Глава 15
Френсис
Я теряюсь в пространстве, когда распахиваю глаза и опираюсь на руки перед собой, словно мне снова нужно продолжить бег. Пульсирующая боль в теле пронзает кожу: складывается ощущение, что спина рвется вновь. Мои слезливые глаза не могут ухватиться за что-либо, они натыкаются лишь на незнакомое серое постельное белье. Изо рта исходит трясущийся, щемящий стон паники: страх поглотил бы нутро, если бы не мягкий голос сбоку. Безумно трепетные слова.
— Кошечка, — я часто хлопаю ресницами, дабы сократить количество влаги, и всхлипываю при виде безопасного мужчины сбоку, — Кошечка, хорошая, ты в своем новом доме, нет никаких угроз, все хорошо, тут только хорошо...
Он говорит что-то еще, носясь по мне жалостливым взглядом, пропитанным сочувствием, но я едва ли способна уловить суть хриплого тембра. Все концентрируется на ноющих швах: мне кажется, что они разошлись, спину жарит и шпарит. Дрожащие руки не выдерживают веса, отчего укладываюсь обратно, беспомощно прижимаясь щекой к подушке и закусывая нижнюю губу. Пытаюсь не выть. Не доставлять дискомфорт плачем. Я помню, как потревожила Флойда. Помню, что он и не планировал приезжать в секту, не хотел видеться, но я вынудила его принять меня в квартиру. Альма была. Морис. Какой-то мужчина. Они меня собирали и помогали. Я все это помню, но так запуталась, что не понимаю, как много времени прошло с тех мгновений.
Боль, боль, боль и опять боль.
Мне так больно.
Мне больно.
— Маленькая моя, я схожу за таблетками, две минуты и вернусь, выпьешь, легче станет. Слышишь? Мы о тебе сейчас позаботимся. Я буду заботиться, Френсис, ты не одна...
Я не смотрю на него из-за избытка стыда. Дышу грузными рывками, от которых тоже ломает. Слезы не кончаются, как и мандраж. Ноги горят: не получается пошевелить пальцами, от каждого микродвижения конечности громыхают спазмами. Будто собственное туловище не принадлежит мне. Оно бесполезное и уязвимое. Я боюсь набрать в легкие недостающий кислород, ведь подъем грудной клетки сопровождается невыносимым зудом.
Как у меня хватило сил оторваться? Откуда нашлась смелость попасть в город? Я не на своем месте. Нагло ворвалась в чужое пространство. Беспардонно вынудила тревожиться многих людей. Что я натворила? Что я вообще сделала?
Но в общину не вернусь. Они меня убьют, как и желали. Я не хочу туда возвращаться. Флойд не отправит домой? Почему он меня не прогнал? Ему не хотелось встречаться в сарае, не хотелось быть рядом. И я решила навязаться. Жалко выпросить укрытие. Это отвратительно. Мерзко и глупо. В чем моя проблема?
Больно.
Так ужасно больно.
Я не могу дышать.
Я двигаться не могу.
— Все, пришел, с тобой, — оповещает неровный тон, — Тут таблетка и вода. Могу я прикоснуться к тебе, чтобы помочь выпить? Ты разрешишь?
«Таблетка». Очередное незнакомое слово. На большой ладони лежит белый твердый круглешок. Его нужно проглотить? Для чего?
Я приоткрываю губы, растерянно смотря на странную вещь, к тому же совершенно не понимая, для чего Флойду требуется позволение на контакт. Он словно нуждается в моем мнении. Это ненормально. Мужчина может совершать все, что угодно, так как является хозяином, главным.
Что происходит?
Чего от меня ждут?
Как не ошибиться?
Когда боль кончится?
— Вовсе необязательно позволять дотрагиваться, — добавляет, пока я беззвучно хнычу, тупя взгляд, — Ты можешь проглотить лекарство сама. Я просто хочу помочь, моя милая. Никакого вреда. Обещаю. Ты в безопасном месте.
Не знаю, чем меня выручит таблетка, но, если выручит, я буду благодарна. Сейчас пойду на все, только бы перестать страдать. Поэтому послушно киваю и хлипко шепчу, перебарывая вину за то, что вступаю в диалог:
— Я выпью. Помоги, пожалуйста.
Флойд выдыхает в малом облегчении и переступает коленями по полу, чтобы приблизить круглешок к губам. Я поддаюсь, внимания горечь на язык, а следом омываю ее обилием воды, кривясь и морщась от неразберихи. Это такая еда? Для чего она сотворена столь невкусной? Каким образом от нее должно полегчать?
Я ничего не понимаю.
Слишком больно.
Агония не дает анализировать. Перекрывает пути к осмыслению. Я устала. Знаю, что спала, однако мозг не соображает, нуждается в отдыхе вновь. Тем не менее лежать здесь запрещено. Важно набраться сил, встать и не мешать Флойду жить. Он хороший человек: потому не оттолкнул, потому рядом вьется, переживает. Я не имею права скулить ему о спасении во второй раз, вымаливать некую «передержку». Меня приютили, проявили милосердие, предоставили кров на пару часов. Становиться долгосрочной проблемой парня — ужасно. Я не хочу быть грузом. Это бессовестно. Как и чем искупить проступок?
— Поговори со мной, пожалуйста, — робко шепчет он, безуспешно стараясь создать зрительный контакт, — Скажи, о чем думаешь. Не стесняйся попросить: я все что угодно выполню, лишь бы тебе стало лучше.
Почему он такой добрый?
Я ни в коем случае не посмела бы навязывать Флойду что-либо, но, похоже, этот мужчина явно выбирает не те чувства. Ему положено злиться или, как минимум, потребовать от меня пользы, а он делает совершенно противоположное, и я не могу разобрать, сплю ли до сих пор или сошла с ума.
Флойд всегда был мягок, за исключением того инцидента с отцом. Я знаю, что он очень нежный и практически безвредный, хотя может создавать иное впечатление. Просто это не исключает закона реалий: женщин не жалеют, а если и жалеют, то краткосрочно. Парень уже должен утомиться от моего плача, приказать собраться, направить на труд в свое благо. Невозможно, чтобы в городе девушкам разрешали вольность. Я не поверю.
В общине рассказывали, что люди здесь распутны. Погрязли в плесени и бесконечных грехах. Но нам так же говорили, что тут женскому полу живется гораздо хуже: тебя используют для грязных процессов, а потом выкидывают, и никто никогда не выдаст крышу над головой. Поэтому, надеюсь, у Флойда не будет проблем: я бы не хотела, чтобы глава города зашел, увидел меня в постеле и вынес мужчине выговор. Порядки важно соблюдать.
Так или иначе, Флойда мои опасения, кажется, не волнуют. Он сидит неизменно близко. Почему-то на полу. Зачем? Это его спальня, и тут много места, кровать огромная...
Очевидно. Парню неприятно лежать со мной. Какая же я идиотка. Уродина с головы до ног во всех планах. Недостойна быть с ним рядом — и без того было ясно. Слезы душат горло снова, хотя боль, вроде бы, постепенно отступает.
Я так хочу, чтобы он меня прижал и утешил.
«Немощная бестолочь» — излюбленное высказывание матери в мой адрес. Она права. Все это пора заканчивать. Я набираюсь смелости и с трудом произношу через запинки:
— Флойд... — он перестает дышать от внезапности тихой речи, — Я... я могу где-то... куда мне пойти?
Просторная комната погружается в тяжелое молчание. Я не вижу, но чувствую, как Флойд хмурится. Странно, что я его чувствую... Прежде у меня такого ни с кем не случалось. В грудь проникает смятение с тревогой — это его ощущения. Каким образом я их улавливаю?
И разве он не рад смекалке? Не пришлось выгонять самому...
— Ты хочешь уйти? — наконец отвечает, звуча подавлено, — Тебе некомфортно со мной? Я... что-то не так делаю? Укажи на ошибки, прошу. Сразу исправлюсь, Френсис.
Да что он несет?
Сердце дергается, посылая разряды тока по коже. Его голос — не раздражение и не радость. Это скорее... страх? Абсурдное слово для Флойда, однако оно издали подходит. Потому что парень выговаривал каждый слог в уязвимости, почти превратившись в меня. Я не хотела его расстраивать. Я всего лишь пытаюсь сделать как лучше, честно.
— Мне... мне стыдно тебя утруждать... — искренне поясняю дрожащими губами, всхлипывая, — Ты... ты замечательный, ты прекрасный, мне с тобой очень хочется, я бы никуда не уходила, но я напрягаю, я тебе помеха...
— Френсис, — неожиданно перебивает более серьезным тоном, будто поток исповеди зарядил ему удар под дых.
Я моментально затыкаюсь, плотно сжимая рот и коря себя за размах предложений. Раньше он поощрял меня за слова, а потом что-то переломилось. Флойд решил разорвать нашу несостоявшуюся связь. Вероятно, его опечалили те объятия: меня обнимала только мать, поэтому я была неловкой, не соответствовала. А сейчас парень вынужден терпеть мое тело в своем доме...
Я замираю, когда большая ладонь неожиданно накрывает мою. Так нежно... это очень, очень нежно. Флойд с таким трепетом еще не касался: перебивает даже позапрошлую ночь в сарае.
Костяшки, на которые растерянно смотрю, покрыты неестественным оттенком. Что-то между красным и фиолетовым, как мой синяк от недавнего падения. Наверное, он побил кого-то. Этот факт, к удивлению, не страшит. Я не люблю, когда люди причиняют друг другу боль: так было и так будет. Но сейчас мне гораздо важнее то, что не избивают меня, насколько бы эгоистично ни звучало. Полагаю, я стала действительно самым жалким человеком, раз сосредотачиваюсь лишь на поиске укрытия битый час подряд.
— Если ты не хочешь моих рук, скажи об этом, — наставляет или просит шепотом, медленно прикладывая вторую ладонь к... щеке, отчего в душе образовывается смесь покоя и бури одновременно, — Если хоть что-то тебя пугает или напрягает, не бойся обозначить. Я не обижусь, не разозлюсь. Просто отступлю.
Флойд...
Кожа под его прикосновением будто увеличила чувствительность: я ощущаю пульс на щеке — не уверена, свой или парня. Или наш. Совместный. Большой палец мягко упирается в подбородок, чтобы приподнять голову на подушке, чтобы не настойчиво, до молекул плавно соединить наши глаза: несмотря на то, что это не моя инициатива, ничего не походит на принуждение. Он направляет, но не в приказе, а в отчаянной просьбе.
И меня пришибает к матрасу невидимым ласковым молотком — именно такими противоречивыми сравнениями можно описать данное состояние. Потому что теперь мы смотрим друг на другу. Потому что все распадается или собирается — я не понимаю, но знаю, что трепещу. Внутри возникает сгусток красок: никакого белого цвета, яркие пятна выпроваживают выдержанные годами стандарты. Я помню, что заглядывала в глаза Флойда ночью, но все казалось смутным. Даже не перескажу, о чем мы говорили, пока лежала на столе — нечто чуткое и проницательное, однако мозг распластался для того, чтобы сохранить сокровенные фрагменты. Сознание было занято исключительно болью и страхом, я пыталась цепляться, не терять сознание, но сейчас это сравнимо с разбитой кружкой — никак не соединю детали в общую картину.
Пигмент его глаз холодный, что контрастирует с тем, как тепло он на меня смотрит. При свете дня лицо открывается полностью. Наверное, я впервые вижу внешность мужчины так четко, без мешающих факторов. И он... он такой красивый. Углы челюсти выражены. Губы пухлые: над верхней аккуратная ямочка. Нос выразительный, как и низко-посаженные брови. Растрепанные локоны переливаются оттенком шоколада: того самого, который я ела в амбаре в день рождения. Он... он правда слишком красивый. Слишком-слишком. Уверена, о замужестве с парнем мечтают десятки девушек. Возможно, Флойд разрешит увидеть ту, которую выберет — она точно не менее прекрасна, чем он, по-другому нельзя. Ей определенно повезло.
— Послушай внимательно, — негромко бормочет, невесомо поглаживая щеку, — То, что скажу, очень важно запомнить и усвоить. Договорились?
Я его смущаюсь.
В сарае было легче. А здесь... в его кровати. Глаза в глаза. С длительными прикосновениями: внимательными, вдумчивыми и заботливыми... это сродни изощренным пыткам — только если бы пытки были приятными.
Таблетка действительно спасла. При отсутствии движений раны не ноют. Потому единственное, что остается — стеснение и робость перед тем, кто сердцу необходим. Это заполоняет нутро и топит органы.
— Договорились, — боязливо шепчу.
Флойд мягко кивает в акте похвалы и проходится кончиком языка по нижней губе, прежде чем произнести невообразимые вещи, которые я впитываю, как и велено, хоть они и поражают.
— Во-первых, ты не напрягаешь. Последнее, чего бы я хотел — чтобы ты ушла. Ты мне важна: говорил однажды. Это не поменялось. Только укрепилось и возросло. Поэтому не надо думать, что ты тут лишняя, ведь ты лишней быть не можешь, — внятно доносит, повышая мой пульс, — Во-вторых, это теперь твой дом. Ты не гостья. Но если у тебя нет желания находиться здесь или оно пропадет со временем, мы найдем те варианты, которые не будут тревожить твою душу, — я с трудом выдерживаю его взгляд, но не потому, что он тяжелый, а потому, что он чрезмерно обволакивающий, будто Флойд совсем не врет, и это почти слишком много для принятия, — В-третьих, мне хочется о тебе заботиться. В-четвертых, ты ничем мне за это не обязана. В-пятых, правила все-таки есть: запрещено молчать о своих желаниях, как и в целом молчать, когда есть, что произнести, — он оглядывает меня чуть дотошнее и подводит итог, — Милым кошечкам все ясно?
...
Милым кошечкам неясно ничего: вплоть до того, почему их вдруг называют милыми. Я видела это животное всего однажды: полгода назад в общину забрел лохматый черный зверь с перекошенной мордочкой. Он был очень грязным и издавал громкое «мяу» на всю округу. Сралля быстро схватил сущность и вспорол ей живот посреди улицы, выкрикнув:
— Никаких кошек! Они несут вшей и болезни! Они несут звук!
Так что я давно поняла, какой видит меня Флойд: неопрятной и страшной. Однако это не обижает, ведь он выговаривает обращение нежно: я была бы не против и прозвища «плесень» с его уст. Бесценно то, что парень в целом со мной беседует.
Хотя излагает он поистине небылицы.
Флойд серьезно не прогонит меня на улицу? Я полагала, в городе существует что-то вроде «деления общества». Такие, как Альма, заслуживают своего места, а такие, как я, обречены быть пустотой, либо игрушками для утех. Говорить трудно, однако я не собираюсь пренебрегать правилами, поэтому тихо уточняю:
— Тебя... не накажут за то, что я... тут?...
Он медленно приподнимает одну бровь, в то время как уголок губ вырисовывает теплый намек на улыбку. Длинные пальцы ласково заправляют мои волосы за ухо. Он словно... налюбоваться не может — глупый вывод, конечно. Просто чуть-чуть мечтаю...
— А кто должен наказать, моя хорошая? — бормочет с нотками умиления в тоне.
Он снова смущает.
— Кто-то... главный в городе, — предполагаю неуверенным шепотом, — Переживаю за то, чтобы у тебя не возникло... проблем. Из-за того, что я здесь...
Парень не смеется с моих выводов. Ему, скорее, весело с самой сути слов. И более чем однозначно: Флойду радостно, что диалог ведется. У нас такого не происходило практически. Слово за словом, взаимно. Это необычные ощущения...
— Проблем не будет, — обещает, прежде чем встать, отчего меня на секунду бросает в холод, — Тебе нужно поесть. Я разогрею и покормлю, хорошо? Подожди немного, кошечка.
Я шевелю глазами, прослеживая его удаляющийся силуэт, и прикусываю губу, когда остаюсь в тишине. Только сейчас замечаю деталь, от которой дыхание перехватывает — запах. Его запах повсюду. Он буквально пропитывает постельное белье и меня. Подушка отдает ароматом кофе и той дерзкой сладостью, что очаровывает с первой встречи, пожирает заживо. Я серьезно зарываю нос в наволочку, втягивая мужской парфюм опять и опять — главное, тихо, чтобы Флойд не заметил. Он бы счел меня сумасшедшей, если бы застал за данным процессом.
Община учила: мечты — деяния слабых. Я никогда не считала себя сильной, так что поддавалась соблазну: проводила ночи за грезами о том, как нахожусь к Флойду ближе, чем обычно. В дни нашего разрыва плакала при всходе месяца. Даже написала несуразное письмо... вылила мысли на бумагу, и все они содержали лишь одно — просьбы увидеть парня вновь.
Теперь я здесь.
Ненормальная.
Не менее безумно и все вокруг. Обстановка комнаты... я будто попала в книгу, где описывается будущее. Стены почему-то не светлые, как и вся мебель. Преобладают серые и черные цвета. Пространства много — дышать можно во все легкие, если бы не страх за швы. Тяжелые пепельные шторы раздвинуты. Окно идет от глянцевого потолка до пола из широких досок. Раньше я видела только однотонные предметы из дерева, отшкуренные и покрашенные в белый. А у Флойда... это похоже на чистый срез, с характерным темным узором. Наверное, он был в долгом походе, чтобы найти подходящий лес. Еще и рукастый: так красиво выпилил материал, так ровно уложил. В нем есть минусы?...
К сожалению, есть — мои глаза стопорятся на емкости, в которую помещено множество выкуренных сигарет. Чашечка стоит на черной тумбочке. Мебель местами в пыли, на ней небрежно лежат часы, какие-то... я не понимаю, правда. Не знаю, какое имя у этих разнообразных штук. Говорю же: Флойд живет в будущем.
Он не очень чистоплотен: сам безупречен, а вот за домом не ухаживает особо. Ничего не раскидано, конечно. Просто тряпочкой мокрой тут редко орудуют. Мужчины и не должны, разумеется. Это задача женщин. Но разве претендентки в его жены не хотят проявить свои качества? Сралля, например, несколько раз вызывал меня в свои покои, чтобы я прибралась, продемонстрировала хозяйственные навыки...
Сралля.
Когда я вспоминаю это имя, тело охватывает тремор. Десятки ударов, попытки повесить, оры, бег — кошмар не исчез из головы, вопреки дикому желанию забыть. У меня получается переключиться на что-то другое только благодаря Флойду: когда он рядом, жизнь не является страшной. Будто... кто-то держит меня за горло изнутри, а мужчина разжимает чужую хватку, борется за мой кислород, и я правда получаю облегчение. Для чего ему эти муки?...
— Суп, креветки и овощи, — заботливый голос окутывает тело, и через мгновение жилистые руки... какие у него красивые, сильные руки... ставят на матрас поднос с двумя тарелками, — Готовили Альма с Морисом. Для тебя. Они в этом оба хороши, так что должно быть вкусно.
Креветки...
Методом исключения я понимаю, какой продукт обозначает столь чудаковатое слово. Розовые завитки. Ладно... где они растут?...
Я не понимаю, почему его друзья так заморачивались, и, если быть честной, от этого акта внимания хочется заплакать. Потому растерянно прикусываю нижнюю губу, изучая то, как Флойд снова садится на пол, и решаю рыдать где-то внутри себя, чтобы никого не отягощать.
Ни один человек не думал обо мне так много. Никто не делал столько всего. Я реально не разберу, чем заслужила появление этих троих людей и в чем состоит подвох.
— Я переспрошу еще раз. Ответь, пожалуйста, — говорит Флойд, опуская ложку в бульон, — Ты не против касаний? Если я глажу или дотрагиваюсь — это нормально?
Я наконец нахожу верное определение происходящему: дом вверх дном. Перевертыш. Двадцать лет жила в месте, где соблюдались конкретные строгие правила, а теперь нахожусь там, где этот свод разрушают в пух и прах. Меня никто не спрашивал, хочу ли я чего-либо: я хотела того, чего нужно хотеть. Флойд убеждает ориентироваться на ощущения. Однако я не умею. Я не знаю, как это делать: осознавать себя до крупиц. И зачем ему так усложнять?... Хочет трогать — трогает. Это его воля. Я в любом случае не могу возразить. Мне нельзя противиться.
— Да, — аккуратно шепчу, — Как ты хочешь, Флойд.
Однако он хмуро мотает головой, складывая пухлые губы в ровную линию, отчего мгновенно покрываюсь виной. Это был плохой ответ?...
— Мне нужно тебя покормить, так что давай запоминать быстро, — исправляет без злости, — Если ты чувствуешь себя некомфортно, или тревожно, или тебе попросту не хочется контактировать — сообщаешь об этом сразу. Всего одно слово — «стоп». И я прекращаю. Это верно. Хорошо?
Я бы пожала плечом, не будь на спине тех рассечений, но приходится лежать так же недвижимо.
— Хорошо, — тихо отзываюсь, — Но я... хочу твоих... касаний. Не понимаю, почему могла бы не хотеть. Это же... ты.
Выкладываю настоящую исповедь, глупо заикаясь в процессе, и на самом деле подумываю закрыть лицо ладонями, ведь оно горит от стеснения. Этот парень точно желает умертвить меня стыдом — вот, в чем его план, не так ли?
Голубой взгляд смягчается, и он отдает короткий кивок, прежде чем потереть нос тыльной стороной руки. Как будто тоже... смутился?... Проанализировать не успеваю. Флойд набирает бульон в ложку и молчаливо приставляет столовый прибор к моим губам. Это позорно: не иметь возможности совершать такие элементарные вещи самостоятельно. Мне неловко. Тем не менее аромат еды велит выкинуть предисловия и поддаться голоду: я интуитивно приподнимаю тяжелую голову и приоткрываю рот. Через мгновение проглатываю теплую жидкость...
Почему это настолько вкусно?
— Нормально? — чуть взволнованно хрипит парень, цепляясь за реакцию взглядом, — На обед будет другое, я закажу, когда доешь.
— Можно еще? — напрямую прошу немного более смелым шепотом, — Очень вкусно, правда. Как поблагодарить Альму и Мориса?
Флойд расслабляется, без промедлений набирая вторую ложку, и успокаивает:
— Завтра утром приедут. Пообщаетесь.
Таким образом, полная тарелка супа превращается в пустую уже через минут десять. Я почти слышу зов желудка — он поет сотни: «Спасибо». Пища отсутствовала больше суток, а подобной вкусности, не беря в расчет шоколад, не было ни разу. Из чего сварен бульон? Я всю жизнь готовлю супы: использую воду, лук, морковь и картофель. Из кукурузы пеку лепешки. Теперь понимаю: папа был справедлив, критикуя ужины. Способности Альмы и Мориса куда выше моих. Родители просто ожидали лучших результатов, а я не оправдывала надежд.
Креветки... странные. Я пробую вновь и вновь, нерасторопно прожевывая волокна, пытаясь понять, нравятся ли они — вровень помидорам. Оба продукта сладковаты по-разному. В середине завтрака определяюсь, что красный овощ нелюбим. Под конец принимаю, что креветки ела бы часто, будь такой шанс.
— Я спрошу, пожалуйста?...
— Спрашивай все, что на ум придет. Любые вопросы. Хоть сутки напролет, кошечка, — отвечает Флойд, возвращаясь в спальню, как только отнес посуду на кухню.
Я же надоем, если кинусь болтать... он уверен, что выдержит? Рисковать не стану. Буду лишь тогда, когда крайне интересно или необходимо.
— Где вы выращиваете креветки? Какая у них... грядка?
Он садится на край постели, поворачивая ко мне голову и пожевывая внутреннюю сторону щеки. Я сбила его с толку? Мне жаль... простите...
— Эм, — негромко бормочет, прочищая горло, — Ну... они не растут на грядке. Их вылавливают из морей и океанов, либо разводят в специальных водоемах.
— Океан? — расширяю глаза, — Океаны существуют?
Я читала про огромные воды в книгах. По ним плавали корабли, люди отправлялись в судоходные путешествия. Так значит, те истории — не выдумки?
А драконы... они тоже есть? Ой... не надо. С ними я не хочу встречаться...
— Да, и там очень красиво, — парень вяло улыбается, словно ему, отчасти, грустно меня слышать, — Я свожу тебя, когда поправишься. Все сама увидишь. А сейчас... хочешь в туалет? Все равно надо умыться. Разрешишь отнести? Помочь? Лучше сделать это, пока обезболивающее действует.
Ого...
Вы серьезно предлагаете так позориться перед единственным понравившимся мне мужчиной?
Выхода нет. Какой кошмар.
Я киваю ему с великим напряжением: вот-вот лопну от стыда. Флойд аккуратно садит, что все равно сопровождается хныканьем — если шевелишься, раны вспыхивают, и никакая таблетка тебя не спасет. Он гладит меня по щеке, сжав челюсть от пронзительного тихого звука, и утешает нежным шепотом, бормоча что-то вроде:
— Я знаю, знаю, моя хорошая. Это пройдет. Надо подождать. Очень тобой горжусь, ты самая смелая и стойкая девочка.
Потом медленно просовывает предплечья под бедра и без труда поднимает. Я складываю руки на его груди, держась за черную футболку, и часто глотаю, кривлюсь, лишь бы не всхлипывать лишний раз, хотя слезы навернулись. Когда попадаем в помывочную, когда размещаюсь на мраморном выступе, погружаюсь в дикий шок.
На мне нет платья. Только чужая вещь: свободная, длиной чуть выше колена.
Свисающие ноги открыты.
Вспоминаю ночь. Уже спала, но кто-то посадил мягко и... раздевать начал... сначала верх, потом белье... на мне другие трусы?... Не белые, а темно-серые. Тоже не облегают. И формы непонятной: ткань в виде прямоугольника...
— Ты видел меня... без... ты видел меня... голой?... — еле вяжу слоги, отстукиваю разбитым шепотом невпопад.
Я ничего не смогу поделать, если это так. Вероятно, такова часть оплаты за спасение... и потом станет серьезнее. Придется, как с... папой... но с... Флойдом...
— Нет, тебя переодела Альма, клянусь, я бы не посмел, если ты не дала согласие, если мы не обсудили, — хмуро и быстро отвечает он, прикладывая ладонь к моей щеке, поднимая взгляд, отчего ежусь, ведь мужское лицо выражает тревогу, — Это нужно было сделать, твои вещи грязные, но я тебя без них не видел, обещаю. Только Альма. И она прилично, в темноте, ничего такого, ее не надо стесняться. Мы тебе только добра желаем, плохого не натворим.
Альма... какое счастье, что не он.
Мандраж отпускает тело, и я закусываю губу, дергая подбородком в облегчении. Получается, с ним не нужно спать?... Спрашивать не буду. Вдруг все же нужно. Не хочу расстраивать или казаться проблемной.
Флойд достает из шкафа зубную щетку. Она запакована. Община возила из города некоторые бытовые средства: зубную пасту, мыло и прочее. Они покупали это на деньги, которые дали другие люди. Сралля говорил, что купюры на лишние нужды грешны. Наверное, речь шла про креветки. Теперь я понимаю.
Мужчина выдавливает массу на ворс и сам чистит мой рот плавными движениями, ведь мне руками больно двигать. Вот я и сижу, как дурочка: открыла губы, ресницами хлопаю, робко наблюдая за тем, как он старается выполнить работу мягко и тщательно. Пальцами придерживает щеки, поглаживает кожу ненавязчиво, сосредоточен и увлечен. Надеюсь, позже Флойд разрешит чистить зубы ему. Я хочу отплатить тем же: готовить, заботиться. Только на руках носить не смогу. Он... высокий до ужаса, мышц уйма... опять смущаюсь.
Флойд наливает в крышечку незнакомое средство, и я поласкаю рот жидкостью с ярким вкусом мяты, после чего неловко выплевываю ее в раковину. И он умывает глаза... ласковыми руками... беспокоится, не сильно ли давит на кожу, хотя вообще не давит... я правда разрыдаюсь опять. От его внимательности и чуткости. Складывается ощущение, что у парня ко мне какой-то инстинкт: защищать, оберегать... такое бывает? Это нормально?
Объясняет, как туалетом пользоваться, садит и выходит: я реально выпроводила его скромным писком, обещая, что белье сниму сама, справлюсь. Предпочту разрыв швов, нежели претерпевать столь унизительную ситуацию.
В целом мы занимались именно этим: моей адаптацией к квартире. Вернулись в постель. Я попросила рядом лечь, если у него желание имеется. И он лег. Разместился на спине, сложил руки на торсе, одно колено согнул. Смотрел в потолок, слушая вопросы и развернуто отвечая на них. Иногда поворачивал голову, прикладывая щеку ко второй подушке так, как прикладываю я. Изучал с теплом и волнением, редко волосы за ухо заправлял, чтобы лицо открылось. Ему... ему нравилось, что теперь может постоянно быть близко, общаться, разглядывать. И мне тоже это по душе. Очень.
Сложно поверить, что кошмар, который я прошла, закончился блаженством. Мы находились там, в «нашей кровати», как выразился мужчина, и держали друг друга за руки. Не крепко. Крайне... осторожно. Порой невесомо. В основном Флойд просто выводил пальцем узоры по моему запястью и ладони, а потом это делала и я, набравшись решимости, отчего он замялся на пару секунд, тяжело сглотнув. Пораскинул недолго в ступоре, а затем придвинул руку поближе и отвел взгляд. Мол: «Продолжай, мне нравится и не нравится, я не определился». Это слегка запутало, однако выведывать что к чему я не была готова.
Позже хрупкость заменилась болью. Таблетка прекратила работать, погрузив в хаос. Я дышала через ноздри, сомкнув зубы, и ныла без звука, дожидаясь, когда лекарство снова подействует. Флойд непросто произнес:
— Больше четырех в день пить нельзя. Придется... Потом придется потерпеть пару часов, чтобы оставить одну на ночь... мне очень жаль. Прости, пожалуйста, что ничего не могу исправить. Мне правда жаль, кошечка. Я бы хотел чувствовать это вместо тебя, Френсис. Поверь, если бы можно было забрать, я бы все забрал.
Его признания щипали сердце. Они лечили и латали, пусть Флойд того и не осознавал.
Перевязка ног тоже оказалась невыносимой. Ощущение тотальной беспомощности давило и раздавливало. Любое действие, чтобы то ни было — я превратилась в инвалида, прикованного к мертвой точке. Однако трепетное поведение Флойда сглаживало углы. Помогало не погибать.
Он тихо делился про разные страны и города. Описывал местности — невообразимые рассказы о горах, водопадах, снеге и радуге. А еще Земля круглая... и есть космос... и другие планеты... есть квазары, пульсары, черные дыры и метеориты...
Есть столько всего, а я меня убеждали, что Тишианство — единственный смысл.
Я хотела увидеть каждую вещь вживую — это стало мечтой. Флойд пообещал показать все, за исключением объектов за пределами досягаемости. К сожалению, квазар посмотреть не получится... но, может быть, когда-нибудь, и это станет реальным, ведь существуют учебные заведения, где ты получаешь образование, существуют ракеты и телескопы. Возможности... вокруг так много возможностей. А все, что надо было сделать, чтобы их обрести — убежать в город, который всегда был в сорока минутах от моего прежнего дома. Так близко. Я была совсем рядом с настоящим миром. Видела его — просто не знала, что в силах познать.
У меня есть доступ к невероятным чудесам: даже ходить по улицам города — это тоже чудо. Слышать шелест разных деревьев. Завтракать вкусным бульоном. Лежать на огромной постеле. Лицезреть улыбку Флойда. Касаться своими пальцами его пальцев. Чувствовать. Мне разрешено что-то чувствовать. За это не побьют. Я способна... способна постигать литературные творения. Рисовать. Мастерить столько оригами, сколько захочется. Смотреть не вниз, а вверх — на звезды.
В тот день, когда Флойд позвал меня встретиться лично впервые... я так рада, что доверилась тому, чего боялась. Тому, что казалось абсолютно незнакомым и темным. Его мрак все это время был светом — я очень нуждалась в полной достоверности этого утверждения.
Потому единственное, что спросила перед сном, после россыпи искренних благодарностей:
— Ты же никого... не убивал? Только... дрался?
Он лежал на полу, чтобы не закинуть руку на спину во сне, случайно. Чтобы не ранить. Мы все еще переплетали пальцы, будто разъединиться равнялось преступлению. Это самый счастливый момент в моей жизни.
Флойд перестал дышать и вкатил губы в рот. Не ответил сразу... словно вспоминал, было ли такое в его судьбе. Отвел глаза в потолок, размышляя в тишине. На мгновение мужчине стало грустно: это снова передалось невидимым образом из грудь в грудь. Однако в итоге он снял беспокойство:
— Нет. Не убивал.
Не убивал. Потому что он не такой, как они. Потому что Флойд хороший.