Глава 13
Огромное предупреждение: сцены, вызывающие психологический дискомфорт, убийства, насильственная смерть, кровь, отчаяние, многочисленные убийства, психопатия, садизм.
Довольно удобно хранить в багажнике канистру с бензином, лом, изоленты, жгуты и веревку с лопатой. Вожу данный набор в Мустанге ежедневно. Порой он пригождается — если встречаю урода, учить которого нет времени, а вот проучить обязательно нужно.
Например, был один случай: заехал на заправку поздно вечером, стою у Форда, вставил в бак шланг, ничего необычного. Сбоку паркуется красивая женщина: автомобиль старенький и побитый, совсем не соответствует роскошной укладке. Ей явно хочется жить лучшей жизнью, что заметно во всем, начиная с макияжа для ковровой дорожки и заканчивая поддельной сумкой Шанель. Уверен, она всегда бережет отговорку про то, что тачка вообще чужая, временная замена любимой БМВ, хотя отговариваться никто и не просит. Все так и есть: незнакомка улыбается мне неловко, юбку одергивает и шурует виляющей походкой к кассам, цокая каблуками. Я думаю: ладно, ближайший час ничем не занят, можно потрахаться. Потому жду даму для разговора. И все бы шло как по маслу, мы завели диалог, я включил флирт, однако в беседу встрял пьяный мужлан. Подошел и шлепнул ее по заднице, говоря о том, какая встреча неожиданная, «сколько лет сколько зим». Лом пригодился через секунду: неинтеллигентно обращаться так с девушками и нехорошо прерывать меня. Уебок получил сломанный нос, а я страстный благодарственный секс через полчаса. Почти все остались в плюсе.
Другая ситуация гораздо стабильнее, подобное происходит чаще всего. Отбираю нелюдей на мероприятие, для схватки. Читаю письма: многие из них содержат истории про насильников. Девушки пишут о том, что хотят возмездия для тех, кто обошелся с ними жестоко. Только сливкам общества, как показывает практика, не нравится смотреть бой между молодыми соперниками — в них буйства больше, могут кидаться оскорблениями в сторону публики. Но наказать их надо. Мимо пройти не могу. Зову Мориса, и мы едем вылавливать мразей, чтобы позже закопать их в лесу. Денег за такое не беру. Считаю волонтерством. Кто-то же должен этим заниматься. Или вы думали, что кару преподносят небеса? Нет, небесам на все плевать.
Так вот, к чему веду: мне нравится веселье. Убивать мудаков — любимое хобби. Поэтому сектантам реально не повезло. Разозлить человека, на счету которого сотни трупов — очень смело. Но привести этого же человека в ярость — безумство. А я, блять, правда в ярости.
Морис тоже. Ко всему прочему, я отказал ему в совместном правосудии, из-за чего Альма выдохнула полной грудью и без звука прошептала одними губами: «Спасибо». Но друг был, мягко выразиться, несогласен.
— Ты ахерел? — отчеканил он в полтона, чтобы не разбудить кошечку, — Мы всегда делаем подобное вместе, тем более тут дело касается Френсис...
— Палишь сам себя, — почти пропел тихим голосом я, доставая пистолет из комода.
— Морис Легран, ты что, черт возьми, продолжаешь ездить с этим психопатом на ваши расправы?! — выдавила Альма в гневе, отчего парень закоченел и прекратил быть живым.
Ну, да. Ее не поставили в известность. Какая драма.
— Не психопат, а эмоционально холодный гений с радикальной моралью, — поправил я, гримасничая и щелкая перепроверенной обоймой, — Сколько раз повторять? Прекрати применять ко мне дешевые термины.
Таким образом, Морис остался в квартире. Альма схватила меня за локоть в пороге и дернула назад, отчего я обернулся с насмешливым выражением по типу «ты серьезно попытаешься?». И она попыталась.
— Напишите заявление в полицию. Пусть с ними разбираются по закону. Посадят в тюрьму. Хватит уже брать на себя новую и новую кровь. Мы живем в современном обществе, Флойд...
— Может, мне еще чай попить с их государственным адвокатом, на которого они имеют право?! — отрезал я жестче, через зубы, и подруга поджала губы, — Иди воспитывай своего парня. Мне чушь не впаривай.
Конечно, Морис вынудит извиняться за грубость. Просто вежливо отсрочил нравоучения, дабы не откладывать расправу. Потому я открыл дверь и пересек порог, но вдруг услышал в догонку:
— А дети? Что, если там есть дети? Их тоже убьешь?
Как удобно манипулировать сектантскими опездолами. Просто чудо! Отвечать на это не было желания: не повернулся и спустился по лестнице без слов. Сел в машину, дал по газам. И всю дорогу, весь гребаный путь, думал о том, как ошибся. Никогда не страдал деликатностью, но с Френсис выбрал аккуратность. Вот, к чему это привело. Лучше бы силой ее в авто запихнул, тварей перестрелял, а дальше бы объяснял, что поступил верно, к психологам бы отправил. Да, девушка бы меня ненавидела. Да, это бы ее травмировало. И все-таки данный вариант гораздо мягче, нежели тяжкие телесные. Я бы предпочел презрение с ее стороны, если бы это означало, что она была бы цела. Иногда тебе не дают абсолютно безобидный и мирный исход, приходится выбирать меньшее из зол.
Я думаю, что никогда не буду заслуживать такую, как она, по крайне мере потому, что никогда не перестану быть тем, кто я есть. Френсис рано или поздно начнет задавать вопросы, касательно семьи. Мне не кажется, что девушка забудет мать и отца, а уж тем более сочтет их достойными смерти — неважно, как они с ней поступили, ее сердце добрее и проницательнее. Но я не стану меняться. Возможно, в других аспектах, однако не в этом. Как бы грубо ни звучало, Френсис придется либо принять мою суть — а она, очевидно, на подобное не согласится — либо смириться с тем, что исчезну из поля видимости. Естественно, я не прекращу о ней заботиться. Буду оберегать издалека. Куплю жилье. Разве не удобно иметь человека, который за тобой и твоим благополучием приглядывает? Покупает продукты, душит мудаков, из-за которых ты плачешь, абсолютно всегда зацелует между ног, если позовешь. По-моему, предложение выгодное. Кто от него откажется?
Я тру лицо и глубоко выдыхаю, ненавидя то, что заранее знаю, чем все кончится. У Мориса и Альмы, к слову, схожая проблема: любят, но слишком разные, чтобы быть вместе до конца. Он не хочет жениться, а она о браке мечтает. О чем речь? Все равно расстанутся. Будет трудно: я к Альме привык, не брошу дружбу ни при каких обстоятельствах. Неважно, что у них в отношениях, если она мне, как сестра. Да и Морис бы не хотел, чтобы мы прекращали общаться, уверен. Так ему легче узнавать, в порядке ли она — через наш контакт.
В этом и состоит суть нормального мужчины: без разницы, что вы не сошлись характерами, ты все равно будешь оберегать ее, как и пообещал. Я давно знаю это правило, но не предполагал, что у меня появится человек, к которому оно применимо. Поэтому пусть Френсис называет меня извергом позже: не имеет значения. Моя роль — защитить. Неизвестно, какие «сюрпризы» сектанты устроили бы вновь, не будь они мертвы. Я что, должен положиться на милостыню камня или чему еще они там молятся? Нет, пошло оно нахуй. Серьезно: мне поебать. Сожгу всех.
Трасса, по которой она бежала, воспринимается пыткой. Я мог спасти девушку хотя бы от стертых ног, не реши мой чертов организм вырубиться. Каждый раз, когда осознаю это, в груди сворачивается ком омерзения и боли. Без понятия, как в зеркало отныне смотреть. Буду видеть там лгуна, который подвел. Я ведь обещал сам себе, что сохраню. По итогу сделал лишь хуже.
Я знаю, что в любом случае привнес благо своим появлением: Френсис не выйдет замуж за тирана и не превратится в инкубатор для сектантских малышей. Но, вместе с тем, ее пытались повесить за связь со мной. Я не могу вообразить, какой ужас ей пришлось пережить, и хочу забрать это себе. Абсолютно все: от психологических травм до физических ран. Разумеется, твари не смогли бы провернуть подобное со мной. Силенок бы не хватило. Я говорю про то, что желаю пережить уже случившуюся боль за нее. Чтобы у кошечки ничего не болело.
Но это невозможно.
У меня душа, блять, разрывается и воет от того, что я нихера не могу изменить.
Паркуюсь на привычном месте. Достаю телефон, чтобы отправить нужному контакту координаты. Пишу: «30 минут». Получаю: «Принял». И наконец выхожу из машины. В уши сразу поступает хор голосов, словно молитва читается одновременно сотней уст. Звук исходит из церкви, в окнах которой горит свет — свечи зажжены. Погодите...
Они правда облегчили мне задачу и собрались все вместе?
Отмаливают побег Френсис в ночи единой пиздобратией. Я рассчитывал на охоту, но, стоит признать, так удобнее, хоть и менее страшно. Гораздо увлекательнее было бы кошмарить уродов до инфарктов, разгуливать по улице, жутко присвистывая, и отрезать головы тех, кто неудачно сыграл в прятки. Но имею то, что имею.
Я им сейчас все грехи отпущу.
Надеюсь, они радушно поприветствуют проповедника Маккастера: с орами, воплями и визгами.
Гнев скребет горло, заставляет дышать невпопад. Я открываю багажник и достаю лом с канистрой, а сложенную веревку перекидываю через плечо. Параллельно закуриваю сигарету, чтобы хоть как-то прийти в норму, сохранить контроль. Чеканю обувью по иссушенному торфу и подхожу к зданию, чтобы засунуть металлический инструмент в ручки дверей — так никто не выберется. Из щели снова доносится скорбное и фанатичное:
— О, святой Первый Муж, прости нас за то, что не обуздали пошлость юной души, что позволили плесени....
Топором зарубить мало.
Я смыкаю зубы и открываю канистру, выплескивая из нее бензин на белые стены. Следом иду к окнам без малейшей попытки быть скрытным, чтобы облить другую сторону церкви. Нос забивает сладковатый химический запах. Протираю глаза от табачного дыма, который клубился из сигареты, вставленной меж губ, и вижу, как уебки склонили головы. Они плачут и повторяют одну и ту же мантру с надрывом. Сралля Дик стоит за тумбой, тоже потупив взгляд. Кажется, весь трясется.
Значит, он понимает, кто за ними придет.
Ему страшно.
Как же это приятно.
Хоть что-то теплое душу обволакивает. И я искренне благодарен, а потому спешу отплатить тем же: согреть чужие сердца. Отхожу подальше, чтобы бросить сигарету щелчком пальцев, после чего огонь резко вспыхивает с характерным залпом, поражая доски. Стена дома, еще секунду назад находившаяся в ночном отблеске мрака, озаряется зловещим оранжевым светом. Слабое колыхание ветра подхватывает горячие языки и несет их к дверям, а потом к крыше — все происходит за секунду, и я просто скрещиваю руки на груди, наблюдая за тем, что будет твориться с их гребаными лицами. Надеюсь увидеть настоящую жалкую беспомощность и дикий страх. Они должны испытать то же, что заставили испытывать ее, и намного масштабнее.
Так и происходит. Сектанты мигом затыкаются, а затем вопят. Внутри начинается паника: я слабо вижу из-за пожара, но слышу ярко. Их истеричные выкрики служат блаженством посреди океана щемящего терзания. Пламя вертится ввысь, охватывая новые и новые участки сухого дерева, которое трещит и гудит. Жар вынуждает попотеть и меня. Я стираю капли пота со лба и снова закуриваю сигарету кофейного Chapman, довольствуясь тем, что ублюдки пытаются выйти через дверь: толкают ее с нечеловеческим воем, не понимая, почему она не открывается.
Действительно, почему же?
Бедняжки.
Огонь проникает внутрь, сея больший хаос. И в кои-то, сука, веке, они догадываются валить через окна. Я-то думал уже самому их разбить, потому что стоять и любоваться фаер-шоу наскучило.
Первый кандидат ломает стекло телом, выпрыгивая и падая на землю с криком о помощи, ведь непослушное пламя вцепилось в его платье обжигающей хваткой. Я достаю пистолет из-за спины четким рывком, в то время как еще несколько тварей стремятся наружу, и навожу дуло, без колебаний выпуская пулю за пулей в спины, чтобы выродки горели и мучались, не померли сразу. От этого действа смертники сходят с ума пуще прежнего. Они правда считали, что спасутся.
— Проповедник, что нам делать?! — ревем вопрошает мужской голос, — Что нам делать?!
Да, Сралля, подскажи им. Давай, мне интересно.
Огонь лопает окна. Осколки разлетаются по сторонам. В нашем штате запрещено даже швыряться бычками: погода шпарит, воздух сухой. Пожары — частый инцидент. Я банально знаю, что предпринимаю: так было, так есть и так будет.
— Оставайтесь... оставайтесь смелыми! — совершенно ссыкливо отвечает святоша, безнадежно, в слезах, — Выбирайтесь! Все, прямо сейчас! Я — последний! Замкну наш круг!
У меня с собой две обоймы. На каждого хватит. Как же он надеется на иное. Это забавно. Я без преувеличения покачиваю головой со смехом от абсурда.
Со злорадным смехом, ведь он не знает, что я запланировал и какая тяжкая ноша ему выпадет.
Но как бы ни было прекрасно лицезреть их отчаяние, я хочу поехать к Френсис как можно быстрее. Вернуться и заботиться о кошечке всеми способами, которые окажутся действенными. Я все еще не лучший человек для нее, но то, как она прижималась ко мне, означает, что ей необходимо именно мое присутствие. Ни Альма, ни Морис, ни кто-либо другой. Френсис хочет меня, и я буду у нее столько, сколько потребуется.
Мы знакомы не так давно, но уже на данном этапе мне горько от того, что это не взаимно.
— Выходите, либо сгорите, — тороплю погромче, и они затихают на секунду, — Там пекло ада. Тут — я. Выбирайте, кто страшнее.
Нельзя допустить, чтобы проповедник предпочел превратиться в прах. Этого слишком мало для расправы. И он плаксиво кричит, заикаясь и кашляя от дыма:
— Вы... Вы не понимаете! Она сама! Она пошла не тем путем! Мы ничего плохого не сделали! Пожалуйста! Ум-ум-умоляю!
Ничего плохого не сделали.
А знаете... да пошел этот самоконтроль к черту. Тут близких нет. Могу стать монстром.
Я постоянно даю по тормозам, чтобы не чувствовать безнаказанность, хотя мне известно, что наказать меня никто бы не смог. Связи с верхушками, деньги, власть, компромат на неугодных — все это делает меня неуязвимым. Но мне не нравится чувствовать себя извергом, хотя Альма твердит об обратном. Я неизменно считаю, что занимаюсь достойным делом. Тем не менее у всего есть границы дозволяемого, и ты конкретно можешь поехать башкой, если регулярно будешь превращаться в зверя. Это не то, чего я хочу.
— Хорошо, — отвечаю, перекрывая тоном треск пожара, и выкидываю окурок, — Просто выйдите, встаньте на колени и извинитесь. Предлагаю свою щедрость один раз.
Им уже некуда деваться: пламя ломает крышу. Потому все вытаскиваются наружу, ноя от ожогов, спотыкаясь об землю, дабы добежать до меня, подальше от огня, и рухнуть подле ног, свесив сальные головы. Очень послушные: никто не попытался ринуться прочь. Видимо, на решение повлияли три обгорелых трупа, которые заставили их рыдать во все горло.
Проповедник падает ближе всего, а за ним выстраивается дюжина человек. Кто-то спрятался в домах, не был на службе, а кто-то остался сгорать заживо — сужу по ору внутри здания. Они хныкают и неистово содрогаются в плечах, пока церковь позади полностью скрывается за дьявольскими языками. И я уже собираюсь дать инструкции, как вдруг слышу нарастающий топот двух ног со спины. Они серьезно? Господи, блять, ну как можно быть такими тупыми?
Я прикрываю веки на секунду и втягивают жаркий кислород через ноздри, прежде чем развернуться и всадить пулю в лоб молодой девушке, что неслась напасть... с серпом. Мило.
Она падает замертво, роняя острый предмет около моей обуви, и сектанты синхронно взвизгивают, закрывая уши и приклонясь еще ниже. Эта дура действительно помогла мне, между прочим. Так щедро принесла инструмент — он куда лучше ножа, что лежит в заднем кармане джинсов. Я бы даже поблагодарил ее парой слов, если бы еще дышала.
— Вот, как все будет, — тяжело вздыхаю, наклоняясь и поднимая серп, — Попробуете кинуться в сторону или тявкнуть лишнее, когда разрешения не давали — ляжете рядом с ней. Стреляю я хорошо, в чем у вас уже не должно быть сомнений. Верно?
— Верно! — всхлипывает один за другим, — Верно! Да!
Какие противные голоса.
— Отлично, — фальшиво поощряю, — Теперь... вот ты, — указываю острием на случайного мужлана, — Да, да, ты. Подползи ко мне. Ну же. Не бойся. Я говорю: ночь щедрости.
И это не ложь. Просто... щедрости для меня. Сам себе руки развязываю и делаю, что душе угодно. Сегодня можно. Сегодня нужно.
Вы не можете осуждать меня за то, что я ломаю тех, кто к этому подвел. Они совершали зло, а потому получили зло. Их смерти — всего лишь последствия принятых прежде решений.
Ублюдок колеблется, и Сралля озирается, чтобы прошипеть через нытье:
— Выполняй, что он говорит!
Да ты ж мой помощничек. Не волнуйся: за это помилования не получишь.
Через секунду я вкатываю губы в рот, дабы не расхохотаться от того, как сектант встает на четвереньки и нелепо ползет ко мне. Тут же хватаю его за шкирку и снова поднимаю на колени, только лицом ко всем, спиной к себе, и он задыхается от испуга, а следом все присутствующие захлебываются слезами, ведь я окутывают заплывшую шею серпом и жеманно бормочу:
— Проси прощения. Если мне понравится, я тебя отпущу.
Спойлер: мне ничего не понравится. С возрастом стал прихотливым. Такое случается. Разве можно винить?
Однако он наивен, находится в безвыходном положении: шлепает сырыми губами, потеет и отстукивает сопливые раскаяния.
— Прости меня, я виноват, я, я, я....
Бестолковые слоги, которые даже не слушаю толком. Пепел летает по степи, ласково оседает перьями на мои плечи. Копоть раздражает роговицу, и все же костер того стоил. Кто бы знал, к чему приведет мой первый приезд сюда. Кто бы знал.
— Я поступил плохо... я плохо... — нескончаемо мямлит он, икая.
— Какой позор, — перебиваю, укоризненно помотав головой, — Надеюсь, следующий порадует меня больше.
Он не успевает осознать что-либо, как я убираю серп от шеи и всаживаю конец лезвия в низ живота, чтобы вспороть брюхо выверенной линией и вывалить кишки на всеобщее обозрение. Некоторые сектанты аж падают на задницы, кто-то наоборот коченеет, но все они поголовно погружаются в мрачное молчание. А «несчастный» еще жив: в оцепенении смотрит на свои внутренности и клокочет в горле, принимаясь собирать потроха руками. Ну... скорее пытается их собирать. Вяло поднимает длиннющую трубку кишечника, жалко булькает, чем доставляет мне удовольствие. Но следом идет разочарование: одна мразота подрывается на трясущиеся ноги и истерично несется вдоль разваливающейся церкви, что вынуждает меня щелкнуть языком и поднять пистолет. Идиот сразу падает от выстрела в затылок, и я стискиваю зубы, рыча и морщась:
— Я же, суки вы ебаные, предупреждал!
Пространство погружается в непреодолимый скулеж: они зажимают себе пасти, дабы не шуметь, однако животный страх сильнее прочих чувств. Как это ничтожно: пытать невинную девочку, но ныть, когда пришла справедливая расплата. Я их всех как свиней зарежу, а Сраллю, который уткнул лоб в землю, оставлю на десерт.
Пихаю вскрытую немощь ногой, и он плюхается на россыпь собственных органов. Нелюди отпрыгивают или отшатываются в стороны, мыча в ладони. Это бы радовало меня от кончиков пальцев до макушки, если бы не мысль о том, как Френсис страдает. Ничего не будет достаточным, чтобы восполнить баланс. Никакой их ужас не сравняется с ее ужасом. Даже если бы я терзал каждого годами, все равно было бы мало. Это раздражает. Я вдыхаю горелый воздух, протирая глаза, и опускаю плечи в усталости, спокойно командуя:
— Ешьте.
— Что?! — судорожно вопит какой-то лысый мужик, — Что ты...
И вновь: целюсь, выстреливая в непослушный череп. Затем оглядываю оставшихся доходчивым образом. Нелюди смотрят на меня не как на дьявола, а как на верховное исчадье преисподней всех легенд. Наконец-то сообразили, кто есть кто. Почему для этого потребовалось так много времени? Мне кажется, все было понятно еще на той мирной проповеди, где я открыто предупредил о последствиях. Внятно запретил обижать девушку, но они замучили ее до беспредела. Чему теперь удивляться?
— Ешьте, — дублирую приказ и ловлю буквально самый растерянный взгляд Сралли, отчего пожимаю плечами, — Просто хочу посмотреть. Это должно быть... занятно.
Через полминуты оцениваю процесс: колупаются в кишках, подносят ко рту, ведь я принуждаю дулом оружия, засовывают в пасть, блюют, что-то стараются прожевать, обляпываются в крови. Под не стихающим пламенем это выглядит поистине превосходно. Переплюнул кровавые сцены жутких фильмов. По крайней мере правдоподобности здесь больше: слезы настоящие, как и чавканье.
Мне не занятно. Естественно, нет. Мыслями возвращаюсь к израненной Френсис в моей постели.... Теперь в нашей постели. Это ее дом, хоть она того пока не знает. Кошечка там не гость. И сколько же плача впитают стены квартиры. Как трудно ей будет на утро. Я ее даже обнять не смогу: к спине правильнее не прикасаться. Это пытка.
Кривлюсь и переключаюсь на происходящее. Достало слушать мерзкий плач, молящий о пощаде. Отец Френсис, кстати, хныкает особенно громко. Давно его заприметил и тоже приберег на сладкое.
Время в телефоне подсказывает, что нужный человек приедет через десять минут. Стоит поторопиться, а потом вернуться к той, с кем теперь делю один дом...
От мысли, внезапно пришедшей в голову, желудок неожиданно опускается. Что бы Френсис подумала, если бы увидела меня таким? Я имею в виду... да, она бы перестала хотеть меня знать, как и рассуждал ранее. Но испытывала бы она... испуг? Боялась бы меня? Решила бы, что я способен сотворить нечто подобное с ней?
Это допущение сеет в груди пургу колючей тревоги. Потому что я бы смог вынести ее отвращение, однако увидеть страх за собственную жизнь в красивых глазах... без понятия, как с бы с таким справился. Никак, полагаю. Распался бы и погиб. Ей же не объяснить, что моя темная сторона никогда не проявится в нашем контакте. В конце-то концов я не поехавший псих, коим называет меня Альма. Имею спектр чувств, порой испытываю сострадание, мне бывает больно, и я искренне переживаю за тех, кто дорог сердцу. Но Френсис... Френсис бы в это не поверила, лишь однажды убедившись в обратном.
Однако она не узнает, а потому я могу продолжать правосудие. Так что снова заставляю извиняться всех поочередно, отвлекаю от ужина, а после перерезаю глотки. Остается только два урода. К моменту, когда вокруг валяется гора трупов, они теряют рассудок: на лицах безумие, смешанное с истерией. То, что надо. То, чего я и добивался.
То, чего они заслужили.
— Итак, — прочищаю горло, отпихивая от себя труп в десятый раз за ночь, — Кто из вас пытался повесить мою женщину?
Они переглядываются между собой в припадке. Отец вертит шеей, а Сралля вопит:
— Он! Он пытался! Я ее вообще спасти хотел! Да! Так и было!
Наглый пиздеж. Я так глуп по его мнению?
— Ну, значит ты и иди сюда, — бормочу, снимая кольцо сложенной веревки с плеча, пока отец девушки громыхает в рыданиях и отнекивается, перекидывая вину на проповедника.
Он пытается уползти от меня, карабкаясь через тела. Не получается. Я подхожу ближе и перекидываю веревку через шею, прижимая затылок к себе и затягивая импровизированную удавку. Напрягаю предплечья, отчего мужик хрипит. Я душил уебков десятки раз — это не мой любимый вид истязаний, слишком заезженно, но сейчас на размах нет времени. Гнида вцепляется пальцами в плетения, безуспешно стараясь создать приток кислорода, пока я наклоняюсь к уху и выдавливаю весь скопившийся гнев:
— Поверь, если бы я знал, как ты мучал ее в другие разы — а я уверен, что другие разы были, — ты бы не умер так быстро. Я способен на гораздо большее, чем то, что происходило сегодня, и ваш любимый проповедник скоро в этом убедится, — Сралля раскрывает рот, вот-вот ринется бежать, но я смотрю на него с предупреждением, и он плюхается на землю, сворачиваясь от неминуемой участи, пока папаня бросается в предсмертную лихорадку, — Вот, что ты хотел сделать с дочерью. Чтобы она ощущала то, что ощущаешь ты в этот миг. И мне, блять, очень не понравился твой план, как видишь...
— Она... будет... гореть, — невнятно плюется он, перебивая меня задушенным хрипом.
Я ослабляю натяжение на миг, ведь все живое во мне застывает при прямой угрозе.
— Что ты сказал?
— Она. Будет. Гор...
Мои руки работают без ведома: сворачивают шею за секунду, не позволяя допиздеть ублюдское бесполезное слово. Довели. Окончательно. Перезаряжаю обойму и всаживаю пули в валяющиеся тела — на всякий случай, чтоб наверняка. И перехожу к Сралле. Он побелел, клянусь: видно даже через кровь на коже. Глаза почти выкатываются от судорог: рискнул бы скрыться, если бы я не схватил копну волос кулаком. Поднимаю на короткие ноги. Тащу к машине. Он на самом деле умоляет. Просит прощения и заливается горем. Но я пихаю его на асфальт и ударяю затылком так, как он посмел ударить ее, отчего проповедник вырубается. Достаю жгуты и изоленту. Связываю на автомате. Как раз в тот миг, когда помещаю ублюдка в багажник, подъезжает знакомый минивэн.
Роберт, блондин сорока пятит лет, выходит на улицу. Безмолвно смотрит на меня. Затем на догорающую церковь: доски здания рушатся с грохотом. Потом таращится на гору жмуриков. Вскидывает одной рукой и вздыхает:
— Флойд, серьезно?
— Нет, пошутил, — фыркаю я, — Чудо технологий. Проектор вырублю, ширму отодвину, и все живы-здоровы.
— Я возьму за каждое тело по тридцать тысяч баксов. Плюс восемьдесят за...
— Как же похуй, — закатываю глаза, — Завтра заедь в офис. Патриша тебя рассчитает.
Я хлопаю багажником, убедившись, что Сралля оттуда не вылезет, и шурую к домам, пока Роберт вытаскивает черные зип-мешки. Тараканы реально заныкались: в каждом доме звучат выстрелы. Что касается детей... их нет. Я не понимаю, как это возможно, но не придаю значения. Хорошо, что не размножались. Таких нельзя плодить.
Жилище Френсис посещаю последним. Там никого нет. Наверное, ее мать все-таки была одной из тех, кто выбрал сгореть в церкви. Жаль, что не от моей руки. Это ведь почетнее.
Я обхожу комнаты, обводя глазами скупой интерьер, и попадаю в небольшую спальню. Кровать рассчитана на одного человека. Тут спала кошечка. Жила двадцать лет. Полнейшее издевательство: ничего, кроме старой койки, маленького стола и потертого шкафа. Нет, правда. Больше совсем ничего нет.
Эта картина высасывает душу. Я жил в достатке с пеленок. Ни разу не жаловался на что-либо, касательно финансов. Ел качественную еду в обилии, получал все, что желал, был там, где вздумается.
А она была здесь.
Только здесь.
В этом кромешном белом кошмаре.
Сажусь на матрас, будто добивая себя: проверяю, насколько он удобен, и играю желваками челюсти от переизбытка болезненных эмоций, ведь спать на нем — полное дерьмо. Беру подушку тонкую: перья свалялись. Морщусь и резко кладу ее обратно, но вдруг слышу неестественный звук — будто бумага загнулась.
Не говорите, что я найду личный дневник.
Не надо ставить меня перед соблазном: читать или уйти. Я ведь прочту.
Мы не станем обсуждать личные границы в данном случае. Мне важно знать, как она жила, и что с ней делали. Понимать, с чем придется бороться, от чего восстанавливать. Разумеется, если бы Френсис писала заметки в нашей квартире, я бы в них нос не совал. Но в текущем положении винить меня не за что.
Засовываю пальцы в наволочку, тут же нащупывая лист. Всего один, какой-то самодельный. Разворачиваю его, свечу фонариком телефона... Господи, кошечка.
«Флойд уехал навсегда. Я его расстроила. Не знаю, как теперь быть. Скучаю очень. Я по нему скучаю. Поговорить не с кем. Поэтому пишу. Плачу. Так глупо. Я глупая. Хочу к нему. За руки держаться. Он не брал за руку, но я бы хотела. Я бы так хотела. Я по нему скучаю. Он не приедет больше. Я его не увижу. Я ему не нужна. Я знала, что не нужна, но все равно надеялась, что ошибаюсь. А он мне очень нужен. Не для чего-то. Просто так. С ним приятно быть рядом. От него тепло. С Флойдом тепло. Но я все испортила. Поскользнулась, ударилась об комод. Папе досталось. Флойд не поверил. Накричал, побил и уехал. Я понимаю, что меня бы он тоже бил. Но лучше он, чем они. Я только сейчас понимаю, что от него получать не так страшно, как от общины. Флойд хотя бы потом согреет. Пожалеет, наверное. Утешит. Я хочу к нему. Я так сильно хочу к нему. Не для спасения. Не потому, что его боюсь меньше. Я просто... он мне нравится. Всем сердцем. Он мне очень нравится. Пожалуйста, пусть он вернется. Прошу».
Я прикусываю губу до металлического привкуса и дергаю коленом. Сижу так еще с минуту, прежде чем выискать карандаш и написать ниже ее почерка свой короткий ответ, сам не зная зачем:
«Обещаю, Френсис. Я больше никуда не уйду.»