Глава 14
Честно говоря, Сралле достанется куда больше запланированного — а планировал я очень многое, поверьте. Но, пока ехал, придумал еще парочку пыток. Исток новой злости кроется в его поведении: он проснулся раньше времени и мычит во все горло, пиная мою любимую машину изнутри. Ладно, хрен с ним с металлом, наплевать. Суть в другом: я вынужден выкрутить музыку погромче, что означает разбудить жителей города раньше будильников. Это как минимум некрасиво, а как максимум бестактно.
Либо я просто ищу причины, чтобы терзать его беспощаднее уже намеченного... да, думаю в этом правда.
У меня все в порядке с математикой, так что дважды два сложилось быстро: реабилитация Френсис займет около месяца — до того состояния, когда передвигаться сможет без помощи и слез. Ей придется претерпевать мучения двадцать четыре на семь, отдыхая лишь в миг работы обезболивающего. Четыре недели адской боли. Тридцать дней без нормального сна, в сплошной агонии. И вот о чем я подумал... разве справедливо допустить тот вариант, где ее страдания длятся дольше страданий проповедника? Это было бы нечестно — позволить ему скончаться так легко. Определенно нет. Потому решено: плачет она — вопит он, плохо ей — крайне херово ему. Весь этот срок, после каждого взмаха мокрых ресниц кошечки, я буду навещать Сраллю по вечерам. А чтобы нам было чем заняться вдвоем, не помешает возить с собой развлекательную программу. Например, набор тяжелых инструментов. Или, скажем, иглы — они бы хорошо смотрели под ногтями. И мое любимое, поистине лакомое, совершенно безобидное — колонки. Пять громадин, из которых звучит беспрерывный тяжелый рок. Пока я буду холить и лелеять Френсис, паренька важно чем-то увлечь. Уверен, низкий агрессивный ор в течение двадцати часов поможет скрасить тоску — я действительно нахожусь в предвкушении.
Мне не нужно, чтобы он умолял меня о смерти под конец. Мне нужно, чтобы он даже не смог приоткрыть рот. В этом цель.
И Сралле достанутся лучшие апартаменты, к тому же абсолютно бесплатно. Он должен благодарить за отдельное жилье. В подвале шахматного клуба есть уединенная комната — я кропотливо готовлю ее для отца. Она в процессе разработки, многое следует усовершенствовать, но, кажется, опробовать ее уже можно. Сажать его в общие камеры непрактично. Рядом будут торчать другие смертники, и я не хочу, чтобы кто-то из них ляпнул лишнее в разгар мероприятия. Возьмут и выкрикнут публике что-то про Френсис, подслушав мои личные беседы с проповедником. Нельзя допустить, чтобы кто-то был в курсе девушки, потому что это обязательно станет кнопкой для управления и давления в умелых руках. Не существовало ничего, что давало бы возможность манипулировать мной, однако с появлением кошечки ситуация... меняется, черт возьми. Правильнее держать ее подальше от всего, что связано с мрачным бизнесом. Так безопаснее.
Шахматный клуб занимает весомую нишу финансов в верхних кругах общества, и, само собой, периодически находятся те, кому это не по душе. Я не собираюсь рисовать сцены из боевиков, но все же мысль о том, как Френсис крадут, чтобы поставить меня перед выбором «ее жизнь или все твои бабки», не слишком, блять, приятная. Конечно, ни у кого не получится сыграть в такую игру. Но зачем доводить до попыток?
Отныне стоит быть намного аккуратнее.
Я помню день, когда мы с отцом еще не походили на сцепившихся собак. Это была моя восьмая осень в жизни: я шел со школы, распинывая ботинком мешок для сменной обуви. Дни стояли такие же тёплые, как и обычно. Все было так, как всегда, кроме одной вещи — кровь у подъезда. На асфальте будто разлили густой вишневый сок. Место инцидента — тогда я не знал значение этого слова, как и в целом не знал то, что инцидент произошел — обмотали черно-оранжевой лентой. Я взялся за ручку двери, но так и не открыл ее: стоял, наблюдая за тем, как жидкость сворачивается от жара. Ходили люди в форме, недалеко стояла бригада скорой помощи, а из открой кареты высовывался краешек черного пакета. Клянусь, что проторчал бы там около часа, анализируя, познавая и изучая, если бы жилец не открыл дверь изнутри, толкнув меня и «очухав». Пришлось подняться домой. Мама с порога кинулась рассказывать:
— Зайчик, ты не увидел труп?
Голова молчаливо повертелась в исступлении. Отец резво вышел из зала и сердито посмотрел на жену, поджав губы, отчего я мигом обнял длинную ногу, поежившись. Он всегда с ней говорил напряженно: скрыто от нас с Оливером.
— Господи, повезло, — вздохнула она, погладив меня по волосам, — Мужчина выпрыгнул с шестнадцатого этажа. Добровольно. Кошмар. Но хорошо, что ты не застал. На ступни приземлился: они были...
— Кэтрин, — выдавил Гектор через зубы, — Прекрати.
Я долго думал об этом. Окровавленный образ, который не встретили мои глаза, не выходил из мыслей. Сам факт смерти не пугал. Страшило то, что, как и упоминал ранее, ничего не было иным. Все забыли о суициде уже на следующие сутки, и у меня сложилось стойкое ощущение, словно я скорбил совсем один. Ведь случилась беда. Настоящая трагедия. Тогда я не понимал, почему никому нет дела. Почему молния не разразила небо. Почему новость не показали в новостях. Человека не стало, а миру плевать. Как такое возможно?
И для чего лишать себя жизни по собственной воле? Разве есть в этом толк? Моя глупая детская башка ни черта не разбиралась в элементарном. Не знаю, из-за чего обратился именно к папе, однако все-таки обратился. Он грустно оглядел меня и помолчал полминуты, прежде чем пояснить:
— Ему просто было нечего терять. И не за что держаться.
Я пожевал губу и перекатился с пятки на носок, заложив руки за спину. Снова кивнул без речей и ушел в спальню. Естественно, слабо разобрался в слепом пятне. С возрастом понял. И особенно понимаю теперь.
С Френсис у меня появляется и то, и другое: есть что терять, есть за кого держаться. Мне чуждо данное чувство. Непривычно. Я не говорю о чем-то серьезном: планов на десятки лет не настроил, такого у нас не будет. Но я рассуждаю о том, что у меня возникает ряд обязательств, ответственность иного характера. Рождается серьезная задача — оберегать. До нее я был неприкосновенным: у людей не имелось ничего для воздействия на меня, за исключением бабушки, но о ней никому неизвестно. Так же и с Френсис: я должен держать девушку в секрете для ее же блага. И это напрягает: наличие человека, с которым пока не состыковалось ясное положение вещей. Я просто... переживаю о контроле всех аспектов разом. Кошечка вносит дисбаланс, в чем, разумеется, нет ее вины.
Сам ворвался в ее жизнь внезапно. Сам объявил о своем присутствии. Сам дал чувство, что ко мне нужно идти. Поэтому самому и необходимо разгрести малую неразбериху. Позаботиться о том, чтобы она не пожалела о сделанном выборе.
Я правда позабочусь.
Не умею, однако научусь. Обещаю.
Трясу голову и пропихиваю тяжелый ком в горле, после чего выкидываю лишнее из подсознания. Или блокирую. Неважно. Хуйню какую-то вспоминал. Перед собой стыдно. Открываю багажник и переключаюсь на Сраллю. Эти его перепуганные глаза... ну что за блаженство. У меня день рождения? Замечательный подарок. Восторг.
— М... м... м! — колотится в судорогах.
— Прости, ты звучишь, как жалкая пизда, а я на таком языке не общаюсь, — щелкаю языком и пожимаю плечом, держась за дверцу одной рукой, — Пойдем, покажу твой новый милый дом на ближайший месяц.
Он таращится на меня в шоке и отчаянии, бестолковом отрицании, а я наклоняюсь, чтобы подхватить худощавое тело, перекинуть будущий труп через плечо. К счастью, на заднем дворе не может быть свидетелей: тут только мусорные баки и кирпичная стена соседнего здания. Никаких окон, никаких прохожих — удобное пространство для подготовительных процессов. Сюда и привозят уродов: заводят внутрь через черный вход. Когда шахматный клуб создавался, я искал то, что подойдет мне по всем критериям. Разбирал идеи до молекул, дабы не облажаться. Что-то дополнилось, что-то убралось, но основные пункты не подвели.
Несу Сраллю к серой металлической двери, ввожу код на панели, а следом попадаю в знакомые коридоры стильного интерьера. Сам выбирал отделку, согласовывал с отличным специалистом расстановку зеркал и света. Мне хотелось приходить работать туда, где комфортно находиться, и я добился поставленной задачи. Морис вышел из «игры» ради Альмы. Я не выйду ни за что: к счастью, никто и не просил. Этот бизнес стал моей личной отдушиной, в него вложено немерено труда. Сралле было бы выгодно оценить поистине святое пространство, но он предпочитает невежливо стукать мою лопатку локтями, пока спускаемся по лестнице. Я лишь усмехаюсь, покачивая головой от бесполезных попыток. Целиком и полностью немощен в своем горе. Конкретно радует и подпитывает силами.
— Мистер Маккастер, — робко произносит Патриша, и я вскидываю брови, удивляясь тому, что она выходит из своего кабинета, — Это... А где Марк? Почему не он привез... объект?...
Девушка не любит называть их уебками или смертниками. Выбирает нейтральные выражения. Что ж, я не против. Главное, людьми не считает.
— Он не для мероприятия, — спокойно объясняю, шагая мимо зеркал, — Ты зачем в шесть утра на работе?
— Составляла отчетности для Вас вечером и уснула, — стеснительно бормочет, и я правда замечаю чуть потрепанную прическу, — Вскочила от хлопка двери, от... эм... мычаний, — она смущается энергичного мученика на плече, но переводит тему, — Знаю, это место не для сна...
— Со всеми случается, успокойся, — чуть кривлюсь, не видя проблемы, — И что с отчетами? Готово?
Я бы послал ее отдыхать, но работа есть работа, и шоу уже на носу, так что она должна выполнить свою задачу к нужному сроку. Прекрасно, что мы понимаем друг друга. При приеме на должность сразу предупредил: никаких ошибок, либо на выход, правила таковы. Патриша зареклась быть достойной. Не обманула.
— Да, вернусь и положу Вам на стол, — кивает, поглядывая или стараясь наоборот не смотреть на проповедника, — А он...
— Положи документы, — напрямую прерываю несостоявшийся вопрос, так как происходящее ее не касается, — И будь здесь в четыре часа. Заедет человек, надо рассчитать.
Я вообще был убежден, что никто меня не увидит. Это личное, чужим знать не надо. Да, девушка ездила в секту, но то являлось поручением, за которое предлагал оплату. В остальном вход в мои жизненные дела воспрещен любому, кроме близких.
Патриша тут же дергает подбородком, коря себя за любопытство, после чего мигом цокает каблуками в обратную сторону. Я ввожу комбинацию цифр на второй панели под пыхтения парня и захожу в раскрывающиеся двери, дабы быстрее спустить тушу во второе крыло камер. Темное помещение встречает меня хныканьем: дуэлянты ноют в кляп, сгорая от неведения и пугаясь раздавшихся шагов. Но я пока не по их душу. Им еще пожить суждено три дня. Пусть наслаждаются.
Наконец заношу проповедника в просторную комнату, где посередине стоит припаянный к полу стул. Плюхаю грешника на отполированную мебель и без колебаний направляюсь к столу. Достаю из шкафчиков новые рулоны серой изоленты. Возвращаюсь, чтобы разрезаю старую, освободить запястья, примотать их к ручкам. А Сралля молниеносно толкает меня в грудь и дергается вперед, в то время как я даже не шелохнулся, склонившись над ним со сведенными бровями. Блять, он прикалывается?
— Мог хотя бы ударить в челюсть, — открыто осуждаю и насильно обхватываю тонкую руку, прижимая ее к металлу почти до хруста, — Точно, забыл. Ты смелый только с женщинами.
Он плачет и пытается вырываться. Абсолютно слабый: я одной ладонью справляюсь с сопротивлением, пока зубами оттягиваю кончик липкой ленты. Приматываю правое предплечье к ручке и хватаюсь за второе. Его окровавленный рот до сих пор залеплен для разговор. Приходится общаться риторическими вопросами, либо утверждениями.
— Знаешь, что мне нравится во всем этом дерьме? — пассивно бормочу, издеваюсь, сковываю вторую конечность, — Ты будешь скулить тут, а я буду с ней. Спать рядом. Целовать нежные руки. Гладить. Кажется, ты назвал ее своей невестой, а? — он смыкает челюсть в приступе ярости, чем вызывает злорадство, — Смотри-ка, как все изменилось.
Святоша очевидно желает ответить. Мне хочется поглумиться вновь, раскатистее. Потому рывком отрываю ленту с пасти, благодаря чему проповедник всхлипывает и крючится. Потом перехожу к ногам, присаживаясь. Сралля выплевывает:
— Она никогда не будет счастлива с таким уродом, как ты!
Я поджимаю губы из-за его невнимательности, параллельно фиксируя ноги в безвыходном положении.
— Мы обсуждали это, — услужливо напоминаю, — Даже твоя мамаша умоляла бы меня достать член. Неужели забыл?
— О, так вот, в чем суть, — он рыдает, гримасничает и язвит одновременно, это настоящий припадок истерики, — Все твердишь о соитиях! Хочешь быть у нашей вшивой грешницы Френсис первым? Спешу тебя огорчить. Не выйдет!
Я как раз обездвижил вторую ногу. Застываю, и эмоции вдруг исчезают на секунду. Ступор.
И лучше бы на заминке все завершилось.
В недрах сплетается непреодолимая жгучая смесь, от которой тошнит: она подкатывает выше и выше, застревая в глотке. Мышцы каменеют, а челюсть скрипит. Я медленно поднимаю на него взгляд, полный боли и гнева, перед тем как прохрипеть то, что язык отказывается помогать произносить:
— Что ты имеешь в виду?
Он колотится в панической атаке и кое-как отстукивает:
— Я имею в виду, что она отлично отдавалась своему дорогому отцу с восемнадцати лет.
Нет...
— Как и принято, как положено святым Первым Мужем: два года девушку учат родители.
Нет.
— Мама держит дочку, а папа растягивает членом.
Нет. М-м. Нет. Хватит.
— Чтобы жених не купался в крови. Чтобы простыни в постели супруга были чистыми, белыми. Внутрь вату запихивают. Дети так не плодятся.
Нет, нет, нет, нет, нет!
— Мама держит. Папа готовит. Мама держит. А папа...
Я встаю и ломаю его челюсть кулаком, принося непоправимые повреждения. Опять. И опять. Тело дрожит. Мое тело. Оно горит и сворачивается в жутких спазмах. Сердце стучит бешено, порываясь остановиться, прекратить работать, потому что лучше умереть, чем с этой хуйней в голове жить. Что, блять, я услышал?! Что за пиздец я услышал?!
Мотаю рот изолентой. Ставлю диск в магнитофон и врубаю рок в колонках на всю мощность. У самого уши ломаются. Он с этим сидеть будет сутки. Никакого сна. Вынос перепонок. В совершенной темноте.
Не месяц. Полгода. Я с ним не закончу блядских полгода. Год или два. Ни за что, сука, не прекращу.
***
Меня вырвало, как только попал на улицу. Руки покрылись диким тремором: за руль не сесть. Глаза пекло от внезапной влаги. Я не был в состоянии себя угомонить.
Выкурил семь или девять сигарет подряд. Ходил из стороны в сторону, губы сжав, через нос рывками дыша. У меня не получалось.
Я не знаю, как истолковать это уебищное ощущение. Ему нет определения. Тебя просто молотит в мясорубке, и это не кончается. За двадцать пять лет я познакомился с самыми разнообразными видами дерьма, однако такое мне не встречалось ни разу.
Воображение само воссоздавало те тошнотворные, мерзкие сцены регулярного изнасилования. Мучения в невинном лице, безмолвная мольба о помощи. «Мама держит, папа готовит» — эта ублюдская фраза въелась в череп, и я бил себя по голове, чтобы изгнать ужас, однако слова проигрывались на повторе. На пару мгновений решил, что поеду обкуриваться травой, заливать в желудок уйму виски. Быстро привел в порядок хотя бы данную дурь — нельзя слабым быть ни на минуту, если теперь у меня есть она. Вот только я в душе не ебал, как зайти в квартиру и как вести диалог после такой информации.
Я просто не представляю, как к ней прикасаться. Виню себя за то, что касался ранее. Она была согласна на все сто процентов? Это не было слишком? Френсис чувствовала давление? Ей казалось, что я поступлю так же, как они? О чем она думала? Когда она говорила, что боится меня, имелся в виду страх быть тронутой по принуждению?
Как ее утешить? Как восстановить? Какой темп будет являться верным? Нужно ли вообще шагать? Стоит ли издали говорить на эту тему? Или заткнуться? Она переживает о том, куда лягут мои руки? Можно ли мне с ней контактировать? Но как не контактировать, если она самостоятельно даже до туалета не доберется?
Что, матерь Божья, мне делать?
Я не хочу, чтобы ей было так плохо. Пожалуйста, ткните меня носом в существование секты годами ранее. Я бы сорвался со всех ног и вытащил эту маленькую кошечку из кошмара. От всего бы укрыл. Защитил. Спрятал. Обнимал бы, жалел и все самое лучшее отдавал. Как это провернуть? Почему провернуть уже нельзя?
Ее два года истязали. Запрещали протестовать. Убеждали, что это норма. Что так надо. Вдалбливали в мозг извращенную ересь. За что ей выпала эта доля?!
Никому не отдам. Похуй на все прежние размышления. Все. Со мной. У меня. Столько, сколько будет того хотеть. Месяц, три или всю жизнь — я рядом, никуда не уйду, ни при каких обстоятельствах. В качестве партнера или друга — не это важно. Буду охранять ее покой, потому что отныне только, черт возьми, тепло и безопасность. Весь гребаный мир перестреляю, кишки жрать заставлю, если кто-то снова начнет вредить. Мне плевать, как грубо звучу, но ни одна мразота Френсис больше не обидит и нет ни единого «либо».
Она же совсем крохотная. Совсем малышка. Искреннее создание. Буквально хрупкое творение света. Олицетворение слова «нежность». Так какого хуя ее окунали во мрак?!
Я жалею, что не притащил в подвал папашу. Невообразимо жалею. Нанял бы специальных людей, которые бы его в задницу резиновым членом трахали сутки напролет. Заставлял бы питаться помойными крысами и собственным скальпом. Отрезал бы член. Вводил бы в яйца раствор кислоты. Он бы гнил заживо, его бы ели черви. Я бы топтал ногами, топил, отпиливал палец за пальцем. Обливал кипятком, растягивал бы конечности, измельчал их молотком, пока они не превратятся в болтающееся месиво. Привязывал бы к столу, а сверху бы клал разлагающийся труп, лицом к лицу, на неделю. Ломал психологически и физически, всеми путями, долго, безжалостно.
Я реально свернул ему шею, не вынудив пройти все это?
Какого хера мне казалось, что эпицентр кошмара — Сралля? Все время главным извергом был не он. Естественно, проповедник не зря в подвале сидит, и все по справедливости. Но ее отец. Ее долбаный, блять, отец отмучился за полчаса. Как я мог не разобраться?
Контроль. Контроль. Обрети контроль.
Вот, что твердило подсознание. И я был напуган, ведь стабильно прихожу в норму за считанные секунды. А здесь мантра не срабатывала. Руки не утихали в тряске. В горле першило. Глаза не высыхали.
Если бы продолжил в этом копаться, сошел бы с ума. Впервые за год мне снова захотелось перестать жить, но не от своей боли, а от чужой.
Двадцать минут передышки — столько взял, прежде чем поехать к девушке. Финальный раз бью себя по щекам и сажусь в Мустанг. Вытираю воротом футболки смесь никотина с желчью на губах. Утреннее солнце слепит глаза. Достаю из бардачка очки — и все это так пусто, что рвота подкатывает снова. Пока я спускал не маленькие деньги на аксессуары, Френсис не могла позволить себе ничего. Знаю, что не виноват, однако стыд гложет. Все для нее изменю: и к психологам отправлю попозже, и жизнь обеспечу, и мир покажу. Свожу во все уголки Земли: только пусть, пожалуйста, поправится и разрешит свозить.
Паркуюсь, на этаж поднимаюсь привычно ногами, игнорируя лифт — так быстрее и полезнее. Сна выпало мало: за двое с половиной суток отдыхал не больше четырех часов. Но я не позволю себе вырубиться вновь, как ночью. И без того совершил масштабную ошибку. Подвести кошечку снова не имею никакого права: потому захожу в квартиру со страхом опоздать. Она нуждалась в моем присутствии. Если проснулась раньше, наверняка испугалась, чего я совсем не хочу.
Тем не менее переживал в пустую. Как только миную порог, вижу Мориса на кухне. Он сразу негромко докладывает, не успев я рот открыть.
— Еще спит, не вскакивала, все в порядке. Лекарства купил по рецепту, нашел круглосуточную аптеку. Альма... — друг прерывается на миллисекунду, отводя поникшие глаза в стол и отпивая маленький глоток виски, — Альма приготовила бульон. Я в магазин тоже заехал. Еще отварил креветки. Овощи нарезал. Мы посовещались, чем кормить, пришли к выводу, что Френсис вряд ли что-то тяжелое можно, у нее желудок ведь не привык...
Нет. Тут все не так. Совершенно все.
— Морис, — хмуро торможу его и шагаю через зал, скинув обувь, — Ты в порядке?
Он прикусывает губу, стуча пальцами по стакану, когда опираюсь ладонями на стеклянную поверхность. Проводит по русым густым волосам и отстраненно бормочет:
— Расстались, вроде как.
Мои брови сводятся, а глаза сужаются. Бред сивой кобылы. Нет, я размышлял про их разрыв, но то был вывод на эмоциях. Они не подходят друг другу, и все равно должны быть вместе. Потому что... потому что это Морис и Альма. Этим многое сказано.
Существует птица, которая садится на крокодила. Она питается остатками пищи, застрявшей в пасти хищника. Зеленая тварь, в ответ, получает гигиену, не нападает. Они разные, но им необходимо быть бок о бок — вот, в чем смысл. Поэтому пусть конкретно наш крокодил потопает к чудесной избраннице и осознает, что без нее он просто плавучая кожа с зубами.
— Значит подними задницу и иди мириться, — порицаю за бездействие, — Либо я припаркую у вашего дома ее бывшего с букетом цветов. Может, это заставит тебя шевелиться.
Он переводит на меня тот взгляд, который напугал бы даже мертвого, но я смотрю на него с прежним выжиданием, не меняя настрой. Не говорите, что этот придурок собирается спустить коту под хвост двухлетние отношения. Лучше, черт возьми, молчите.
— Спасибо, друг, ты реально мастер поддержки, — прыскает, дергая щекой и откидываясь на спинку стула.
Сука, сейчас душить кинусь.
— Морис, блять, мне нужно сходить в душ, а затем заниматься своей женщиной, — тихо отрезаю, начиная конкретно злиться, — Не ной баллады о том, какие вы противоположные. Да, противоположные. Но вы любите — этого должно хватать...
— Не хватает, — прерывает, тряся коленом под столом, — Ей не хватает. Ясно?
Я кинусь душить.
— О, просто напомню, как много этой девушке приходится, мать твою, терпеть, — выдавливаю, взрываясь, — Твое вечное отрицание брака. Твою нескончаемую агрессию. Твои мимолетные, но нередкие проебы по типу «обнял не ту, обознался», «разбил ее коллекционную статуэтку, потому что она попалась под горячую руку во время звонка конкурентов», — он стискивает челюсть от противоречивых болючих ощущений, — Ты реально обвинишь ее в том, что она на нервах тебя бросила? Или работу над ошибками проведешь?
Парень протирает лицо, разочарованно отзываясь сжатым тоном:
— Надо же, как заболтал. Ты меня не поймешь. И эту ситуацию не поймешь. Все не работает в стиле «извинился-стали счастливы». Хотя откуда тебе знать.
Не задевает. Ни капли. И обижаться по херне я не буду, чтобы мужчину в себе не потерять. К тому же его грубость вполне обоснована: я сам подчеркнул, что мы ездим на расправы вдвоем, что он не завязал — тем самым помог спалиться перед Альмой. Это двоякое положение: наши дела не кажутся мне неправильными, я не замечаю проблемы, но девушка замечает с лихвой. Она моя подруга. А мой друг ей врет. Я прикрывал его последние полгода, ощущая себя на табуретке с тремя ножками. Это важно было закончить рано или поздно. Поэтому продолжаю, подвожу итог:
— Мне действительно мало известно про отношения. Однако вот, что я вижу: ты с ней светишься в хорошие дни. Все, что тебе надо сделать, чтобы хорошие дни случались чаще — постараться убрать из себя остатки дерьма. Либо упусти ее. А потом до конца жизни плач мне в уши, каким был кретином. Ищи на нее похожих. Выбирай сам.
У меня нет времени размусоливать шаткую тему, так что наскоро иду в душ. Залезаю под воду уже через полминуты, отмывая кровь и запах гари. Выливаю на тело не иначе чем полбутыля геля с кофейным запахом. Вроде бы помогает. Я правда внюхиваюсь в собственные руки и предплечья, анализирую.
Натягиваю домашние брюки и футболку со скоростью метеора, тру волосы полотенцем, после чего выхожу обратно в зал, залитый солнцем. Сердце моментально согревается: наша грустная парочка воссоединилась. Морис шепчет что-то, стоя близко к девушке, голову склонил, щеку ее поглаживает. Явно обещает. Раскаивается. Она от него отворачивается, подбородком мотает, но он уйти не дает: мягко тянет к себе, упрашивает, объясняет и заверяет твердо. Этот вариант нравится мне гораздо сильнее предыдущего.
Не мешаю и дыхание задерживаю, руки об штанины вытираю, когда шагаю к спальне. Дверь приоткрыта. У меня почти измельчаются органы: никак не приготовлюсь вновь наблюдать увечья. Однако, нерешительно ступая внутрь, встречаю совершенно иную картину: Френсис так же лежит на животе, только теперь на ней не разрезанное платье, а моя белая рубашка. Не знаю, каким образом Альма смогла переодеть кошечку, не разбудив. Даже волосы расчесала и точно оттерла хрупкое лицо от липкости. Я определенно обязан извиниться за тот жестокий голос и пренебрежительные манеры.
Странно видеть кого-то, одетого в мои вещи, потому что ни одной девушке не было позволено пользоваться гардеробом в этой квартире. Не любил пропитываться чужим запахом длительнее пары часов. Но то, как рубашка смотрится на Френсис... я бы мог назваться счастливым, если бы не реальность, при которой кошечка вынуждена быть так одета.
Тихо переступаю по паркету, боясь издать лишний звук. Лечь на кровать было бы наглостью, хоть это и моя постель, поэтому сажусь на пол, впритык к матрасу, и кладу щеку рядом с маленькой рукой. Шевелю исключительно глазами: осматриваю лицо, повернутое к моему, безмятежные мягкие черты. Френсис даже спит бесшумно: ни сопения, ни придыханий. Абсолютная тишина. Со мной не повезло. Часто ворочаюсь. Кошмары раз в неделю мучают — скрывал их ото всех. Отныне делать это еще сложнее.
Не обсуждается: живем вместе. Однако как к этому приспособиться?
Как привыкнуть к тому, что я действительно мечтаю стать тем, кто ей нужен? Сперва, в начале знакомства, подумывал подыскать Френсис хорошего парня. Сейчас изучаю ее беспрерывно и отпускать не желаю. Не в силах представить, что отпущу. Девушка будет лежать не здесь, а в ублюдском доме какого-то идиота? Нет, нихрена. Зачем он ей, если мои простыни с одеялом удобнее? А если вдруг не так, я заменю их вместе с каркасом — без разницы, каких усилий это стоит, потому что того стоит она. И речь совсем не о кровати.
Кажется, погряз с концами.
Придурок.
Вбираю свежий воздух через нос и морщусь, желая потереться лбом об ее руку, подобно гребаному котенку. Почему это чертово чувство к ней превращает меня в мягкотелого выродка? Так нельзя.
Но «нельзя» такое прекрасное.
Внимание переключается на Альму: она заходит в комнату на носках и присаживается рядом, мягко улыбаясь мне уголком губ. Смущенно поправляет приталенную розовую кофточку с длинными рукавами — Морис чуть задрал, точно его лап вина. Слава Богу, помирились.
— Мы приедем завтра утром. Я снова переодену. Помогу обтереться. Ей будет некомфортно делать такие вещи с мужчиной, — шепчет, отчего мигом киваю, — И можешь поблагодарить. Я притворилась тобой, — мои брови вскидываются в акте претензии, пока девушка высовывает язык, дразня и довольствуясь, — Она шептала твое имя во сне, звала. Я переплела наши руки, по голове ее погладила, — пожимает плечом, — Знаешь, послать бы вас с Морисом куда подальше. Будем с ней парой — счастливой. Вне сомнений.
Я закатываю глаза. Один отдел груди испытывает благодарность. Другой — беспокойство. Так и запишем: ревную Френсис ко всему живому. Приплыли, блять.
— Ты бываешь такой дурочкой, Альма, — безвредно бормочу.
Подруга по-доброму усмехается и подставляет колено под подбородок, неустанно рассматривая нас вместе. До сих пор лицо от матраса не оторвал. Лишь бы с кошечкой близко. Лишь бы не отдаляться. Я хочу быть ее опорой. Стеной. Хочу беречь.
— Это и есть мои извинения?
Опоминаюсь, чтобы искренне исправиться. Поправляю одеяло: немного повыше, к пояснице, края подгибаю у бедер, уют создаю. Хоть что-то. Хоть как-то. Хоть чем-то.
— Прости. Некрасиво поступил. Нервничал, на тебя злость вылил. Не повторится. И... спасибо. За все. Очень благодарен.
Она прикусывает губу, посередине которой продето аккуратное, тонкое колечко пирсинга, и кладет ладонь на мою спину. Морис реально недоразвитый, если хоть на мгновение смиряется с тем, чтобы ее потерять. Я бы, будь Френсис со мной, руки бы не опускал. Конечно, все закончится расставанием в любом случае, и все-таки финал можно оттягивать. Снова, снова и снова, пока замертво от количества попыток не свалишься.
По крайней мере я абсолютно убежден, что не променяю это на то нудящее «Лойда!». Мулатка в клубе — сколько о ней вертелось мыслей. Как сильно я ее желал. Теперь вспоминать противно.
— Не за что. Я помогаю будущей подруге. Ну... если Френсис захочет дружить. И прости, что психопатом назвала. Погорячилась.
В ней сквозит оттенок стыда, отчего не по себе. Шутки шутками, но меня устраивает то высказывание. Лучше считаться устрашающим, нежели уязвимым.
— Я не умею обижаться, — тихо бормочу, не смотря на подругу, — Мне не бывает больно. Поэтому не переживай.
Было нетрудно выстроить данный образ для людей: важно всего-то один раз не моргнуть, когда реальность диктует зарыдать. И все, ты крепкий. Я правда такой. Каждому известно. Вот только Альма, почему-то, замолкает на пару секунд, а затем встает на ноги и робко шепчет:
— Френсис тебе поможет. Когда-то поможет. Если ты позволишь помочь, Флойд.
Нулевая реакция. Пропускаю мимо ушей, игнорируя покалывания в сердце. Мне не нужна ничья помощь. Я в порядке. В полном, совершенном покое. С чего она считает иначе? Глупость.
Я знаю, что рассказывал ей некоторые вещи о себе. Чем-то делился Морис: возможно, многим. Тем не менее по мне заметно — стабилен, нерушим, настроение всегда нормальное, не грущу, ведь для печали повода нет, если мы не берём в учет ситуацию с кошечкой. Наверное, Альма попросту устала и ляпнула несусветицу. Вот и все.
Вскоре входная дверь тихо закрылась. Мы с Френсис остались наедине. Я не сдвинулся с места, словно боясь потревожить сон взмахом ресниц. Надеялся, что она будет отдыхать еще часов пять-семь. Фактически молился на это. Но мир был не способен держаться долго. Прошло около пятнадцати минут, прежде чем веки задрожали, а сухие губы приоткрылись. Кошечка начала скомкано хныкать, плаксиво морщиться, и моя душа разлетелась в щепки.
Потому что это вернулось.
Потому что боль никуда не исчезла: она всего-навсего взяла тайм-аут, чтобы позже накатить новой ледяной волной.