Глава 16
Мне приснился кошмар той ночью: в нем были розги, пытки и крики. Насилие повторялось — подробно, без поблажек. Сралля бил спину так, словно от этого зависело его приближение к наивысшей святости, и я хотела сбежать, но ноги оказались связанными вровень запястьям. Потому единственное, что оставалось — терпеть. Будто мозг играл со мной в игру, не давал пути к отступлению, назначил страдать опять. Тело горело в агонии, страшные слова дребезжали в перепонках — я хныкала в истерике, считая, что ужас не закончится: по ощущениям это длилось не меньше вечности.
Но наяву меня ждал Флойд.
Он вывел из сна ласковыми касаниями и голосом. Спас от жестокости. Я вскочила, заплакав во все горло самым надрывным и жалким звуком. Потерялась во тьме. Комната была чужой: голова попросту запуталась что правда, а что вымысел. Мужчина помог разгрести бардак: лег на кровать, переместил меня на свою грудь и принялся целовать лоб в испарине. Неустанно шептал:
— Дурной сон. Только сон. В жизни такого не случится. Больше никогда не случится. Ты в хорошем, безопасном доме. В своем новом доме, кошечка.
Наверное, он утешал мою душевную боль около двадцати минут. А потом перешел на успокоение физической: швы заныли, пить лекарство нельзя, чтобы не превысить дозировку, и снова, опять — терпеть, терпеть, терпеть. Это было так раздирающе, что у меня от слез опухло лицо. Параллельно я думала о том, как не надоесть ревом, поэтому сжимала зубы до скрежета и задыхалась от подавляемого вопля.
Флойд от этого умирал.
Сам кривился и не дышал. Сказал, что чувствует громадную вину, и она его потрошит. Гладил меня по щекам, умолял пережить это еще немного, хотя бы час. Сотни раз объяснял одно и то же тихим дрожащим тоном:
— Четыре таблетки в сутки. Я не могу дать тебе больше. Я очень хочу, но не могу, я не могу, это сильные препараты, нельзя пить их неправильно. Прости. Пожалуйста, прости за то, что я это допустил. Прости меня когда-нибудь, если сможешь. Мне жаль. Френсис, мне очень жаль.
Ему не за что себя истязать, но я слишком слаба, чтобы толковать такие вещи в ответ, тем более мужчине. Поэтому молчала. А он не унимался:
— Держи, кусай меня за руку, чтобы зубки свои не портить друг об друга. Кусай, как кошечка. Просто кусай.
Я глупая во многом, но тут поняла четко: он хотел чувствовать жжение на теле, считая это справедливым. Сгорал от бессилия и предлагал хоть что-то, лишь бы не быть безучастным. Безумец... порой Флойд правда сумасбродный: например, когда желает забрать мое горе себе. Естественно, я не кусала его. Наверное, это первый отказ в чем-либо мужчине — молчаливый отказ, притворилась, что не расслышала, однако от непослушания стыд крыл.
Через час я получила таблетку и чуть успокоилась, хотя пережитые страдания пускали тремор афтершоками. Перед тем, как уснула, Флойд снова лег на пол и сказал:
— Утром уеду по делам. Вернусь к пяти вечера. Постараюсь раньше. Но с тобой будут Альма и Морис. Не стесняйся обращаться к ним за всем, что потребуется. Хорошо?
Я кивнула, как только моя грудь сжалась от грусти. Не хотелось быть без него полдня: привязалась слишком. Однако знаю, так нужно. Важно не стать прилипалой, не цепляться, от работы не отвлекать. В конце-то концов нам все равно придется расстаться вскоре, после выздоровления. У него невесты, уже рассуждала. Ну... просто посмотрите на этого мужчину. Такой, как он, сердце любой заберет. Признаться, я удивлена, что в квартиру не стучатся с утра до ночи: Рахиль и Иффинг ходили к Сралле, свесив головы, дабы предложить помощь в быту — им не нужно было говорить, чтобы обозначить цель визита, все и так ясно, женщинам разрешено навещать будущего возможного мужа, показывать свою покорность. Я не появлялась на пороге проповедника добровольно. Шагала в покои исключительно тогда, когда мать посылала. И к Флойду бы тоже не приходила, как бы того ни хотелось: позорно мельтешить и надоедать, если буду необходимой, сам отдаст приказ. Но ведь не все так считают... почему же дом до сих пор не заполнен избранницами?
Я в курсе, что не окажусь в их числе: хотя бы потому, что не имею достойной внешности. Флойд невероятный. Рядом с ним суждено находиться брюнетке с длинными ногами и роскошными формами: так он не испортит наследственность, потомство получится красивым. Мой рост — сто шестьдесят семь сантиметров. Грудь не пышная: она есть, однако сложена аккуратно. Бедра тоже имеются, конечно, и все равно размерами не выделяются. Я, как бы выразиться правильно... среднячок. Иффинг, допустим, всегда выделялась на моем фоне. Никогда не понимала, почему нравилась Сралле больше, если он сам множество раз произносил:
— Ты не дотягиваешь до моей статной красоты, будь благодарна, что вообще на тебя взглянул.
Если я не дотягиваю до Сралли... то до Флойда мне, как от общины до города ползком трижды.
Однако Альма так не считает...
Она заходит в спальню с ласковым и всепоглощающим:
— Ну как тут поживает моя красивая, лучшая девочка?
Флойд, который стоит к нам спиной, медленно поворачивает голову, демонстрируя идеальный профиль, и бубнит скомканное:
— Я ведь реально начну к тебе ревновать.
По правде, мой мозг не способен концентрироваться на чем-либо, кроме оголенного тела. Мужчина одевается: ушел в ванную с брюками, затем вышел без футболки и последовал к шкафу. Только что достал рубашку: такую же, как на мне. Светит натренированными мышцами... я пытаюсь не смотреть. Пытаюсь.
— Стоп. А есть повод?... — хмурится Морис, когда девушка садится на край постели, улыбаясь во все тридцать два.
Флойд поджимает губы, застегнув последнюю пуговицу и заправив ткань в штаны. Забирает часы с тумбочки и раздраженно шепчет:
— Блять, вот я не знаю. Сам оцени.
— Господи, не будьте задницами, — Альма закатывает глаза, — Вы оба чертовы паникеры.
Они так много ругаются... бранная речь покрывает колючими мурашками. В общине запрещено говорить подобным... стилем. Это считается плесенью. Морис, чудом, замечает:
— Вам бы поменьше материться. Уши Френсис к такому не привыкли.
Я хлопаю ресницами, мельком смотря на парня, и он улыбается, махая ладонью в знак приветствия... Здесь все действительно считают меня равной им?...
Мысли улетучиваются или рассеиваются, когда Флойд приклоняет голову, берет мою руку и мягко целует ее тыльную сторону, наскоро шепча:
— Скоро вернусь. Привезу кошечке подарок. Не скучай.
Мои губы раскрываются в ступоре, а сердце стискивается от степени нежности. Он добивает: проводит костяшками по щеке и оглядывает чутко.
Приласкал, как в амбаре...
Что-то подарит?...
За какие заслуги?... Я же просто... лежу овощем... Флойд, ты снова смущаешь...
Последнее, что я вижу перед тем, как мужчина уходит прочь — средний палец. Он показывает его Морису в ответ на какие-то... пародирующие слова:
— «Я никогда не буду с одной, мне никто не нужен, это не для меня, бла-бла-бла».
Альма хихикает вместе с парнем, пока дверь не хлопает. Они тоже красивые: бодрые, улыбчивые, счастливые. Я бы хотела быть на них похожей. Возможно, жизнь в городе сделает меня таковой. По крайней мере, если увижу водопад, взорвусь от радости.
— У нас много планов, — произносит девушка, заглядывая в мои удивленные глаза.
— И много разговоров, — добавляет Морис, опираясь плечом о стену вдоль изголовья кровати, — Я хочу наконец пообщаться с подругой. За три недели мы не обмолвились ни одним словом.
Подругой?...
Они надеются дружить? А... почему? Почему со мной? Это слишком волнительно. Я не справлюсь. Я не умею... Вдруг разочарую и у них стремление пропадет? Нужно очень постараться не расстроить. Я хочу иметь друзей, но не каких-то, а конкретно этих двоих.
Морис правда нередко был поблизости, однако говорила я исключительно с Альмой и Флойдом. Не потому, что не желала с русоволосым, а потому, что боялась грешить сильнее. Так или иначе, набираюсь смелости, прикусываю губу и туплю взгляд, шепча с огромным трудом:
— Хорошо...
— Отлично, — ласкает Альма, — Но сначала переоденемся, ага? — она поворачивается к Морису, и тот быстро кивает, моментально покидая комнату, закрывая за собой дверь, — Ты только меня не смущайся. Флойд передал, что запереживала вчера.
— Ты очень добрая, никто так добр не был, я благодарна. Когда поправлюсь, могу у тебя дома прибираться ежедневно, что-то сделать, — тихо отвечаю, и ее лицо наливается грустью, отчего ежусь, — Прости... я сказала что-то плохое?...
— Нет, нет, ты замечательная, — отзывается, мотая подбородком и поглаживая меня по плечу, — Но приборкой заниматься не нужно, как и чем-то отплачивать. Я не делаю ничего такого. Просто забочусь, потому что ты того заслуживаешь. Это безвозмездно, ясно?
Ясно... что ничегошеньки не ясно.
Однако девушка переводит тему: помогает сесть, а потом расстегивает пуговицы рубашки Флойда, все так же размещаясь на кровати, согнув одну ногу на матрасе, а вторую свесив к полу. Я уязвимо сжимаюсь, будучи беспомощной: руками пошевелить не могу без сопровождающей дикой боли. Альма на наготу не смотрит: пересаживается за мою спину и проверяет швы. Сообщает, что все заживает прекрасно, а потом достает из коричневой сумки упаковку средних размеров. Я читаю надпись: «Влажные салфетки для лежачих больных». Стыжусь, что название меня идеально описывает. Девушка отвлекает, пока избавляет кожу от липкости и грязи:
— Я работала фельдшером в больнице — человеком, который помогает людям в специальном месте, где лечат. Отучилась в колледже, как и мечтала. Это было хирургическое отделение: там проводят операции, если внутри тела пациента что-то сломано или воспалено. Помнишь доктора Лейстреда? Он зашивал твои раны.
Я внимательно внимаю каждый интересный слог и киваю:
— Да.
Она прикусывает палочку, собирая темные прямые волосы руками, и засовывает предмет обратно внутрь локонов, чтобы создать прическу. После надевает на меня свежую рубашку Флойда. Вещь на этот раз бежевая. Тоже большая. Тоже пахнет им до одури вкусно...
— Я ассистировала ему во время операций. Потом перевязывала больных, следила за швами — как с тобой.
Мое дыхание становится осложненным, когда девушка цепляет пальцами белье, но рубашка длинная, да и Альма делала подобное сотни раз, так что напряжение стихает. Вполне себе стандартное начало дружбы, да...
— Можно спрашивать? — робко бормочу.
— Конечно. Все, что интересно. И у меня, и у Флойда, и у Мориса.
Как приспособиться к тому, что тебя за любопытство не бьют палками?
— Вы с Лейстредом... общались напряженно...
Я забыла, о чем, и тем не менее память сохранила общее настроение.
— Ммм... — вздыхает девушка, прежде чем закончить с моим низом, натянуть свежее белье и пересесть за спину снова, дабы заплести волосы в косу, — Я нравилась ему... и сейчас, наверное, нравлюсь все еще. Но Лейстреду сорок, он старше на пятнадцать лет. Я никогда не питала к нему чувств и перспективы давать этому шанс не видела. А потом появился Морис. Его Флойд привез в больницу с ранением: подрался на улице, получил нож в живот, — я аж давлюсь кислородом, — Вот мы с Лейстредом его и оперировали. Позже я за ним ухаживала в палате. Так и свела судьба с этими двумя: Флойд часто навещал, потому и с ним я нередко пересекалась. Морис влюбился мгновенно. И я в него... я тоже. Слишком. Но причина его появления в больнице, да и в целом... Из их общения с Флойдом, которое иногда до меня доносилось... я понимала, что мы совсем из разных миров, мне этот человек не подходит. Но Морис так не считал. Добивался. Менялся. Караулил на улице, когда смены мои кончались — завоеватель... Лейстред увидел, что у нас искра. Увидел во мне искру, хоть я и отказывала этому придурку сердца. С тех пор у них вражда: я даже ушла с работы, потому что Лейстред донимал попытками взять в жены. Постоянно в кабинет свой приглашал зайти, а там не по делам общался, по поводу нас и отношений. Пару раз они с Морисом сцеплялись, как псы... да, трудная история.
Все, о чем она толкует — настоящее сумасшествие для моего черепа. Чужда каждая деталь: Мориса ранили, Альма выбирала из двух мужчин, сама решала, с кем быть. Это так... ново. Странно. Дремучий лес. Я бы расспрашивала снова и снова, однако подругу, похоже, тема расстраивает. Она задумалась о чем-то своем.
— А Флойд... он как с Лейстредом стал... друзьями?... — уточняю про отстраненную мелочь.
— О, это же он, — посмеивается девушка, выбираясь из размышлений, — Завести коннект с хорошим врачом — выгодно. А когда Маккастеру что-то надо, преград не видит. И они не друзья: удобное общение по необходимости, только и всего. Твой мужчина все на перед продумывает, контроль ему важен ежесекундно: обзаводится связями на сто лет вперед, для разных непредвиденных обстоятельств.
Твой мужчина?...
Он совсем не мой... совсем-совсем. Да и как это возможно: чтобы тебе парень принадлежал? Исключительно женщина может принадлежать кому-то...
— Все, закончили. Флойд с ногами разобрался? — улыбается Альма, укладывая меня обратно на матрас.
— Да, — тихо отвечаю, — Спасибо большое за заботу.
Он возился со мной перед приходом ребят. Снова зубы чистил, умывал, кормил. Я извинялась за беспокойную ночь, глядя в покрасневшие голубые глаза, полные недосыпа, но мужчина хмуро помотал головой и попросил не испытывать вину.
Кажется, я безнадежно в нем утопаю.
Альма уходит выкинуть мусор, а возвращается с Морисом. Парень аккуратно спрашивает:
— Можно тебя перенести в гостиную. Ты не против?
— Завалимся вместе, включим кино, — воодушевленно добавляет девушка, — Комфортный день!
Что ж... мы правда делаем это. Меня размещают на громадном сером диване, накрывают по пояс одеялом, подушку подкладывают. Брюнетка ложится головой к моей голове. Морис на пол садится, прикладываясь спиной к боковой стороне мебели. Перед нами какая-то черная штука, которую я давно заметила: ее тяжело пропустить — длиной с меня, висит на стене. Когда она загорается, я не верю, что не сплю. Яркие глубокие цвета. Морис управляет устройством через пульт — так он разъяснил. Они советуются... мнения ждут...
— Кино — это снятая история. Она ненастоящая. Бывает и настоящая, конечно, но это... пересказ. В основном все вымышленное. Есть разные жанры, но я предлагаю что-то без жестокости. Например... слушай, а может есть что-то, о чем тебе интересно?
— Да. Про животных или любовь? — наслаивает Морис, вертя затылком, — Про природу, друзей?
Я стопорюсь на пару секунд. Рука согнута, так что поддаться привычке нетрудно: прикладываю пальцы к подбородку и раздумываю. Идея есть... и оглашать уже не так страшно.
— Про космос, — шепчу, и они переглядываются, будто не ожидали, — Флойд рассказывал про... черные дыры, квазары... это сложно, наверное, не знаю, есть ли такое кино, в космос ведь нельзя попасть так просто...
— Инстерстеллар? — спрашивает Морис у Альмы со вздохом, — Тяжеловато для осознания... но подходит лучше всего.
Девушка улыбается, опуская голову и чуть качая ей, чего я не понимаю.
— Интерстеллар. Знаешь, Френсис... Вы с Флойдом похожи больше, чем кажется на первый взгляд.
В душе воспламеняется крохотный уголек какой-то надежды: я сама не знаю, от чего и почему, но он теплится там, внутри, шатко, со страхом потухнуть.
— Да?
— Да, — говорит парень, пока жмет на кнопки, — Он тоже к космосу тянется. С детства. Его с пяти до семи лет даже дразнили во дворе космонавтом: рюкзак с картинкой ракеты носил, кепку со звездами. И фильм этот его любимый, до дыр пересмотрел, даже с Кипом Торном год назад вино пил. Но вслух никогда не признается. Думать о чем-то далеком — равно быть мечтателем. А Флойд стыдится мечтать.
Я не знаю, что такое «кепка», но мысль, как парня обижали из-за нее и портфеля, разбивает. В то же время не верится. Потому что... это не свойственно Флойду. Он... собранный и сильный. Непоколебимый. Знает все-все и ничего не боится — по крайней мере, так он себя позиционирует, и у него успешно получается заверять окружающих в достоверности данной картины. На практике, как выясняется, все намного многограннее.
Мне бы хотелось общаться с маленьким Флойдом. Я бы похвалила его тягу к далекому. Вероятно, в том числе из-за этого нельзя было оставаться в общине: если бы родила там ребенка, никогда бы не посмела осудить его за стремление к знаниям. Прикрывала бы от Сралли, получала бы наказание вновь и вновь... такая страшная жизнь...
— Как сделать так, чтобы он не стыдился? — шепчу, получая ласковые касания от Альмы.
Морис, по-видимому, запускаем кино. Успевает печально произнести перед началом:
— Если бы я знал...
На экране показываются... картинки. Комнату обволакивают звуки, которые исходят из чудаковатых штуковин по бокам фильмопоказывателя. Альма бормочет, чтобы я спрашивала все что угодно в процессе, они поставят на паузу и истолкуют. Но я молчу: не из-за стеснения, а из-за увлечения сюжетом.
Это... просто... вау.
Я имею в ввиду... вау.
Меня путает все разом: от общения людей до времени на планете Миллер. Но это... все это... просто... как? Как это может быть настолько прекрасным? Трогательным и болезненным, хрупким и сильным в один миг? Каким образом это возможно?
Столько пробелов... я недостаточно умная для полного осознания. Скорее смотрю душой, нежели мозгом. И фильм проникает в меня всецело, насквозь. Я им дышу. В нем поднимаются десятки вопросов, показывается множество тем, но главная из них, насколько я вижу, насколько улавливаю — любовь между отцом и дочерью. Это вызывает столько слез... горьких, бесшумных слез. Значит, вот, как должна выглядеть эта связь? Они показали верно?...
— Понравилось? — бормочет Альма, вытирая мои слезы с чуткой улыбкой.
Я киваю, кусаю нижнюю губу, совершенно потерянная от количества информации. Морис разогревает нам обед и говорит с кухни:
— Когда Флойд придет, спроси у него все, что хочется. Ему приятно будет, если с ним разделишь первые эмоции, а не с нами. Ценно.
Поэтому я еще отчаяннее жду его возвращения. Нетерпение в груди поедает органы. Словно резинка, которая натягивается до тряски и порвется, как только мужчина минует порог. Я же... лопну от обилия речи. Кое-как рот на замке держу, о чем-то другом диалоги веду.
Альма моет мне голову, когда выпиваю обезболивающее. Сажусь на пол, затылок чуть откидываю в ванную, и она намыливает корни локонов, аккуратно убирает пену теплыми струями. У Флойда есть и душ, и ванная — в отдельных комнатах. В общине была лишь баня и колонка с питьевой водой. Я мылась и брилась каждый день по утрам, так что в нынешнем состоянии особенно неприятно пропускать привычки. К счастью, волосы светлые. Перед парнем смущаюсь крайне: он на руки поднимает и иногда задевает ноги. Кошмар... родители называли наличие «шерсти» на девушке несусветной грязью.
Мы проводим время до вечера за скромными беседами. О пустяках, в основном. Что-то непринужденное, беззаботное. Я до сих пор не способна адаптироваться к такой глобальной перемене ролей. Получается, мама, папа и Сралля бесконечно лгали... вводили в заблуждение. Зачем?... Для чего быть... жестокими?...
Я никогда не смогу понять.
Флойд приезжает на час раньше. Заходит с каким-то пакетом в руке. Мигом меня взглядом ищет. Когда наши глаза встречаются, усталость в его лице чуть спадает. На смену приходит нежность. Он... мне нравится. Гораздо больше, чем просто «нравится». Минута за минутой, день за днем — чувство возрастает и таранит сердце. Я не хочу прекратить для него быть. Стать невидимкой однажды... мне страшно.
— Тебя ждёт вечер сюрпризов, — хихикает Альма, подбивая парня плечом.
Друзья тут же засобирались уходить, дабы нас наедине оставить. Флойд хмурится, изучая их с подозрениями.
— Что вы натворили?
— Не знаю, — Морис жмет плечом, — Но тебе понравится.
Они прощаются со мной через пару мгновений, отчего дом пустеет. Флойд снимает ботинки, с которых все началось — я всегда его по ногам искала и радовалась, натыкаясь на особенную обувь. Он идет мыть руки, бормоча подождать еще две секунды, а затем садится у дивана, и я поворачиваю голову в противоположную сторону, робко встречаясь с ним лицами близко.
А... что в пакете?...
Подарок?...
Мне?...
Я не хочу чего-то масштабного, меня просто волнует сам факт вручения какой-то вещи, ведь до Флойда никто схожего не вытворял, мне предлагали только половую тряпку. Честно признаться, это так же пугает: уже задолжала ему, и от таких жестов долг увеличивается. Вопреки всему... приятные чувства побеждают. Интерес руководил естеством с рождения, и я глушила его в общине, но этот мужчина поощряет проявление любознательности, поэтому не стоит меня винить. Тем более я обязательно отблагодарю его позже действиями: готовить не прекращу, обслуживать, чистить зубы.
— Как ты тут? — негромко хрипит и заправляет мои влажные волосы за ухо, что покрывает мурашками, — Они не надоели шумом? Не перегрузили?...
— Ты знаешь, что на планете Миллер, со дня выхода фильма, прошел примерно один час сорок минут? — с волнением делюсь умственными подсчетами и тут же желаю себя стукнуть, ведь это было чересчур резко, прямо в лоб.
Флойд приоткрывает пухлые губы, оглядывая меня в коротком шоке. Потом протирает глаза и прочищает горло. На нем образовывается слабая улыбка, хотя речь складывается в раздосадованный тон.
— Они показали при свете дня? Придурки... это важно было сделать по-другому...
Я не совсем схватываю, в чем суть, и теряюсь, когда он встает, чтобы задвинуть плотные шторы в гостиной, убрать весь предвечерний свет.
— Не бойся, сейчас, — тихо бормочет, открывая шкаф под экраном, что я едва ли разбираю из-за внезапной темноты.
Но уже через три вздоха какой-то круглешок на полу загорается. Его свечение исходит вверх, озаряя углы челюсти парня. Флойд глядит в потолок, куда перевожу глаза и я...
Нет. У меня слетела здравость. Происходящее нереально.
— Вот так, — проговаривает он, слегка нервно изучая мою реакцию.
Белое полотно усеяно детализированными звездами. В доме... появился космос. Благодаря световому устройству. По одному нажатию кнопки...
— Ну... я купил этот ночник... эм, нет, я его не покупал, кто-то принёс, — строго поправляет самого себя, — Хорошо, что пригодился. Так бы ни разу и не воспользовался. Есть режимы с планетами...
Он тыкает вновь, и потолок застилается картинами небесных тел. У меня ведь серьезно ум за разум зайдет. Какое-то чудо диковинное... я вот-вот потеряю сознание.
— Можем обсудить фильм в такой атмосфере, если тебе нравится, — я перевожу на него взгляд, замечая нотки уязвимости в красивом голосе, — Только сначала подарю кое-что и схожу в душ. Договорились?
Пожалуйста, подари мне возможность смотреть на именно эти звезды до конца жизни.
Понимаю, просьба громадная, но я готова умолять.
Прошу.
Это фатально жалко: так прикипать к парню, бездумно нуждаться в его присутствии, ловить каждый взгляд и трепетать от любого прикосновения. Он подчеркивал ни единожды, что хочет только дружить. Ни о каких любовных чувствах не говорил, симпатию не обозначал. Я не утверждаю, что это не имеет шанса возникнуть в нем со временем, и все не обязано щелкать сразу, но я говорю, что мало знаю про устройство городского мира. Возможно, здесь нормально общаться с друзьями так. Да и по правде, я все с мужчиной свожу в романтику. Морис ведь тоже меня на руках сегодня носил. Альма гладила. Оба осыпали нежностью. Совершали то же самое, что и Флойд. Почему от него забота воспринимается любовью, а от них нет? Я полностью безнадежна. Выдаю желаемое за действительное.
— Иногда я буду уходить на работу или по делам, как сегодня, — его брови сдвигаются, а рука погружается в пакет, — Было бы здорово связываться друг с другом на любом расстоянии. Телефон очень нужен всем, — он кладет передо мной коробочку, чему я поверить не в силах, — И еще... это Земной шар, — на длинном пальце показывается колечко, от которого исходит цепочка к небольшому размеру нашей планеты,— Можешь указать, куда вздумается, и я тебя свожу в эту точку. Уже через месяца полтора, когда выздоровеешь. Лимита на путешествия нет.
Что?...
Показать любое направление и поехать туда? А если я... десять раз покажу? Пятнадцать или тридцать? Флойд уверен в своих словах?...
Кажется, более чем: надевает колечко миниатюрного шарика на мой палец и целует костяшки. При этом смотрит в пол, размышляя или смущаясь. Как будто его тело крушит между нами дистанцию, а сознание твердит отдалиться. Я и примерно не представляю, что творится у него в голове.
— Ты знаешь, что делаешь меня счастливой? — шепчу растроганным тоном, и он поворачивает голову, изучая признание в неком смятении.
Его длинные ресницы медленно опускаются и вздымаются, вровень широкой груди. Выразительный кадык сокращается. Он вешает нос, кусая внутреннюю сторону щеки, и недоверчиво тихо отвечает:
— Не знаю. Но мне нравится, если это так. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
Мое сердце подпрыгивает к горлу от того, каким неустойчивым он выглядит. Даже дышит редко, словно расценивает, продолжать ли сидеть здесь или скрыться в ванной. Локоны выбиваются из прически, когда мужчина треплет их у корней, и свисают к лицу. Я боюсь сказать что-то не так. Оттолкнуть откровенностью, потому что Флойд, похоже, от искренности впадает в малую панику. Мне будет непросто в нем разобраться, но, надеюсь, он разбираться позволит.
— Почему тебе... не все равно? Никогда все равно не было, — сглатываю, боясь услышать именно противоположное, хотя все указывает на правдивость моего вывода.
Но Флойд не отвечает чего-то конкретного. Сжимается на секунду, а затем растягивается в доброй улыбке и гладит меня по щеке, растягивая:
— Милая кошечка стала разговорчивой. Это очень хорошо. Вернусь из душа и отвечу на все ее вопросы по фильму. Пока подумай, чем хочешь поужинать.
Его теплые слова окутывают душу оттенком прохлады, и я туплю глаза, коря себя за глупость. Он быстро уходит мыться. Приглушенный шум воды становится спутником моего громоздкого пульса. Наверное, я все-таки наивна и слепа. Вот они, звезды над головой — не успела познать городской мир, а уже тянусь к космосу. Так и с Флойдом: лезу туда, где мне не припасено место. Где мне места нет и не будет. Пора перестать, ведь я и начать не успела, а уже принесла ему дискомфорт.