Глава 20
Предупреждение: сцены пыток, насильственная смерть.
Флойд
Мы сели на диван полминуты назад, ведь я постарался оставаться сдержанным... Френсис разрешила безлимитно трогать, но мне не кажется, что она отдает отчет словам в полной мере — или, если ей действительно хочется не прекращать, я по крайней мере должен удостовериться в этом. Потому-то мы и оказались здесь: сидим на расстоянии пяти сантиметров, совсем затихли. Она смущенно смотрит в пол, а я думаю, как сложить руки на ногах так, чтобы скрыть некоторого рода... неудобства в штанах. Мой член еще никогда не был так близок к оргазму без прикосновений. Никогда, блять.
Однако катастрофичное возбуждение не является центром мыслей, что странно. Больше всего прочего я размышляю про то, как мне... больно. В тот миг, когда мы сблизились, я словно почувствовал, каково это — быть неистово нужным с точки зрения души. Френсис не хотела добиться секса, она желала сплотиться сердцами. Я ощутил себя донельзя счастливым, почти до истеричных слез — понял, что до девушки, до секунды, когда губы познали неподдельную искренность, ничто во мне не было по-настоящему живым. Ходил неприкаянным, тотально чужим, а тут, внезапно, стал невероятно... любимым. Это осознание придавило железной плитой, заставив погрузиться в ничтожность собственного бытия. Все годы существования, двадцать пять лет, я и не подозревал, в какой степени одинок — поэтому, когда поцелуй прекратился, мне стало невыносимо грустно. Я прикоснулся к тому, без чего погибну. К тому, что неминуемо исчезнет.
Если Френсис попросит любви, у меня не получится дать ей тепло. Потому что я не хочу любить. Страшно превратиться в того прежнего Флойда, который скулит по нежности — я знаю, каким стану, если позволю себе смягчиться. Надеюсь, она не нуждается во мне всецело. Увлекается моментом, и не более того. Я не подхожу для кого-то, кого выбирают. В нутре несчетное количество дерьма. Кошечка поймёт это через пару лет, когда привыкнет к миру и начнет сравнивать, рассуждать здраво.
Гораздо удобнее быть тем, кто трахает и забывает — это безопасный вариант. Зависеть от кого-то — безрассудство. У меня такое сердце, ничем его не исправить — если привязываюсь, то с концами, ищу, как угодить, жду мимолетной ласки, цепляюсь за каждый взгляд. Уже сейчас постоянно трогаю ее руки, пальцы сплетаю, липну, и перестать не могу. Это кромешный стыд. Я боюсь того, что она со мной делает, и заранее отвергаю любую попытку признаний. Выстраивал стержень с восьми лет, перелопачивал себя в сильного мужчину, привыкал к холоду. Позорно было бы вновь обернуться слабым. Я такого себе не разрешу, даже если это означает потерять Френсис навсегда.
Но пока она тут, со мной, я не способен сохранять дистанцию. Наблюдаю, как исподтишка поглядывает, мнется неловко. Мы расстались на три минуты, и оба изнемогаем. Потому неровно выдыхаю:
— Хочешь...
— Хочу, — тут же шепчет сгорающий ответ.
Господи, Боже, блять, мой.
Я сразу подаюсь ближе, нежно сжимаю талию, притягиваю к себе, усаживаю сверху, выше натянутых брюк, и откидываюсь на подушки. Ложусь, располагая девушку на груди — ее колени стоят по обе стороны моего торса, на мягкой обивке, а тело примыкает впритык. Аккуратно обхватываю лицо двумя пальцами, чтобы прижаться к губам, и жмурюсь от переизбытка ее дрожи, мгновенного согласия. Это снова происходит: жгучий ком поперек горла, болезненно напоминающий о том, как много я обретаю и как много потеряю, однако сейчас плевать, я просто не могу удержаться. Все еще плавно, через дикий мандраж, ведь душа рвется к сумасшедшему темпу — я сминаю ее верхнюю губу, затем нижнюю, смакуя миллисекунды единения, как смертник последнюю пищу перед казнью. Она упирается ладонями в подушку, на которой размещен мой затылок, и трясется, хотя отвечает взаимностью — крайне робко, и я бы ни за что не представил, что могу наслаждаться невинностью. Раньше шаткие навыки дам раздражали: мне нужен был кайф, а не обучение, как кайф приносить. Но с ней я молюсь на эту неопытность, потому что ловлю себя на глубинном желании быть первым до мелочей — не из-за собственничества, а из-за потребности сразу показать лишь удовольствие, чтобы она никогда не знала дискомфорта, была погружена в сплошное блаженство. Тот извращенный уебок забрал ее девственность жестоким образом, совершал полную грязь, и мне стало легче хотя бы от того, что он не целовал, ведь губы девушки не должны страдать от мерзости, как и она сама. Мне так жаль, что не имею возможности спасти. Так жаль, что это уже случилось, и ничего не повернуть вспять.
Я легонько прикусываю пухлую нижнюю губу, безболезненно, нежно оттягиваю и углубляю поцелуй, запуская мягкий язык. Она без промедлений прогибается в спине, притираясь своей грудью к моей, из-за чего беззвучно задыхаюсь, давлюсь давлением. Обласкиваю, не иначе, ни разу таким чутким не был — перекладываю ладонь на щеку, глажу и снова перескакиваю на верхнюю губу, чуть посасывая. Шепчу там же, не отдаляясь от рта, переполненный чувствами:
— Не надо меня стесняться. Прошу тебя, не надо. Целуй тоже, если хочется.
Ее застенчивые, сбивчивые выдохи воспламеняют до сумасшествия. Светлые волосы создают укромное место, где есть только мы, исключительно наш мир — они свисают по бокам моего лица, и я не собираюсь заправлять их за уши, сейчас все ощущается самым правильным образом, и это не должно сломаться.
— Хочу, но... себя... я стесняюсь себя, — тихо заикается, и мы вместе распахиваем ресницы, гладя друг на друга неумолимо чистыми глазами, — Что-то не так сделаю, глупо...
— Не сделаешь, просто следуй за мной, — утешаю еле слышно, никто на дистанции свыше десяти сантиметров не разобрал бы речь, — Позволь моему языку дотронуться твоего, дотронься сама. Не бойся, пожалуйста. Я ни за что не осужу, не посмеюсь. Лишь направлю. Неважно, как это получится с первых попыток, с тобой мне прекрасно все.
И она выбивает из меня остатки вменяемости, когда втягивает верхнюю губу в свои сладкие, отчего мурашки бегут по позвоночнику. Я издаю какой-то нуждающийся звук, целуя в ответ, а следом вновь ненавязчиво проникаю языком, поглаживая им небо, как бы выпрашивая ее язык не прятаться. Кошечка тихонько скулит, что пускает по спирали опьянения, и безмерно стеснительно идет навстречу — я не тороплюсь, продолжаю целовать и языки не сплетаю, только дотрагиваюсь своим ее напряженного кончика. Вывожу на щеке поощрительные линии подушечкой большого пальца, и Френсис постепенно осваивается, расслабляясь, поддаваясь ближе. Она трепещет на мне, как только рискует проникнуть языком в рот, и сразу получает негромкий натянутый гул одобрения. Мышцы бьются в судорогах, а жар между нами возрастает. Я увлекаюсь немного настойчивее: все же позволяю себе приласкать ее язык смелее, за счет чего внимаю хлипкое хныканье. Член уже не просто тверд, он буквально гудит и дергается, вынуждая простонать в смеси удовольствия с болью.
Когда девушка отстранится, мне нужно будет сходить в душ и выпустить напряжение раза два, иначе оно сожрет с головой.
Я просто не выношу этого, блять, но деваться некуда.
Наверняка именно так и выглядят ад с раем в одном флаконе. Прекрасное издевательство. Желанная пытка. Свобода и заточение. Я хочу ее взять, я так безумно, черт возьми, хочу.
Переложить на спину, шею зацеловать, спуститься ртом к эпицентру нежности и показать, какое удовольствие способно испытывать ее тело. Совместно с процессом потереться членом хотя бы об гребаный диван, чтобы самому кончить — клянусь, в данный момент мне бы хватило и этого, ведь Френсис адаптируется к контакту и обхватывает губы чаще, запустив пальцы в мои волосы.
Бедра бесконтрольно вздымаются в пустоту, а пресс сжимается от разочарования. Свободная ткань белой рубашки оголяет ключицы, как бы нанося новый удар. Я аккуратно касаюсь талии и, пока веду туда руку, подмечаю, что на девушке нет ни майки, ни лифчика — под домашней одеждой ощущается свободное скольжение по гладкой коже. Да вы, нахуй, прикалываетесь?!
Святое дерьмо. У моего низа еще не выдавалось настолько трудной ночи.
Френсис отрывается от губ, внося меж лиц малое расстояние, и мы приоткрываем тяжелые веки. Щеки наливаются алым цветом. Дыхание прерывистое. Часто глотает и подрагивает. Я не верю в Бога, могу использовать обращения к нему лишь в качестве красочного словца, но теперь я верю в ангелов, потому что эта девушка, черт бы ее побрал, снизошла прямо с небес, ко мне в преисподнею, чтобы упасть в объятия сатаны и попытаться его освятить. Только есть одна проблема... она о том не знает. Считает меня милым, не догадываясь, что дьявол, нередко, надевает маски, дабы скрыть свою суть. Мне снова стыдно, однако изменить ничего нельзя.
— Ты... ты хороший, — шепчет распухшими манящими губами, — Я не знала... что так... вот так бывает...
Нет, Френсис, я не хороший, прости, что вынудил заблуждаться настолько сильно.
— Всегда так будет со мной, — убеждаю, прижимая поцелуй к уголку ее красивого рта, — Никогда не наврежу. Сделаю исключительно приятно — ты чувствуешь именно это, да?
Она сразу кивает в какой-то плаксивой благодарности, хотя здесь не за что говорить «спасибо». Я в курсе, что достойный в текущем аспекте: мало мужчин, которые окажутся внимательными и знающими до мелочей. Тем не менее это норма — быть заботливым к той, кто вверяет тебе себя.
— Я чувствую... странное, — тихо признается, отводя взгляд, — Будто... все стягивается и закручивается... узлами. Прямо внизу живота... это нормально?
Она запланировала погубить Флойда Маккастера — вот, в чем ее стратегия.
Мало того, что я кое-как пережил кричащий намек о поцелуе, когда кошечка застенчиво расположилась на столе и вила из меня веревки к срыву катушек, так еще и решила сейчас описать возбуждение. Спасибо, Френсис, я дышать не способен и с тобой, и без тебя — ты не оставляешь шансов на то, чтобы выкарабкаться.
Мне срочно нужно отлучиться в душ, либо потеряю рассудок и кинусь предлагать облегчить ее маленькую возникшую проблему.
— Так и должно быть, — трудно соглашаюсь, мягко поглаживая талию и щеку, — Все правильно. Я рад, что привожу тебя в такое состояние.
Если рассуждать глубже, описанные ею вещи — чудо. После инцидентов с отцом, у девушки в принципе должно было возникнуть категорическое отрицание любого вида близости. И, я думаю, так оно на самом деле и будет — тогда, когда Френсис осознает, что происходило. В данный период извращения не кажутся ей извращениями — она полагает, что и с Альмой, и с любой другой женщиной обращались так же. Возможно, догадывается, однако всецело не понимает. Кошечке необходим психолог, и первая сессия состоится на днях. Я ждал, когда она немного привыкнет к жизни, дабы встречи протекали продуктивнее, не напугали и без того напуганную душу. Специалист поможет справиться с тем, с чем не помогу я.
— И я рада... — смущенно бормочет, напоследок легонько втягивая меня в поцелуй, прежде чем неуклюже слезть с торса.
Я потянулся к ответной ласке, но напоролся на воздух, не успев уловить ее уход. Верчу шеей, прикусив губу. Она шурует на кухню и тыкает по кнопкам посудомойки. Перевожу взгляд на брюки... сука. Они попросту выпирают во всю длину стояка, ведь боксеров на мне нет, а материал одежды неплотный. Френсис уже почти обернулась, но я наскоро вскочил и прикрылся огромной подушкой за секунду до того, как она бы увидела сей вид.
— Пойдем спать? — предлагает, заправляя растрепанные локоны за уши, перекатываясь с пятки на носок, — Уже совсем поздно.
— Мгм, — соглашаюсь, прочищая горло и надавливая предплечьями на подушку, злобно упрашивая член угомониться, — Ты иди, а я в душ схожу и присоединюсь.
Вы можете назвать меня конченным уебком за обилие разврата, однако я всего-навсего из плоти и крови, и было бы странно, если бы мой организм не работал во время такого контакта.
— Хорошо, — кивает, тоже прибывая в накрученных чувствах, — Буду ждать очень.
Хорошо, что ей неясно, для чего мне понадобилось помыться прямо сейчас.
Она скрывается в ванной через мгновение. Чистит зубы и быстро удаляется в спальню. Я встаю с дивана только тогда, когда убеждаюсь в том, что не попадусь с поличным. Под струями воды наконец избавляюсь от ноющей боли. Сжимаю зубы в раздражении после разрядки: член не ослаб. Будто издевается: «Не рука мне твоя нужна, а кое-кто конкретный». Приходится снимать напряжение второй раз, а потом прислониться к стеклу спиной и задаться обреченный вопросом.
Как я стал тем, кто позорно дрочит сам себе целый месяц, не разбавляя это ничем другим?
***
Той ночью кошечка явно расстроилась. Я лег на пол, и девушка покосилась в сторону с досадой. Она хотела предложить разделить кровать, но молчала из-за страха отказа. Это идиотство: все равно ведь с ней рядом нахожусь, за руки во сне держимся, так почему бы не сменить жесткую поверхность на мягкую? Но не могу. И на диван никак не свалю — далеко слишком. И к ней не лягу — кошмарно близко. Натуральный бред.
Утром увез Френсис на прогулку с Мишель. Они встретились в центральном парке, так что я был спокоен — место многолюдное, да и кошечка с адекватным человеком. Сам же поехал к горячо любимому Сралле. Успел по нему соскучиться — не навещал дней пять, поручил Каину один раз покормить, а еще отрезать голову у прошлого дуэлянта, примотать изолентой эту башку к башке проповедника. Паренек рот раскрыл, заикаться удумал:
— А... простите... мистер Маккастер... что?...
По-моему, просьба прозвучала внятно. Не знаю, почему он перепугался.
— Я дам тебе пять тысяч долларов. Но, если отказываешься, не уволю. Чего побелел?
Каин до сих пор переживал из-за того опоздания на мероприятие. Они ценят мою щедрость, касательно денег, и не хотят разочаровать. Тем более я не злой начальник, хоть и строгий. Попробуй поищи руководителя, который влегкую вышибает мозги и, при этом, не кровожаден с сотрудниками.
— Мне не нужно пять тысяч. Я бы попросил... чтобы Вы не учитывали ту мою ошибку, если совершу новую — я не совершу, конечно, не планирую, но вдруг... Я был бы благодарен, если бы Вы не складывали оплошности, аннулировали прошлую... Так можно?
Я пораскинул полминуты, оторвавшись от бумаг в кабинете, и мотнул головой:
— Нет. Ты знаешь порядки: один раз объебаться давнему работнику — простительно. Два раза — на выход. Исключений я не делаю.
Он хороший парень, но, если каждому поблажки давать, ошибки правда участятся. Это для его же блага — не расслабится, проработает на меня дольше.
Каин укололся об собственный язык. Почувствовал, что расстраивает непрошеными условиями. Потому осекся:
— Конечно. Простите. Все сделаю, без денег. Некрасиво сейчас себя повел.
Я заехал в клуб через сутки, чтобы провести брифинг, и в конце короткого собрания подозвал парня к себе. Он собранно доложил, что смертник мучается и верещит, все в порядке. Ответ устроил, так что я достал из сейфа купюры, отсчитал верное количество и положил доллары на стол.
— Бери. Я же сказал: выполнишь — получишь сумму. Все честно. Труд оплачивается.
Он без колебаний забрал банкноты, зная, что игра в «ой, нет, что Вы!» покажет не преданность, а пренебрежение. На выходе удивил:
— Не хочу никого подставлять, но доложить обязан, исходя из пунктов заключенного договора и почтения к Вам, — я спокойно кивнул, поощряя честность.
Каин колебался, действительно не имел желания насолить или обелить свою репутацию. Я умен для того, чтобы такое отличать, и он в курсе, что купить мое уважение невозможно. Ему просто не хотелось умолчать.
— Патриша в последнее время потерянная. Сама не своя. Очень старается, как и прежде, но что-то не так. Менее... внимательная, иногда рассеянная, как будто приболела, температурит порой, пьет жаропонижающее, иногда за живот хватается, будто мутит.
Я перепроверил его умыслы и искренность на всякий случай. Откинулся на спинку кресла и мирно обсудил:
— Полагаешь, она меня подведет? Стоит в этом подозревать?
Каин мигом затряс подбородком.
— Нет, она лучший сотрудник, которого я видел. Просто переживаю, что мероприятия перегрузили ее психологически. Казни всегда вызывали в Патрише стресс, Вы знаете.
Я поблагодарил его за неравнодушие, отпустив выполнять задачи. Поставил мысленную заметку — понаблюдать за помощницей на встречах внимательнее. От нее многое зависит и, если облажается, проблем хапну немало.
В тот же день зашел к Сралле и закончил начатое: мы провели вместе уйму часов, и я порядком устал от того, что это уебище отнимает у меня время с кошечкой. К моменту финальных пыток он уже не был похож на себя. Весь в дерьме и моче, рвоте. Лицо разбухшее от ударов, кости сломанные, без зубов, ногтей и одного глаза, лысый, без кожи на черепе. Из-за интимного контакта с отсеченной башкой по роже пошло заражение. Инфекция занеслась через не зажившую впадину глазного яблока. Все это воняло, и мне регулярно приходилось принимать душ в клубе перед тем, как поехать домой.
— Привет. Как поживаешь? — инициативно проговорил, попадая в помещение.
Я довел его до того, что он выл от одного только моего слова. Невменяемо боялся. Знал, что предстоит проживать кромешный ужас. Так что ничего не поменялось: проповедник заныл в истерии сумасшедшего, услышав знакомый тон. Он без шуток поехал крышей. Даже брови поседели от страха: помаленьку, волосинка за волосинкой теряли цвет с течением веселых дней.
До того, первые две недели, пробовал разные способы выбить прощение: давил на жалость, раскаивался, манипулировал. Однажды выдвинул, что на самом деле влюблен в меня, и Френсис истязал исключительно для того, чтобы привлечь мое внимание — очевидно, ложь, урод находился как раз на грани полного падения к психозу. Что ж... вниманием не обделил. Романтика, правда, у нас всегда получалась односторонней — я играю, а он страдает.
— Ну, слушай, я благодарен природе — подарила мне такой ахуенный голос. Хватает короткого приветствия, чтобы вызвать визг.
Он не уставал верещать — даже тогда, когда надел перчатки и отмотал изоленту, откинув трупную голову в сторону. Паренек жадно впивался в кислород, ревел, без координации дергал челюстью. Я же говорил: обещания стараюсь выполнять. Предупредил, что обижать мою светлую кошечку нельзя. Так в чем же, мать его, причина негодования?
— Сегодня твой судный день. Ты рад? — подобие человека лишь продолжало рыдать, — Френсис начала ходить, ей сняли швы и повязки, она в уюте, заботе...
— Я помои, я помои, я помои, я помои, помои, помои, помои, я помои, — несвязно замычал абсурд, речь плохо разбиралась из-за отсутствия зубов, но это периодически заедало в нем, ведь рацион питания состоял преимущественно из объедков, — Помои!
— Да брось, — усмехнулся в ответ, — Каждый ведь чем-то питается. Я, например, твоим страхом — к слову, вкусно, благодарю.
Сралля не утихал. Из моего носа сошел тяжкий выдох: он не поймёт свою смерть, отчего удовольствие ломается. Потому расправился без изощренностей: задымил сигаретой, взял биту и бил до тех пор, пока мозги не вытекли. Позже сложил труп в черный мешок, вместе с головой, заказал проверенных людей для уборки помещения. Оно запахло хлоркой и засияло. Осталось лишь пополнить запасы инструментов для отца, докупить израсходованные материалы — и все готово снова.
Возвращаться домой с недавних пор еще страннее... Там стабильно наготовлена вкуснейшая пища. Пространство пахнет... идиллией. Никакого сквозняка, как до совместной жизни. Не получается привыкнуть к тому, что кошечка на кухне крутится — отговаривать пытаюсь, но ей, похоже, правда нравится. Поэтому в квартире меня отныне ждёт нескончаемая забота... я смущен и благодарен. Ощущаю себя... полноценным. Без нее все было мертвым.
Френсис осталась довольна прогулкой с Мишель. Делилась про то, как девушка ее обнимала нежно и поддерживала. Я обнимал тоже, в момент рассказа. Целовал в щеки, нахваливал, улыбался прогрессу в общении. А вечером... Кхм.
Третий день подряд, без пропусков, после ночи первого поцелуя, с нами творится беспорядок. После ужина, когда садится солнце, припадаем друг к другу на часы. В том числе и сейчас: я сижу на диване и раскрываю рот, как только она поддается нежным рукам, перекидывая колено через мой низ. Громоздко сглатываю и поднимаю взгляд, чтобы посмотреть в красивые глаза. Талию держу, чтобы она случайно не опустилась бедрами туда, где все для нее одной напряжено. Кошечка выше на пару сантиметров. Кладет одну руку на плечо, а вторую на грудь. Мы не устаем быть близко — в этом беда. Оба тянемся. Оба страдаем и наслаждаемся от того, какой эффект оказываем друг на друга. Френсис очень нужна. Непреодолимо. И, вместе с тем, не нужна с точки зрения здравого смысла.
— У тебя здесь все стучит... — шепчет, смещая ладонь к сердцу, которое поистине громыхает, — Словно наружу вырвется.
Я в курсе, моя девочка. Поверь, осведомлен. От этого безумно страшно.
— Поцелуй меня, и застучит быстрее, — хриплю поплывшим тихим голосом.
Да, все, растекся. Вновь.
До конца дней любоваться ей готов. Никого безупречнее не встречал и не встречу. Хочу все-все отдать, купить, подарить. Этот период моей жизни определенно самый счастливый, и лучше не будет. Когда все завершится, скулить в одиночестве не прекращу. Господи, на что же я себя обрек.
— Ты умеешь пульсом управлять? — стеснительно бормочет и проводит пальцами по щеке, убрав одну руку с плеча.
Ты умеешь, кошечка. Это все ты.
Я не отвечаю, чтобы не лить лишние откровенности. Тянусь к любимому рту и целую сам, не сдержавшись. Она скромно ахает... матерь Божья. Склоняет голову, наслаждаясь моим чутким касанием. И все — опять ничего, кроме нас, нет.
Я веду одну ладонь от талии к затылку, невесомо проходясь по спине, и аккуратно запускаю пальцы в волосы, чтобы притянуть девичье лицо еще ближе, углубить контакт. Бестолково рвано выдыхаю, запуская язык с подавленным стоном, а она принимает каждый жест с наслаждением и робостью. Откликается на любые действия — что бы я ни сделал, следует без раздумий. Прикусывает мою нижнюю губу, выбивая хрип блаженства, тихонько хныкает сама, снова окунаясь в дрожь. Ноготками слабо скребет плечо, отчего глаза под закрытыми веками закатываются в приступе неописуемого удовольствия. Я сбрендил, потому что до сих пор не размышляю, как хочу трахнуть, мне в принципе это слово мерзко по отношению к ней использовать. Я хочу... влить свою душу в ее тело. Вот, как это правильно назвать.
Мышцы нагреваются, а в груди возникает пожар. Мои губы не успокаиваются в ласках, граничащих между выдаваемой нежностью и подкожной агонией. Будто я доказываю поцелуем то, что не способен выразить буквами. В чем-то клянусь, хотя выполнить обещание не смогу — именно поэтому не складываю предложения.
Ее фигура прогибается навстречу моей, когда подаюсь вперед, окольцевав талию предплечьем. Не могу усидеть ровно, воздух сгущается, всего требуется больше и отчаяннее. Такая пластичная... настоящая кошка, не иначе. Трепещет в мой рот скомканное мяуканье, подразумевающее «еще, еще, еще», и у меня внутри органы дребезжат неистово. Ведусь, как на поводке: обхватываю покрепче, ловко перекладываю спиной на диван, чего прежде не вытворял. Однако Френсис лишь обвивает мою шею и разводит ноги, приглашая устроиться впритык, по вине чего с меня льется разбитый звук благоговения. Я ставлю предплечье на обивку, сбоку от ее прекрасного лица, а второй рукой нежно сжимаю талию, ни на секунду не разрывая плавный поцелуй, пока устраиваюсь бедрами меж коленей. Не притираюсь, держу там дистанцию и молюсь на то, что она не будет двигаться — боюсь испугать встречей с тем, с чем пока рано знакомиться.
Она такая маленькая подо мной. Я по-разному визуализировал, но то, что на деле, лучше ярких фантазий. Соотношение размеров и роста восхитительно контрастно и идеально одновременно. Всем телом своим закрываю моего чудесного котенка, всегда оберегать хочу, всегда быть опорой, только так. Это нечто совершенно мужское — есть женщина, и ты ее к себе в охапку сгребаешь, никого к ней не подпускаешь, лелеешь двадцать четыре на семь и в дом приносишь до копейки, тратя на нее все сбережения, лишь бы обеспечить комфорт. Либо я попросту неадекватный.
Френсис медленно отпускает мои губы, прижимаясь затылком к подушке, и я не смею настаивать. Замираю перед хрупкими эмоциями, оглядываю покрасневшие щеки, заправляю локон волос, глажу подушечкой пальца ближе к виску, мощу утешительный поцелуй в кончик носа.
— Чувствуешь себя хорошо? — шепчу, бесконечно перепроверяя.
Она легонько кивает, смотря в мои глаза, о чем раньше мечтал.
— Очень. Только пить хочу... У меня от тебя горло сушит.
Романтично.
Я негромко смеюсь стеснительной откровенности, роняя лоб к тонкому плечу. Это мне нравится в ней — нередко говорит то, что на уме, не пытаясь быть кем-то другим. Абсолютно естественная.
— Это было глупо?... — ежится.
— Нет, это прекрасно, — отрицаю и снова создаю теплый зрительный контакт, — Всегда оставайся собой, произноси то, что думаешь, а не то, чего кто-то ожидает, кошечка. Воду... сейчас принесу, — я тянусь к телефону и тыкаю по экрану, чтобы повернуть дисплей к ее лицу, снять блокировку, прежде чем фактически попросить, — Поиграй пока в судоку, ладно? Займись цифрами.
Мне просто надо спрятать свой гребаный член. Как же он заебал, серьезно.
Френсис любит заполнять квадратики числами — увлеклась два дня назад. Радостно показывает успехи. Когда думает над верным ходом, прикасается пальцами к подбородку — я поймал себя на том, что мне ни за что не надоест эта картина.
Девушка послушно заходит в приложение, за счет чего могу встать и пойти на кухню окольным путем — отворачиваюсь, обхожу диван со спинки, скрывая компрометирующее положение. Работаю с дыханием и беру свой айфон с гарнитура, проверяю уведомления, пока заполняю стакан. Но, блять, внезапно роняю устройство — перехватил неудачно, когда печатал рабочее сообщение. Телефон летит вниз, стукаясь сначала об угол стола, а затем приземляясь на кафель. Френсис дергается, вертя головой, а я шиплю скомканные расстроенные маты. Вздыхаю и наклоняюсь. Поднимаю поломанную хераборину. На весь экран трещина, пара пикселей лопнула, дисплей рябит.
И секунды не проходит, как кошечка незаметно оказывается передо мной и протягивает свой телефон с чистым голосом и таким же взглядом снизу вверх:
— Вот, держи, пусть он будет твоим, тебе нужнее.
Моя ты родная.
Опечалена сильнее, чем я. Переживает и волнуется: даже рубашку не поправляет, хотя обычно закрывает оголившееся плечо. У меня от этого неподдельного жеста сердце сейчас разорвется.
— Я возьму себе завтра новый, все в порядке, — успокаиваю, склоняясь и аккуратно цепляя подбородок, чтобы невинно поцеловать, — Ничего не случилось.
Она хлопает ресницами в несогласии. Складывает руки на моей черной футболке, встает вплотную и застенчиво уговаривает:
— Но он... он почти пустой: там только три фотографии с прогулки. Меня Мишель сфоткала. И... есть судоку с прогрессом: ты будешь в таблице лидеров...
Меня уничтожили в щепки. Я ей завтра сто журналов с судоку привезу.
— Попей воды и иди ко мне, — перебиваю на избытке чувств.
Вручаю стакан, дожидаюсь глотков и убираю посуду, чтобы поднять девушку на руки и зацеловать вновь — на этот раз чуть активнее.
Потому что не способен подавить то, что испытываю. Она действительно присвоила мое сердце себе, и бороться с этим бессмысленно.
_____________________
От автора: я в предвкушении перед следующей главой, ведь текст будет... более чем веселый. Меня заранее разрывает от эмоций. Там то ли плакать, то ли смеяться.