Глава 17
Малое предупреждение: короткие сцены насилия, пытки.
Флойд
Что ж... есть хорошие новости и плохие. Однако стоит внести уточнение: и те, и другие не дают покоя. Проблема приятных вещей заключается в том, что я к ним прикипаю. Изъян плохих — они не решаемы легко. Потому я запутан, хотя виду не подаю.
Френсис идет на поправку. Прошло десять дней совместной жизни, и они без сомнений выдались трудными. Но прогресс имеется — вот, в чем счастье. Кошечка привыкает к разговорам: порой мы общаемся по несколько часов, пусть и не заливисто. Находимся поблизости, делимся бессмыслицей, которая становится важной, ведь происходит только между нами двумя, даря сокровенность. Это... пугает.
На вторые сутки под одной крышей девушка посмотрела «Интерстеллар». Я выставил себя идиотом, не обдумав действия: включил проектор со звездным небом. Сердце обогнало мозг — ужасно. Поддался порыву показать что-то красивое, порадовать ее сильнее, потому что я всегда хочу видеть жизнь в красивых глазах. И, возможно, часть меня потянулась к желанию впечатлить... чтобы Френсис видела перед собой кого-то, кто заслуживает внимания. Я действительно сам не свой.
Девушка правда получила яркие эмоции. Даже слишком... Сказала, что являюсь для нее причиной счастья. Это конкретно смутило — не в плохом смысле, я просто такого не ожидал. А потом она задала вопрос в лоб:
— Почему тебе не все равно?... Никогда все равно не было?...
Кошмар, блять.
Нет, я не хочу уверить ее в обратном. Но я так же не хочу откровенничать: мне хватило той исповеди о симпатии, до сих пор мутит. Опять же: легче делать без признаний вслух, не нарекать поступки какими-то конкретными определениями. Если Френсис нуждается в ответах уже сейчас... что же будет позже?
Я задался данным вопросом, пока принимал душ — именно там попытался скрыться от щепетильной темы. Мельтешил, а через десять минут подвел итог: думать об этом прекращу. Пояснений я кошечке до скончания века не дам, хоть убейте. Превращаться в мальчика, который льет напропалую о чувствах да и вообще что-то глобальное чувствует? Спасибо, мимо, не подходит. Она мне нравится — и не более того. Я твержу себе это двадцать четыре на семь с момента первого пробуждения близь друг друга.
Так или иначе, мне хочется засыпать подарками — здесь себе не откажу. Купил телефон и брелок. Девушку больше заинтересовало второе. Пожалуй, она — единственный человек, которого безделушка привлечет сильнее нового айфона. Ей же обязательно нещадно расшевеливать мое сердце, да-да...
Френсис скрупулезно рассматривала Земной шар, когда вернулся в гостиную. Робко вертела, изучала материки. Показала на Антарктиду и прошептала:
— А тут что находится?...
Я замялся, размышляя, как преподнести информацию достоверно, ведь меня никогда, черт возьми, минусовая температура в качестве отдыха не привлекала. Предпочитаю посещать страны с изысканной архитектурой, а они почти все тёплые.
— Эм... много снега... глыбы ледников... мороз, океан, пингвины...
— Пингвины?... — она свела красивые бровки, — Кто это?
Ебаный в рот.
— Птицы, — безвредно проскрипел мой голос, когда глаза сощурились, ведь затея с безлюдной холодрыгой вовлекала Френсис похлеще красивых водопадов, — Такие... упитанные. Ходят на лапах и летать не умеют. Ростом чуть пониже тебя.
Кошечка вдумчиво прикоснулась пальцами к подбородку и прикусила губу — мило до одури. Пораскинула пару секунд. Кивнула:
— Я хочу... если можно... когда-то. В Антарктиду.
Господи, помоги.
Я вложил до унции сил на то, чтобы не покривиться. Обещал же — куда ткнет, туда и свожу, лимита нет. Потому выдохнул и прикоснулся к лицу, дабы похвалить, приласкать. Мне так нравится ее трогать... лелеять. И я очень хочу, чтобы она отвечала тем же: прочесывала волосы, гладила по голове часами, пока лежу щекой на груди. Из-за этого мне и нельзя позволять себе отдаваться эмоциям — стану черт знает кем. Унизительно. Жалко.
— Конечно, моя хорошая. Весь мир тебе покажу.
Мы говорили про фильм часть оставшегося вечера, иногда прерываясь на боль и перевязку ног. Я заметил вещь, от которой кислород становится теплой нугой — то, как Френсис утыкает нос в мою грудь. Совершенно невинно и доверчиво, всепоглощающе чутко, искренне. Это, сука... это просто невыносимо. Я не справляюсь с тем, насколько мне прекрасно в такие мгновения.
Успокаивает то, что важнее всего — мы друг друга не любим и не полюбим. Она держится, так как требуется опора. Я рядом, потому что девушка заслуживает заботы. Вот и все. Хотя бы в чем-то нет путаницы. К тому же, я любить в романтическом аспекте не умею — настоящее счастье. Дружеское теплое чувство — да. Нечто масштабное — исключено.
Есть нюансы, в которых я более грамотен — например, пытки. Бедный, измученный Сралля Дик. Как же ему со мной повезло. Нарвался на профессионала.
Заглянул к пареньку после рабочего собрания. Погримасничал от того, что чуть слух не потерял, пока шагал к колонкам.
— Боже, как ты тут? — фальшиво пожалел, озираясь на истощенный силуэт, прикованный к стулу, — Это было слишком громко, да? Я не рассчитал?
Он выглядел растерзанным усталостью. Провел в темноте больше суток, не сомкнув глаз, лишаясь рассудка от нескончаемого ора — вы вряд ли способны представить, в какой мере это мучительно.
Проповедник ронял слезы, свесив голову. Затрясся отчаяннее, когда подошел и сорвал ленту с пасти. Но, видимо, урок был плохо усвоен.
— Она уже... отдалась тебе, а? — его голос звучал сумасбродно и размазано, — Уже все ее тело... облапал?
Знаю, он банально провоцировал. Мечтал сдохнуть, сочинял способы. А по сути едва ли слоги вязал, сам в них не верил.
Я поджал губы в улыбке, прежде чем укоризненно щелкнуть языком. Однако в этом жесте просачивалось злорадство: Френсис в моей постели, а в его никогда не окажется.
— Да, нам правда хорошо вдвоем, спасибо, что волновался, — я пожал плечом, глядя на слипающиеся от соли и изнеможения веки, — Ну, понимаешь... ношу на руках, мы сплетаем пальцы, говорим, завтракаем, обедаем и ужинаем вместе... о, еда! Ты же хочешь есть? Пить? Как я мог забыть, какая досада...
— Ты — сучий выродок, натуральный ублюдок, — перебил Сралля, плюясь горем, — Дай мне глоток! Я не могу! Дай! Дай! Дай, дай, дай!
Как неумно приказывать.
Я вздохнул, отходя к столу. Там взял бутылку объемом поллитра. Парень мигом поднял ватную голову и облизнул сухие губы в безумстве, хрипя невпопад:
— Быстрее...
Да где его манеры?
— Я ведь собирался тебя напоить, без шуток, — моя голова покачалась из стороны в сторону, а ноги зашагали к несчастному, — Поверь, это было в моих планах.
— Дай сюда! — разорвался он.
Мои пальцы неторопливо открутили крышечку, растягивая замечательный момент.
— Проблема в том, что я не приемлю командный тон, а ты выразил именно его. Мог бы оказать вежливость, попросить культурно — тогда бы получил милость. Запомни на будущее, как со мной говорить, — я перевернул емкость, и вся вода вылилась меж его ног, на пол, отчего Сралля распластался в реве, принимаясь бестолково раскачиваться телом в приступе истерики, — Ну же, потише, так ты ничего не услышишь, я редко кричу.
Он не прекращал вопить: игнорировал утешения. И, в целом, мне понравилась эта мелодия. Она вполне... завораживает. Потому что он заслуживает познать ад вдоль и поперек, и я собираюсь организовать данную экскурсию. Приятной поездки, уебок.
— Мне пора возвращаться к своей кошечке, поэтому перейдем к сути, — гораздо серьезнее произнес я, шуруя к верстаку и вытаскивая из шкафа набор иголок, — Френсис вскочила ночью от кошмара. Плакала горько — это из моей памяти никогда не исчезнет. Я слышал одну вещь, которая до сих пор преследует, и ее хныканье станет второй, до конца жизни. А виной всему ты — тот, кто обрек страдать самого светлого человека во всем мире. И я крайне, блять, зол.
Мычания перетекали в мольбы. Мольбы — в бессвязный лепет ребенка перед казнью. Я взял небольшой молоток и выбрал три железки потолще. Расстегнул пуговицы на манжетах, закатал рукава рубашки по локоть. Вскоре оказался за спиной урода и схватил за горло, грубо прижимая затылок к металлической спинке стула. Мысль, как он наносил Френсис те раны, туманила рассудок, вычеркивала милосердие. Мне никогда не будет стыдно за все сотворенное.
— Видишь это? — прошипел я, выставляя перед его глазами иглы и держа шею покрепче, ведь он тут же принялся вырываться, — Скучно засовывать под ногти — чересчур изъезженная тема. Давай попробуем в десна.
Я оттянул его губу и воткнул острие под нижние зубы, мгновенно получив порцию оров. Достаточно было стукнуть молотком пару ласковых раз, и предмет прошел насквозь. Затем второй и третий. Сралля верещал во все легкие, брыкался неистово, что бесило — как можно проявлять себя таким трусливым? Понятное дело — неприятно. Но потерпеть нужно, дабы не потерять достоинство.
С несложной задачей было покончено. Я обошел тварь, оценивая результат: получилось лучше, чем ожидал. Кровь течет, агония накрывает. Он барахтал башкой, как рыба вне воды. Ныл. Скучно, но я был готов потерпеть: знал, что полноценно займусь им на следующий день, после мероприятия.
— Пробуй вытолкнуть языком — так, просто варианты накидываю, — мирно посоветовал.
Он проколет себе мягкие ткани, но от иглы не избавится — она плотно сидит. Я ведь не говорил, что мои предложения сносные. Подал идею, однако не клялся в ее рациональности.
Сралля наверняка считал, что хуже не станет. Ошибался. Я снова замер у колонок и врубил ту же музыку, предварительно выгравировав:
— Наслаждайся.
Вырубил свет, запер дверь и ушел. Отправился домой, к девушке. Отвечал про Антарктиду, как уже упоминал. Рассказывал про смыслы фильма. Поощрял за любознательность через слова и касания. Все это, вся она... я тоже ощутил счастье — хрупкое, способное разрушиться по щелчку пальцев, и тем не менее на душе полегчало. Потому что кошечка находилась рядом. Потому что я был с ней. Словно... ничего другого и не надо.
Так прошли наши первые дни вместе: ненавязчивый робкий контакт, забота и тепло вперемешку со всхлипами. Кошмары не отпускали ни в одну из минувших ночей. Френсис бесконечно старалась «не мешать» слезами, хотя вся колотилась. Я объяснял, не уставая и не сердясь:
— Плачь, если состояние плакать. Сколько угодно, так громко, как рвется. Я тебя прошу: не надо держать в себе. Мне ничего не надоест. Ты здесь нужна всецело, кошечка. Полностью. Такая, какая есть, со всем, что в твоей нежной душе.
Поначалу она не реагировала, но к четвертому дню сдала оборону. Громоздко выдохнула на моей груди, расслабляя мышцы, и выпустила всю боль. Я гладил, жалел, а внутри ненавидел себя сильнее с каждым новым истошным хныканьем. Вина душит нескончаемо: перед ней бессилен. Даже в могиле продолжу себя корить за то, что не уберег. Это никогда не кончится — я мог предотвратить хотя бы что-то, но, черт возьми, вырубился. Уснул в тот момент, когда был нужен кошечке больше всего. Так мужчины не поступают, но суть не в самоуважении, а в ее стертых ногах и душевных травмах — случившееся ничем не искупить.
К счастью, к малому облегчению, ступни заживают, как и спина. Лейстред приезжал три дня назад, все проверил и отметил, что результата лучше быть не может, он ожидал более печальную картину. Поэтому все мы рады, как протекает выздоровление. Уже к концу недели Френсис сможет ходить без чьей-либо помощи. Тогда же и снимут швы, латающие рассечения от розг. На нежную кожу краткосрочно наложат пластырь для защиты, а потом заживление будет протекать самостоятельно. Это не означает, что боль полностью завершится: травмы не перестанут беспокоить еще минимум месяц. Но страдания уменьшаются в степени жестокости, что определенно успех.
Мы с Френсис договорились о прогулке, как только освоится шагать по квартире. Я рассказал, что с ней хочет встретиться девушка, которая помогла добраться до города. Мишель пишет раз в пару дней, что делаю и я. Она тревожится за то, не причинят ли кошечке вред здесь, а если выражаться менее завуалированно, беспокойство связано конкретно со мной. Незнакомка сомневается в том, поступила ли верно, отдав раненую девочку в мужские руки. Это абсолютно не оскорбляет. Мишель права. Носителям членов нельзя доверять так просто. Однако я не из числа уебков, так что ей не стоит себя терзать: Френсис мучиться не придется вновь — зарекся, и слово сдержу.
Главное — не посвящать кошечку в детали моей работы. Это элементарно: просто не делиться и в шахматный клуб не пускать. Справлюсь, без сомнений.
Я оставил Френсис на Альму и Мориса, прежде чем ушел руководить мероприятием. Она стушевалась, узнав, что вернусь только к утру. Позже кивнула плавно, ничем не ответила. Подруга осудила меня взглядом и пробормотала:
— Больно будет.
Высказывание вышло совсем непонятным. Я вскинул брови, усмехаясь. Кто или что может меня ранить, за исключением прошлого девушки? Абсурд.
— Ты о чем вообще?
Она грустно мотнула головой, работая толкушкой, дабы приготовить картофельное пюре на сливках.
— Тебе будет больно, Флойд. А Френсис еще больнее. Это твой выбор — разбить вас обоих.
Характеру не свойственно верить в пророчества, так что я поджал губы и махнул на услышанный бред рукой, совсем скоро отправившись заниматься насущным. Все прошло гладко, как обычно: выстрелил в развязную наркоманку из позолоченного кольта, получил овации, порцию восторга и множество светских диалогов. Затем радостно пошел кошмарить Сраллю: мы были увлечены друг другом три часа. Сперва вытащил иглы, дабы покормить бедолагу остатками банкета: он накинулся на деликатесы, жадно чавкая. Поблагодарил за воду, теперь точно устаканив правила общения со мной, и кинулся умолять после ужина:
— Каюсь... во всем... я — плесень... прошу... пощади...
Его язык отнимался от недостатка сна: два дня долбежки по ушам сказались плодотворно. Взгляд поднять был не в состоянии. Походил на зомби. Справедливость, наконец-то, била ключом.
— Пощадить? — безвредно прозвучал мой голос, — Любопытно. А с чего ты взял, что я умею?
Это не ложь. У меня нет такого навыка — жалеть ублюдков. Кажется, давно уже ясно. Отчасти оскорбительно, что он счел иначе.
Ответа не поступило. Проповедник вырубился, решил поспать. Мне не понравилось быть для него скучным — потому схватил молоток и ударил по руке до треска костей, отчего он мигом обрел бодрость. Завопил охрипших тоном через длительную симфонию «ААААА»:
— Что ты творишь?! Больно, как больно!
— Не преувеличивай, это я пока ласково, — мои глаза закатились, а руки, тем временем, вытащили машинку, что срезает кожу тонкими пластами.
Так и поступил: снял черный мерцающий сюртук, оставшись в темной жилетке и графитовой рубашке, разрезал платье святого паренька — некрасиво ведь в одиночку от части одежды избавляться. Пристроил жужжащее устройство к предплечью и принялся медленно снимать верхний слой, ведя прибор по всей длине руки. Кровь выступала жирными каплями, ор и тряска не утихали. Потом ошпарил мясо горячей водой, вскипятив чайник — чуток сварил. Сралля снова отключился, но на этот раз от болевого шока... ну что за размазня?
Пришлось ждать, когда очнется. Сел за стол, где есть все для длительных посиделок с папой. Сделал себе кофе из дрипа, новости в интернете полистал. Написал Морису:
«Как там Френсис?»
Друг доложил:
«Видно, что по тебе скучает. Не спит, хотя Альма с ней под одним одеялом».
Я замялся, дотошно изучая буквы. Пытался понять, как отношусь к такому ее чувству. Не определился: мы же расстались на одну ночь, для чего тосковать? Через минуту получил новое сообщение:
«Тебя это напрягает?»
Нет. Скорее заставляет осознавать нашу связь детальнее, от чего обыденно бегу.
«Потом поговорим».
Сралля очнулся через полчаса. Ужаснулся тому, что его личный каратель недалеко. Я даже подмигнул, улыбаясь в акте приветствия. Парню не понравилось. Печально.
— Хватит! — завыл он, крючась, — Пожалуйста, хватит, хватит, хватит, хватит!
— Нет, — я покачал головой намного злее, — Она все еще плачет от твоих деяний. Значит ты не закончишь плакать от моих.
Я вносил порядок беспорядком до шести утра. Перед уходом музыку не врубал: пускай поспит, наберется здравости для следующих испытаний. Со спокойной душой поехал к кошечке. Она все еще не отдыхала — так сказала Альма. Ждала моего появления. Я поежился, попрощался с друзьями, принял душ и сел на матрас. Мы ничего друг другу не говорили. Утреннее солнце вселяло в комнату свою атмосферой. Мои пальцы невесомо заправили локон, а губы непроизвольно потянулись к хрупкому плечу, припечатав поцелуй. Френсис вобрала свежий кислород, а я наоборот выпустил — громоздко. Внезапно, совершенно беспомощно, я осознал одну горькую вещь, что сжала грудь тисками. Сколько бы ни сделал для нее в будущем, самого важного никогда не дам, а значит и прочее бесполезно — в конце она все равно будет сожалеть о потраченном времени, если захочет истинной любви, на которую мое сердце не способно. Я абсолютно безнадежен. Тотально испорчен — вот, почему мне стало больно за девушку вновь. Она греется рядом с тем, кто обречен умереть в промозглом одиночестве. Смотрит чистыми, невинными глазами на того, кого даже в ад не пустят. Но предупредить ее я не в силах, и это, именно это делает меня подлым лгуном.
Все, чего хотелось — забыть про выявленную правду. Потому молча лег на пол, переплел с ней руки, дождался, пока уснет, и тоже погрузился в темноту. По пробуждению вымел истину из головы, вернулся к более стабильным размышлениям. Принимать, что ты обманщик только с той, кто того не заслуживает, невыносимо. Я никому, кроме неё, не вру и не врал, но копаться в этом глубже нет храбрости. Потому предпочел мысли полегче.
Бабушкины подозрения от внезапной перемены поведения укрепляются. Я стал вдумчивее. Засосов не ношу. От темы «той самой девушки» особо не отмахиваюсь. Элина не прекращала улыбаться весь путь от больницы до дома, но слов не роняла: боится спугнуть или накаркать. Я отводил глаза, чтобы она в них ничего не прочла. Тем не менее тот факт, что я их отводил, был громче любых признаний.
Я не спорю, что Френсис уникальная, и другую женщину мое сердце не примет. Однако мы держимся... на расстоянии. Спим по раздельности, хоть и близко: я так же на полу, а она в постели. Переплетаем пальцы, и все же лежим поодаль в такие моменты. Разговариваем без откровенных тем, о чем-то отстраненном. Потому и детально пересказывать нечего: дни похожи друг на друга, что, конечно, не надоедает, но является красноречивым. Мы не двигаемся в какую-либо сторону: ни спада, ни подъема. Ровное тепло, сравнимое с солнечными лучами на глади моря. Или я себя обманываю... вечно обманываю. Потому что внутри трепет лишь возрастает, несмотря на то, что ничего крышесносного не происходит. Иногда она касается моего плеча лбом: если сажу на выступ раковины и пристраиваюсь между тонких ног, отвлекаясь на зубную пасту с щеткой. Я не разберу, почему в эту секунду глотаю тяжелее. Почему намазываю субстанцию намеренно дольше обычного: только бы сохранить положение наших тел. То же самое происходит и в те мгновения, когда Френсис задерживает дыхание от моих касаний к щекам. Мы как бы... рядом и далеко одновременно — естественно, из-за меня, ведь я нихрена не предпринимаю, не действую, не пытаюсь, сколько бы отчаянно того ни желал. А как иначе? Придвинуть лицо ближе к ее лицу? Осмотреть губы, которые манят и дурманят? Притронуться к талии вне минут, когда без этого никуда? Так нельзя. Я не знаю, готова ли она. Я не знаю, готов ли я. Правильнее даже не пробовать — потом понесет, тормоза откажут, и ничто не предотвратит последствий. Кинусь добиваться, судорожно выскребать шанс на лишние объятия, регулярный совместный сон, поцелуи... бесконечные поцелуи. Потеряю контроль над собой, что равносильно катастрофе в виде падения на Землю метеорита.
И все равно, не могу не подчеркнуть: если девушка вдруг сама потянется к моим губам, а, быть может, просто намекнет, выдержка лопнет. Мягким буду, разумеется, никакого давления, нежно вовлеку в ласку, окутаю телом своим, безопасность дам и проведу через зыбкое чувство. У меня пульс подскакивает, а в горле сушит, если начинают детально представлять. Поэтому пусть Френсис не подает знаков. Я умоляю, пусть она не подает, мне страшно сломать одну из выстроенных стен.
Ужас в том, что в дýше те самые барьеры сносятся... Сбавлять напряжение нужно: низ гудит по утрам, как ни разу за двадцать пять лет. Я все еще не привык к тому, что завязал с сексом — для меня исчезло вожделение к кому-либо чужому, мерзко помышлять о трахе с незнакомками. Однако член-то работать не прекратил. Стабильно доставляет дискомфорт, умоляя избавить от одиночества. Что ж... я дарю ему компанию в виде сомкнутой руки. Натуральный пиздец.
Запираюсь за дверьми, воду включаю, и помогаю себе облегчить мучения. Стыдно, ведь Френсис находится буквально в соседней комнате. Но с тупого кончика длины буквально капает, стоит девушке лишь на миг приоткрыть рот от того, как не нарочно дотрагиваюсь шеи, невесомо проходясь подушечками пальцев по фарфоровой коже. Она такая чувствительная. Господи, блять, это слишком.
Мечта о поцелуе прицепилась ко мне, подобно жвачке на ботинке. Я не смею и физически не способен фантазировать о нас в серьезных процессах — кошечка травмирована для такого, а пока она искренне не захотела интима, моя голова отрезает любые помыслы об этом. Но я хочу дарить ей все самое приятное. Выписывать языком письма, содержащие бездумные строки про исключительное блаженство. Ей было бы хорошо. Очень хорошо. Я бы позаботился наилучшим образом.
Поэтому дышу тихими рывками, кусаю губы и избавляю себя от неугомонности, шепча прекрасное имя без устали. Не ежедневно, раз в двое суток, если между нами в течение проведенного времени возникают особенно яркие искры. А они возникают.
Я думаю о ней каждую минуту существования. Я так много, черт возьми, о ней думаю.
Это не меняется и сейчас: посадил на стол, — стулья есть, но в данном положении мы находимся ближе — кормлю обедом, стоя меж чуть разведенных ног. Френсис руки поднимать гораздо проще, чем раньше, однако до сих пор дискомфортно. Мне в радость ей помогать во всем. Сердцем заявляю, искренне — желаю быть бережным с кошечкой постоянно, до мелочей.
— Что это такое? — аккуратно произносит, прожевывая первую ложку пищи.
Нежный голос стал немного крепче прежнего. Неизменно приглушенный, однако шепотом его назвать нельзя. Спрашивать стесняется, но смущение перебарывает. Она старается. Я очень горжусь.
— Ризотто с белыми грибами, — негромко отвечаю, осматривая розоватые щеки.
Кто бы знал, что девочка в белом, повстречавшаяся мне в сектантской церкви, окажется на этой кухне, в этих вещах. Френсис продолжает носить мой гардероб: я купил ей свободные футболки для дома, но она выглядела грустной, и мы оба неловко сошлись на том, что рубашки приятнее. Только белье заменилось на женское — за ним тоже в магазин съездил, накупил целый пакет удобных комплектов. А еще джинсы, штаны и кофточки — на прогулку. Носки, кроссовки... почти все, что требуется, за исключением гигиены — об этом позаботилась Альма. Привезла какую-то чашу и пошла Френсис объяснять, как она работает. Меня в детали не посвятили, что огорчило. Потому спросил у Мориса — не люблю быть глупым в чем-либо, а он с женщиной долго живет, так что наверняка разбирается. Оказался прав. Получил информацию про незамысловатую схему, хмыкнул без слов. Нет, понимаю, есть личное пространство, и оно важно. Но мы не в средних веках, где подобное при мужчинах обсуждать — стыд и срам. Я должен быть в курсе базовых штуковин.
— Теперь знаю, что люблю грибы, — бормочет перед получением второй ложки, — Как они растут?
Я слабо улыбаюсь, убирая локоны с красивого лица. Приятно, когда она чем-то интересуется. Узнает мир и учится в нем разбираться, чего я всегда для нее хотел и хочу.
— Конкретно эти в лесах, из земли. Не на грядке. Сами по себе. Идешь между пышных деревьев, высоких, скрипучих, — неторопливо рассказываю, ловя внимательный взор чистых глаз, — В темно-зеленой траве замечаешь шляпку гриба, а под шляпкой — его ножку. Срезаешь ножом, складываешь в ведро или корзину. Потом готовишь по разным рецептам. Хочешь, съездим в такое место?
Она опускает взгляд, анализируя услышанное, и робко уточняет:
— В лесах есть насекомые?
Мои губы снова складываются в снисходительную линию, уголки тянутся вверх. Не получается отказать себе в стремлении пробежаться кончиками пальцев по линии подбородка. Безмолвно прошу вернуть красивые глаза в прежнее положение. Мне нравится в них всматриваться, и нравится, когда Френсис идет на взаимность, как сейчас. Поднимает лицо, откликается на зрительный контакт. Такая безупречная.
— Ты их боишься? — тихо и ласково хриплю.
Кошечка поражает: аккуратно мотает головой без промедлений, отрицает.
— Нет. Я люблю гусениц. Играла с ними в детстве, пока никто не видел: ну... сажала на руку, гладила тихонечко, — в душе печет от ее одиночества, а девушка продолжает окутывать умиротворенным тоном, — Жуки тоже нравятся: они поедали листья картофеля, и я уносила их подальше, чтобы никто не прихлопнул. Не понимаю, как можно кого-то... убивать. Это неправильно.
Дерьмо.
Для нее даже смерть букашки неприемлема, отчего груз в груди набирает вес. Я вкатываю губы в рот, выводя ложкой маленькие круги на дне контейнера из ресторана. Холодно становится и потеряно, как в детстве — сердце от этого умоляет зачерстветь вновь. Вопрос лезет бесконтрольно, будто мне нужно спасение:
— Просто хочу узнать твое мнение, ничего не навязываю... — без спешки произношу, — Жуки ведь вредили. Для чего оставлять живыми тех, кто что-то портит? Они не переставали есть листья, когда ты их убирала. Позже все равно возвращались, чтобы лишить тебя пищи. И если их ничем не исправить... разве стоит позволять им существовать?
Френсис не думает долго: давно сформировала установку. Приподнимает плечо, съеживаясь от отсутствия привычки делиться личными убеждениями. Оттого и доносит тише:
— Мне кажется, важнее научиться прощать, чем выжигать все вокруг. В этом и отличие нас от жуков, да? Они такие, потому что не могут быть другими. А мы сами выбираем, кем стать.
Не знаю, инфантильность ли это, или просто то, чего я не способен постичь. В ее голосе плещется лишь солнечный свет, а если бы тени мелькали, то и они бы звучали мягко.
Наверное, моя главная проблема кроется в том, что я вечно живу в прощании, которое еще не произошло: мысленно расстаюсь с бабушкой, Морисом, Альмой. Теперь и с Френсис... ведь когда-то расстаться все же придется, и легче быть готовым, дабы сохранить контроль. Меня не предупредили о разрыве с мамой — жизни свойственно не оповещать — потому и переживаю до сих пор, где-то там, глубоко, в Богом забытых недрах нутра. А если я заранее перенесу потерю тех, кого имею сейчас, боли потом не окажется много. Очень надеюсь...
И друзья, и девушка — все трое меня покинут. Надоем или наскучу — каждый уйдет, хотя кричали бы об обратном, если бы выразился вслух. Я их не виню ни капли. Меня сложно терпеть и принимать в долгую. Удивительно, как держится Морис. Вероятно, причина в моем поведении: шучу, веселюсь по первому зову, отваливаю, когда замечаю, что мешаюсь. Это компенсирует моменты тяжелого характера.
До встречи с кошечкой я размышлял о таком гораздо реже, в основном скрываясь за алкоголем, сексом и травкой. Три вещи помогали забыться. Являлись лопатой, которая зарывает громкую боль. Но теперь почти не пью, косяки не курю и не трахаюсь, к тому же анализирую каждый шаг, чтобы вести себя достойно с девушкой — это раскапывает то, от чего раньше отмахивался.
И я не согласен с Френсис. Категорически отрицаю выдвинутый тезис. Потому что Альма отвела меня за локоть подальше неделю назад, дабы неустойчиво прошептать:
— Ты видел метку на задней стороне ее шеи?
Я нахмурился и напрягся, ведь в памяти ничего такого не хранилось.
— Что за метка?
— Круг, — сглотнула подруга, — Я заплетала волосы и заметила. Он давно поставлен, зажил. Но это... Господи, не понимаю, как так можно мучить невинную душу.
Позже перепроверил: ненавязчиво завел пальцы за локоны и как бы ненароком наткнулся на рубцы, от которых легкие защемило. Френсис же, напротив, абсолютно не беспокоилась. Прикосновение не вызвало у нее ни смущения, ни той реакции, которая подразумевает побег от темы. Потому не настойчиво спросил:
— Расскажешь, что это такое? Могу посмотреть?
Она кивнула, и я перекинул волосы на плечо, чтобы оглядеть травмированную область. Шрамированный круг на коже пустил ярость по нервным окончанием. Кое-как себя сдержал, чтобы не напугать милого котенка, который спокойно выкладывал отвратительную историю:
— Когда вступаешь в Тишианство, тебя клеймят. Нагревают на огне железо и прикладывают ниже затылка раскаленный метал... но я не помню, как ставили мне. Была ребенком, вроде бы не старше одного года... Пустой круг — символ отсутствия мыслей, желаний. Он совершенный и целостный.
То есть вы мне правда попытаетесь сказать, что я убил тех уебков слишком жестоко, а, быть может, убивать их и вовсе не стоило?
— Я бы хотела в лес, — трепетный тон возвращает к реальности, — Погулять и подышать. С тобой.
Я понимаю, что отвлекся от нее слишком заметно. При этом как-то умудрялся кормить: ризотто убивалось. Сытая кошечка осматривает меня с тревогой: переживает, что утомила. Пожевывает губу и хлопает длинными ресницами, вертясь в догадках, где «ошиблась», отчего ощущаю стыд. Убираю тарелку и плавно руки касаюсь. Пальцы засовываю меж ее пальцев, чуть сжимаю, на что Френсис мгновенно отзывается, хотя опешила. Я желаю наклониться к ней, приложить лоб к переносице, поцеловать... но нельзя. Ни в коем случае нельзя.
— Точно наелась? — тихо уточняю, вдумчиво выводя линии на тонком запястье.
У нее от этого жеста дыхание чуть сбивается.
У меня тоже.
Что, нахуй, вообще между нами? Из-за чего мурашками кроет? Почему так тянет в центре груди?
— Да, — шепчет, смущенно поглядывая за моим вниманием.
Оба смотрим на сплетенные руки. Натяжение опять становится плотным, почти губительным. Я же говорил: нихрена вроде бы не происходит, однако пульс колотится бешено. Она и примерно не представляет, что мое сердце к ней испытывает. Это страшные ощущения.
— Хорошо, — сглатываю, — В лес отправимся попозже, когда выздоровеешь. Но мы могли бы... хочешь, все же выйдем из дома? — ее красивые глаза слегка расширяются — в них замешательство, интерес и пугливость, — На час: прокатимся до одного места. Носить тебя везде буду. Ноги замотаем бинтом, сверху носочки свободные наденем. Либо займемся тем, что предложишь — я заранее согласен, любая твоя идея не проигрывает моей.
Я нашел высококачественного психолога пять дней назад и разово созвонился, чтобы получить конкретные ответы. Выписал на листе ряд вопросов, подготовился. По видеосвязи кратко описал ситуацию, а затем перешел к сути. Мисс Теслер помогла сориентироваться в том, где колебался, так что теперь мне легче подбирать выражения. Не хотелось доставлять Френсис дискомфорт словами. Я дерьмо во многом, но стараюсь доползти хотя бы до статуса «среднячок».
Кошечка обмозговывает варианты с трудом: до сих пор вывожу пальцем последовательные узоры на ее коже, наши руки не расцепляются, что туманит разум. Полагаю, ей уже не так страшно со мной, ведь все стабильно нейтрально. Глаза держу либо на ее глазах, либо на соединенных ладонях. Ни на секунду не стопорюсь на оголенных ногах — а это, признаюсь честно, ужасно сложно. Держу правильную дистанцию, веду себя подобно пай-мальчику. Не верится, что когда-то без эмоций участвовал в оргиях, а теперь дрожу от легкого контакта. Кретин полный.
— Я бы поехала, — смущенно кивает, — Если ты не устал носить... мой вес тяжелее, чем у... жука.
Чего, черт возьми?
Лицо мигом выписывает недоумение, потому что пущего сумасшествия давно не слышал.
— Френсис, я бы мог держать тебя двадцать четыре на семь и ничего не заметить, — без злости отзываюсь и берусь за бедра, чтобы поднять, — Ты понимаешь, что в моем весе два твоих кошечкиных тела?
Она улыбается и утыкает нос в плечо.
Боже, прекрати иметь мое сердце, оно и без того тобой затрахано.
— А сколько ты весишь? — бормочет, пока следуем к спальне.
— Восемьдесят пять килограмм. Ты — где-то сорок два, — серьезно ворчу, — Надо набирать. Совсем тебя плохо кормили.
Я неверно выразился. Правильно — «не кормили, блять, вообще». Она поделилась, что рацион строился лишь на хлебе, кукурузной каше на воде и блюдах, состоящих только из скупого набора овощей. Ни мяса, ни рыбы, ни орехов — полезные жиры игнорировались. Так что одна из целей — получить недостающие килограммы. Мы к тому идем. Важно заниматься здоровьем не только в аспекте ран — в том числе поэтому купил БАДы и витамины шесть дней назад. Крохотный организм претерпевал ужас двадцать лет, и я намерен все исправить.
— Сралле нравились только очень худые женщины, — тихо оправдывается, когда сажаю на край матраса, — Как только выбрал меня в будущие жены, запретил ужинать. И родителям наказал следить, чтобы я ела меньше.
Ну, видишь ли, теперь двое из них гниют, а один отдувается за всю общину.
— Теперь ты там, где можно есть столько, сколько хочешь, — выдыхаю и присаживаюсь на пол, чтобы натянуть серые спортивные штаны, — Как вернемся, закажу роллы с креветками. Попробуешь новое, если появится желание.
Она снова хочет проговорить заевшее слово «спасибо», но я безвредно щелкаю языком, заглядывая в глаза снизу вверх, и без давления подчеркиваю:
— Не надо меня благодарить. Мы обсуждали.
Я действительно потерял счет выраженной вежливости. Френсис помаленьку наловчилась общаться и отныне роняет признательные фразы по пятнадцать раз в час. Это точно лишнее.
— Прости...
— И это слово тоже забудь, — спокойно толкую, сворачивая свободную штанину, — Лучше думай о том, как погладишь альпак.
Мне еле удается скрыть широкую улыбку. Сочинил план еще вчера. Созвонился со знакомым, у которого загородом частная мини-ферма. Он любит этих животных. Кучерявые существа — личный способ релакса. Гарет радушно согласился принять визит: предупредил своих подчиненных, чтобы Флойду Маккастеру открыли ворота. Сам отдыхает у побережья Тихого океана, его не будет, так что мы с Френсис порадуемся приятным мгновениям без хозяина территории, наедине. Рассчитывал свозить девушку через пару дней. Не вытерпел: как оказалось, плохо сюрпризы в тайне держу. Хочется сразу все-все ей отдать.
— Кого? — аж затаивает дыхание, позволяя мне деликатно управляться с одеждой.
Нет. Подожду чуть-чуть, не расскажу сразу. Оно того стоит.
— Скоро увидишь.
_____________
От автора: Рина Честная всех жалеет любовными главами без стекла... пока что ;)