердия и облегчения.
Мужчина до сих пор роняет «прости» шепотом. Целует в плечо, гладит, кается, камнями себя закидывает или, быть может, и вовсе веревку с мылом готовит. Тем не менее размышляю... не перевернуть ли ситуацию таким образом, что отныне это не он отказывается от совместного сна, а я ему не позволяю спать со мной?... Могу ли я... не позволять?....
По крайней мере знаю, что не горю стремлением быть с Флойдом сегодня. Молилась о том, но мне преподнесли согласие в виде подачки для утешения, и это тоже неприятно...
Я имею право не вестись?...
Да и получится ли? Как только лягу под одеяло, мгновенно пожалею, что парень не близко. Реальное безумие.
Меня учили кланяться перед мужчинами — вероятно, оттого занимаю данную позицию. Принимаю все-все, попутно рассчитывая, как просить искупления вины там, где невиновна — десятилетиями выработанная привычка. Но это... не совсем то, что подходит... характеру?... Опять же, вновь: нормально ли женщине проявлять нрав?...
Флойд вреда не причинил. Он мужчина, и он прав в любых действиях — я признаю. Всего-лишь раздумываю... У девушек... в городе у девушек есть голос. А я в городе. Правила едины? Мне голос тоже позволено подавать? Такой мерой я не выставляю Флойда провинившимся. Запрещено к нему питать гнев — талдычу про себя опять и опять. Не спать с парнем — это не про наказание, это про... уважение к своим чувствам. Хотя вторая половина чувств орет не подчиняться своевольничеству, заткнуться и окунуться в родные объятия. Приютиться на его груди, наконец-то очутиться в тепле...
Я так устала быть бестолковой в аспекте знаний о мире.
Не меньше устала от унижений — там мне и место, разумеется, однако изматываюсь.
Что, если Флойд не примет идею совместного сна в следующий раз? Я носом сейчас поверчу, а потом он предложение назад заберет. Как тогда быть? Получается, упускаю заветный шанс?
— Пойдем отдыхать, моя хорошая? — он отодвигает свое красивое лицо от моей шеи, чтобы соединить взгляды, поникший и подавленный проступком, — Прости меня мудака, долбоеб, правда. Но... я хочу... хочу с тобой... слишком хочу...
Ты справишься. Выбери себя, это верно.
Потому что, в итоге, если он не сохранит тягу спать со мной — нам и не нужен совместный сон. Правильно?...
— А я хочу... без тебя, — заявляю сбившимся голосом и ненароком вздымаю нос — для того, чтобы соплями обратно шмыгнуть, но выглядит это весьма горделиво; Флойд рот приоткрывает в тотальном шоке, — И... и вообще... за руки во сне не держаться.
Его выражение... буквально самое опешившее из всех опешивших. Отказа не ожидал. Мне стыдно... мне очень, очень стыдно, Флойд, прости. Я завожу локти назад, к обивке дивана, и неуклюже встаю на ноги, пока мужчина продолжает сидеть на коленях и таращиться на меня снизу вверх с расширенными глазами, полными ступора и растерянности.
Выпишите мне награду: «Некогда главная молчунья страны из секты уже дважды поставила у своих ног самого страстного и нахального городского мужчину». Это не шутка. Мы встречались в амбаре, где я моргать боялась, а теперь... да, теперь у нас так.
Я еле глотаю от ошеломительного вида и чудом подытоживаю с заиканием:
— Это... это не... не обсуждается.
Еще бы пяткой топнула, Френсис, ну ты и дебилка.
Я разворачиваюсь и шустро удаляюсь в просторную комнату. Заползаю на прохладный матрас, застеленный серой простыней. Неуютно ложусь под одеяло, затихаю, потому что, признаться, не до конца вникаю, какого черта только что вытворила.
Флойд приходит через полминуты. Прочищает горло. Осматривает меня сокрушенно. Покорно устраивается на полу, поправляет свою подушку на несколько раз и не прекращает метать шаткие взгляды. Я его таким не заставала. Все... все точно в порядке?...
Он медленно укладывается на спину. Явно изучает край кровати в надежде о помиловании. Почти ломает, когда сам руку протягивает смущенно и озадаченно убирает ее обратно, не получив взаимности спустя неловкие тридцать секунд. Ой-ей...
— Френсис... — неторопливо шепчет, словно тормоша голосом, — А ты... ты завтра простишь?
Флойд... я учусь отстаивать свои границы. А для тебя сплю. Не мешай.