Глава 12
Флойд
Я могу сказать, что последние двадцать четыре часа выдались действительно нескончаемо хуевыми. Наконец-то, каким-то чудом, волей Господа, в которого я даже уверовал на десять минут, Френсис разрешила обняться. Но это счастье должно было замениться кипятком и трупами. Блять!
Я ехал на мотоцикле в город, порываясь развернуться и послать все нахер. Согласен был остаться в том сарае, жить в деревянной белой коробке. Главное — с кошечкой. Навсегда. В то же время, как бы ни злился на обстоятельства, частично благодарил их. Почему? Потому что вот-вот перешел бы черту, милое лицо к себе поднял и поцеловал. Я реально был близок к слету катушек и спуску тормозов.
Но таковы обстоятельства: в подвале шахматного клуба прорвало трубы с горячей водой. И вот незадача! Все, сука, пленники, сварились. Камеры затопило, кипяток продолжал хлестать. Если бы не Митчел, что обитает там же, мы бы и не узнали о катастрофе, пока не наступило бы утро. Он позвонил мне, чего ни разу не делал, и пассивно проговорил:
— Слушай, под мою дверь проникает жидкость с розоватым оттенком. Это норм?
Я был на пути к секте. Вынуждено затормозил на обочине, ведь парень правда не стал бы тревожить по пустякам. Когда ему что-то необходимо, он обычно молчит, либо обращается в удобное время к моим сотрудникам.
— Какая, черт возьми, жидкость? — огрызнулся я, морщась и поднимая визор шлема.
Митчел явно играл в PS5, а разговор поставил на громкую связь. Гребаное щелканье джойстика служило тому подтверждением. Он только этим и занимается!
— А я ебу? — вздохнул он.
— Я тебя сейчас отъебу, — процедил мой раздраженный голос, — Нормально объясняй, либо номером моим не пользуйся. У тебя дверь чуть ли ни бункерная. Что там, может, сука, течь?!
Я серьезно заплатил за переделку двух камер под этого подростка — одна для спальни, вторая для туалета и душа. Проверенные рабочие воздвигли стены, заменив всю решетку, и проложили максимальную шумоизоляцию, чтобы оры «соседей» не доносились. Внутри у него есть все на свете: от кондиционера до кружки в виде медсестры из Сайлент-Хилла. И Морис, мистер преданный щенок хозяйки Альмы, все еще считает это недостаточным?
— Да я не знаю! — психанул паренек, так как пришлось поставить игру на паузу, — Погоди, потрогаю... — он затих на пару секунд, а потом закричал, — Ай, дерьмо, горячо! Флойд! Она течет сильнее! Флойд...
И до меня дошло. Мигом.
— Не истери, дверь не открывай ни в коем случае. Понял? — я перешел к инструкции, суетливо сочиняя строгий план, — Подложи полотенца. Сейчас начну решать проблему.
Я скинул звонок и сразу набрал Морису. Попросил туда примчаться, воду отключить и людей скооперировать в слаженную совместную работу. После вызвал Каина и Шона. Оставалось только приехать самому. Но я спешил к кошечке, которой пообещал. К той, к кому сильно хотел. И как же это было прекрасно.
Она находилась в моих руках. Прижалась к груди, щекой слегка терлась, не боялась. Доверяла. Я чувствовал, как дрожала от эмоций, и тем не менее отдаляться точно не желала. Мое черствое сердце размякло снова. Хотелось холить и лелеять. Неторопливо, чтобы не спугнуть, склониться поближе к губам. Прошептать о чем-то трепетном. Сказать то, что не умею говорить. Ласкать невинными поцелуями, убеждать тихо, что рядом буду и правда рядом быть. Почему чрезвычайная ситуация обязана была произойти именно в такую ночь?!
Приехал на место в гневе: не на людей злился, а на несправедливость мира. Мог бы банально радоваться, что между нами в целом случилась такая интимность, пусть и на короткий момент. Не претендовать на большее, довольствоваться тем, что имею. Однако, как выяснилось, я крайне жадный до всего, что связано с Френсис. Мне слишком мало десяти минут. Дайте хотя бы чертовых два-три часа!
Спускался в подвал, кипя от самых различных чувств. А потом... застыл. Морис, Каин и Шон сидели на бетонных ступенях. Все трое грустно курили, уставившись в это нечто. Вода лежала гладью на уровне метра от пола, скрывая начало лестницы. На потолке мигала лампочка, которая вспышками освещала кровавый цвет кипятка. Воняло кровью и вареным мясом. Парни обернулись ко мне с одинаковой обреченностью в лицах. Мы посмотрели друг на друга красноречиво: было понятно, что возиться придется долго. Никуда от этого не деться.
— Пиздец, — сонно вздохнул Морис.
Я достал Chapman и сел к ним, дабы собраться силами перед долгой работой. Шон с Каином неловко подвинулись к стенам: они были смущены настолько неформальной встречей. Друг протянул зажигалку. Мы оба уставились на мирно покачивающийся круглешок около ботинок: видимо, ублюдок в камере сошел с ума от паники, поскользнулся, упал, и глазное яблоко выпало. Неприятно, наверное.
— Пиздец, — подтвердил я, докурив, — Все, давайте за дело. Шон, тащи ведра.
Это заняло одиннадцать часов. Без учета перерывов. Было бы быстрее, если бы воду не приходилось таскать в туалет на нулевом этаже, до которого с подвала идти неблизко. Мы с Морисом обсуждали вызов ассинизаторской машины, но непроверенные люди не могут гарантировать молчание, и без разницы, сколько ты им заплатишь. Мне лишние проблемы не нужны. Потому сообразили купить мощный насос: только вот на улице ночь, и его нигде, сука, не достать. Так что до открытия магазинов разбирались со всем самостоятельно, неандертальским вариантом. Я качаю руки, однако к полудню они забились до боли. Даже когда насос доделал за нас работу, это не означало конец. Необходимо было вытащить изуродованные тела. Шона вырвало на Карлитто, у которого как раз и выпал глаз. Заслуженно получил порцию знойных матов.
Позже я позвонил Джеймсу: он помогает избавляться от трупов без последствий. Жмуриков вынесли, и мои пальцы набрали номер уже знакомого клининга. А потом номер сантехников. Но и на данном этапе все не завершилось. Сопровождающая беда состояла в том, что мероприятие, запланированное на пятницу, теперь не могло состояться. Дуэлянты сварились. Некого на битву выпускать. Поэтому я созвал собрание, попрощавшись с Морисом, и перешел к устранению главного сбоя. Нельзя затаскивать в клетку кого попало — рассуждал ранее. А те, кто в списке заказов, но еще на свободе, не полностью обработаны: мои люди ходили к ним домой, становились друзьями-собутыльниками, вытягивали информацию про грехи, однако не были всецело уверены в справедливости возмездия. Так или иначе, мы избрали тех, кто, по нашему единому мнению, точно виновен, и я отдал команду притащить ублюдков в подвал к ночи, не кормить и не поить. В этом тоже загвоздка: тварям надо остервенеть, чтобы драться. Каждого такого мы запираем в подвале на недели полторы, предоставляя исключительно воду. А тут до сражения остается всего три дня: они вполне могут забрыкаться и отказаться забивать друг друга до смерти. Мне придется заставлять их дулом пистолетом, обыгрывая сие действо для публики запланированной частью шоу.
Я пришел домой в пять вечера. Вымотанный и размазанный. Сна не было почти двое суток. Ноги не держали. Собирался прилечь на чуть-чуть, но телефон затрещал, на дисплее показалось «Элина». То, что она проговорила слабым голосом, вынудило вмиг подорваться и поспешить сесть за руль.
— Флойд... ты не волнуйся только... — я терпеть не могу, когда кто-то, кем дорожу, начинает речь с подобного, — Мне стало плохо. Сердце прихватило. Вызвала скорую, все обошлось. Правда, пришлось лечь в больницу на пару дней — врачи рекомендовали, чтобы понаблюдать за состоянием. Пожалуйста... есть ли у тебя возможность привезти мои вещи?
Естественно я повез. Сначала заехал к ней домой, а после помчал в госпиталь. Бабушка улыбалась и смягчала обстоятельства, однако ей очевидно было плохо. Я вытряс мужчине в халате душу, требуя узнать картину без прикрас. Гарольд выдал, что состояние стабильное, конкретно сейчас волноваться не о чем, и все же сердце барахлит, привносит опасность. Это прижало меня к стене, хотя я стоял в центре кабинета, не колыхаясь. Конечно, врач сказал, что здоровье можно укрепить, но домой я ехал, как убитый. Даже размышлять не стану. Не хочу.
Зашел в душ, отмывая пот и липкую грязь. Часы показывали пол-одиннадцатого. Скоро нужно было навестить самую лучшую кошечку, что конкретно согревало и волновало одновременно. Я натянул свежие джинсы и плюхнулся с футболкой в руках на диван. Совсем на немного. Перевести дух, заказать доставку еды, поужинать и сесть за руль опять. Но все выключилось без предупреждения. Просто уснул. За секунды три, не больше. Ресницы оказались неподъемными, и мозг не поддавался контролю.
Я осознаю это сейчас: домофон возвращает в реальность, и мои органы опускаются от неадекватной тревоги. Панически тыкаю по смартфону, чтобы увидеть... полтретьего ночи.
Два тридцать.
Френсис ждала, а я не пришел.
Она стояла около сарая, как потерянная кошечка, и переживала, что ее бросили.
Ебаный мудак, блять, ненавижу себя, убить мало.
И панель на стене не прекращает пиликать. Кого, нахуй, сюда занесло так поздно?! Если это папаша, пусть пеняет на себя. У него привычка появляться тогда, когда готов рвать и метать.
Я запихиваю телефон в карман и поднимаюсь, ощущая, как все внутри скрежещет, ядовитые узлы охватывают плоть, заставляя мучиться. Нервно снимаю трубку домофона и нажимаю на кнопку, отрезая разочарованное:
— Кто?!
И тогда в ухо поступают самые испуганные и надрывные рыдания, которые я когда-либо слышал за двадцать пять лет существования.
— Френсис. Флойд, это Френсис! Пожалуйста... Флойд, можно к тебе?...
Я раскрываю рот, грудь сжимается тисками, а дыхание перехватывает. Мысли рассыпаются на долю секунды, погружая в онемение: кажется, будто отмер даже язык. Это ее голос. Точно ее. Хотя я и слышал его исключительно тихим, ни разу таким истошным, но это Френсис, без сомнений.
Кошечка?
Я сам не замечаю, как отпускаю трубку и дергаю ручку двери, истерично вспоминаю про замок, кручу его ледяными пальцами и вылетаю на лестничную клетку, не обувшись. Несусь вниз по лестнице, пропуская по две ступени, и фактически горю, не в состоянии проанализировать что-либо. Тяну на себя дверь первого этажа, потом нажимаю на кнопку еще одной двери и дергаю ручку...
Ебаное дерьмо.
Ебаное дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Что это, блять, такое?!
— Флойд! — скулит девушка, впиваясь в меня глазами, и я ошеломленно смотрю на нее, потеряв здравость, — Ф-Фло-йд....
Она делает шаг, или рывок, или что-то на последней возможности сил, и я делаю то же самое ей навстречу, мои ноги сгибаются, колени падают на землю, а руки выставляются, чтобы молниеносно утянуть Френсис к себе, чтобы принять, после чего она рушится в объятия и заливается ненормальным плачем, обвивает меня за шею крепко и слабо, вжимается в торс и хнычет на всю улицу, зарываясь лицом в шее. Я ухватываю ее чуть ли ни тисками из предплечий, забывая про кислород, но тут же одергиваю себя, ведь девушка ревет надрывнее, хотя не отцепляется. Все сумбурное и патовое. Я оглядываю собственные руки, которыми окутал хрупкую фигуру, и вижу... кровь.
Кровь?!
— Кошечка, — я не знаю, что выражает мой голос, настолько противоречиво он еще не звучал, но Френсис гудит от обращения громче, судорожно колотясь на моем теле, я знаю, что должен ее успокоить, я знаю, я стараюсь включить мозги, составить план, внести контроль, я реально стараюсь, но степень ужаса сбивает разум, это настоящий хаос, — Все, все, ты в безопасности, ты со мной, ты в безопасности... — толкаю себя бормотать именно это первоначально, не допрашивать, хотя вот-вот взорвусь, я намеренно отодвигаю анализ, касательно крови, мне страшно посмотреть на спину, потому что молниеносно поеду устранять тех, кто посмел, блять, свершить это, сделать с ней такое, что они, твари ебаные, натворили?!
— Она бежала по трассе, а за ней неслась толпа каких-то ублюдков в белых платьях, — произносит кто-то сбоку, Френсис рыдает в панической атаке, невменяемо, и я задираю голову на незнакомую девушку, отчего кошечка сразу впивается в меня более цепко, боясь, что ее покинут, а я, сука, не могу даже обнять, я не знаю, как ее обнимать, я не знаю, что со спиной, у нее кожа раскаленной температуры, — Я остановила машину и забрала ее, увезла от погони. Хотела отвезти в больницу, но она описала Ваш дом, Ваш адрес, просилась сюда. Теперь, вроде как, лучше уйти, но я переживаю за нее...
Я вытаскиваю из кармана джинсов телефон, снимаю блокировку экрана и бегло протягиваю устройство, отвечая кое-как сдержанно:
— Запишите свой номер телефона. Я свяжусь с Вами завтра.
Пока незнакомка стучит по дисплею, я поворачиваю голову и прижимаю губы к виску Френсис. Веду руки ниже, к пояснице, и обвиваю ее там, где, к счастью, все целое по ощущениям. Я чувствую кровь, но не раны. Моя челюсть дрожит, как и кулаки. Сохранять самообладание стоит громадной выдержки. Душа делится ровно пополам: одна часть орет заботиться, а вторая помыкает сворачивать ублюдские шеи. Однако я выбираю первую. На ближайшее время я выбираю это.
— Я тебя отнесу домой, аккуратно, никуда от тебя не отойду, ты не одна, и ты в безопасности, никто тебя не обидит снова, — хриплю ей на ухо, слыша шумное шмыганье и всхлипы, я не уверен, что Френсис разбирает, о чем говорю, никто бы на ее месте не разобрал, — Все хорошо теперь будет. Обещаю, все будет хорошо, я обещаю.
Она отвечает мне тем же плачем, отчего стискиваю челюсть: боль этого звука непреодолима. Поднимаюсь на ноги, чуть наклоняя торс назад, чтобы создать упор для нее. Перекладываю предплечья под бедра, группирую трясущиеся тонкие ноги и почти забываю про телефон, пока незнакомка не произносит:
— Мишель. Меня зовут Мишель. Позвоните, пожалуйста.
Я киваю и забираю телефон, набирая код домофона, который открывает дверь без ключа. Подхожу к лифту, тыкаю на кнопку и все никак не могу прекратить шептать:
— Ты очень смелая кошечка, очень храбрая, настоящая умница, я тобой горжусь, все правильно сделала, все верно, потерпеть немного осталось, моя хорошая, совсем немного, потерпи, пожалуйста, совсем чуть-чуть.
Она фатально измотана и безжизненна. Насквозь пропитана ужасом. Ни одно мое слово не помогает. Никакие заверения не работают. И я планирую накормить ее вкусным, подлечить повреждения, умыть и уложить спать по возможности, но, когда сажаю на стойку раковины, когда она тут же наклоняется вперед, будто держать свое тело невыносимо, все рушится.
Потому что мне открывается реальное положение вещей.
Потому что я вижу, блять, исполосованную до мяса фарфоровую кожу.
Потому что я замечаю, как с ног тоже капают капли, и понимаю, что ступни стерты в хлам.
Потому что я смотрю на ладонь, покрытую ссадинами.
Потому что улавливаю рану на щеке и содранный подбородок.
Мне казалось, что ситуация куда лучше, что кровь на спине — последствие неудачного падения, и подлечить ее можно перекисью водорода. Что жар берет происхождение от истерики. Я просто не хотел, чтобы жизнь была к ней такой кровожадной, и отрицание оказалось выше фактов. Но она, черт возьми, у меня умрет вот-вот либо от болевого шока, либо от заражения.
— Господи, нет, Френсис, нет, Господи, — вырывается изо рта без ведома, прежде чем все, что во мне имеется, концентрируется на конвульсивных действиях.
Гудки в телефоне кажутся долгими: пальцы нашли контакт за секунду. Девушка прижимается лбом в испарине к моему прессу, пыхтя и скуля. Лейстред отвечает, тут же внимая грубый голос, полный команд и приказов приехать немедленно. Я не могу повезти ее в больницу, там все белое, она впадет в новую истерику и рассудка лишится, если еще не лишилась, я даже своему врачу говорю забыть нахуй про светлый цвет одежды. Он перебивает меня, прося объяснить характер проблемы точнее, чтобы понимать, какие медикаменты и инструменты брать, но я рявкаю:
— Все брать! Я тебе любые деньги заплачу, но будь тут через пять минут, мне без разницы как!
Кошечка не вздрагивает от крика. Трясется мелко и стонет тихо, изнемогая и догорая. Мой голос душит сам себя в горле, я глажу ее щеку, на которой нет травм, умоляю потерпеть опять и опять, будто это что-то выполнимое. Выпытываю у мужчины, чем могу помочь прямо сейчас, но он отрезает:
— Не надо, я скоро приеду, Флойд. Просто подожди. Не то натворишь и заражение пустишь.
Просто подождать?!
Я, нахуй, вырву его кишки, и скажу то же самое, когда он будет молить о смерти.
Дышу грубо и рвано, пытаясь держать себя в руках. Вот, что на самом деле является кошмаром: наблюдать, как твой любимый человек мучается, и не иметь возможности что-либо изменить. Это похоже на то, будто ее избивают прямо у меня на глазах, но я связан цепями и способен лишь смотреть.
Этот момент определенно сохранится в моей памяти и станет новым стабильным ночным кошмаром. Убитая мама и истощенная Френсис. Френсис и мама.
Хватит.
Морис снимает трубку достаточно быстро, сонно выговаривая:
— Если снова трубы, я не поеду...
— Возьми Альму, приезжайте ко мне в квартиру, — бешено отстукиваю, и он замолкает, — Френсис здесь, ей очень навредили, возьми Альму и приезжай, Морис, сейчас.
Подруга поможет. Она фельдшер по образованию. Отличный фельдшер. Лейстред — лучший врач, хоть и скверный человек. Звонить им было правильно, все живем в центре, будучи при деньгах, они приедут скоро, я знаю, что они ее спасут, но мне нужно, чтобы они спасали прямо в эту минуту, ведь ей хуже и хуже. Ей хуже.
— Френсис, маленькая моя, посмотри сюда, эй, посмотри, — шепотом прошу, легонько поднимая ее тяжелый взгляд дрожащей рукой.
Девушка смотрит мне в глаза.
Так жаль, что первый раз, когда она посмотрела, вынужден протекать в таких обстоятельствах. Бледность кожи нихрена не успокаивает, как и то, что слезы течь не перестают. Я хочу все забрать себе. Хочу вырвать ее терзание и проглотить, лишь бы она прекратила страдать. Как мне это сделать?!
— Я позвал Альму и Мориса. Помнишь их, да? — неровно произношу, втирая слезы большим пальцем, и кошечка вяло кивает, — Хорошо, моя умница. Еще я позвал человека, который поможет тебя вылечить, все эти раны успокоить. Ты нам разрешишь тебе помочь? Травмы будут обрабатывать, это неприятно, но это нужно. Ты сможешь довериться? Пожалуйста....
— Я, я тебе, я доверяю, — слезливо шепчет она, почти неразборчиво, — Доверяю, Флойд...
Моя ты нежная.
Я без спроса целую ее в макушку и морщусь, продолжая чувствовать себя совершенно бессильным. До сих пор не решаюсь осмотреть спину повторно: мне хватило увидеть однажды, чтобы умереть. Они заставили ее пройти настоящий ад, и я не хочу знать, сколько времени длились пытки, но Френсис рвет мое сердце, когда признается сама:
— Ты уехал, и, и... — она захлебывается горем, упираясь лбом в грудь, чтобы снизить нагрузку на позвоночник, я хочу положить ее, однако скоро приедет Лейстред, мне страшно тревожить ее лишний раз, когда каждое движение невыносимо, — И из-за сарая вышел проповедник. Он меня, он ударил меня... затылком об стену, — кашель пронзает грудь, плач возрастает, потому что вибрация приносит страдание, и я давлюсь яростью, ненавидя происходящее, ненавидя произошедшее, ненавидя то, что все так, — Потом меня привязали к столбу, к тому столбу, и били розгами, всю ночь, до полудня, а потом хотели повесить, они, они подготовили петлю, чтобы меня повесить, и я вырвалась, я побежала, Флойд, я побежала, это было страшно, мне было так страшно, мне сейчас страшно, Флойд, извини, что я говорю, я так много говорю, Флойд, извини...
Я никогда не прощу себя за то, что это случилось.
Я никогда себя не прощу.
Мне хочется блевать от осознания, что она находилась в том ужасе двадцать четыре часа, с самого моего уезда, и никто не мог ей помочь. Я ей не помог.
Она не заслуживает этого. На протяжении всей жизни я видел много людей, и никто из них не был достойным, кроме Мориса и Альмы. Френсис такая же. Она уникальная, светлая, добрая и чистая — с ней нельзя поступать так грязно. Каждые две недели в шахматном клубе бьются те, для кого смерть — слишком нежное наказание. Все они, включая толстосумов, были бы справедливо изничтожены подобным образом. Даже я — если бы что-то такое сделали со мной, это не было бы чем-то некорректным. Но не с кошечкой. Только, блять, не с ней.
Я изучал пытки годами, подготавливая почву для отца, однако знания пригодились раньше и для других уродов. Сегодня вся секта будет гореть, а главная тварь понесет особое возмездие.
Собираюсь ответить ей, утешать, но входная дверь открывается. В квартиру влетают трое, оглядывая помещение в поисках пострадавшей. Френсис сжимается, прибиваясь ко мне плотнее, и я глажу ее по голове, когда почти гневно выкрикиваю:
— Быстрее соображайте!
Они молниеносно находят нас глазами и испытывают разные эмоции: Лейстред спешно пересекает зал, Морис сводит брови так хмуро, как бывало крайне редко, а Альма, хоть и торопится, покрывается страхом.
— Флойд... — испугано всхлипывает Френсис, расширяя зареванные глаза, как только я вынуждено отодвигаюсь в сторону, предоставляя знакомому пространство для анализа.
— Я никуда не ухожу, Лейстреду важно тебя осмотреть...
— Чем били? — перебивает мужчина, сосредоточенно оббегая взглядом спину, — Кабель? Предмет был грязным?
— Розгами, — через зубы отвечаю я, и Альма прикрывает рот ладонью, сдерживая звук горя.
Мы с Морис создаем зрительный контакт только на секунду, чтобы понять друг друга без слов. Он достает телефон, строча СМС тем, кто подметет следы расправы через считанные часы.
— Понятно, — четко и незамедлительно инструктирует Лейстред, — Возьмите антисептик у меня в сумке, обработайте сначала руки, а потом поверхность стола полностью. Альма, поможешь. Будем зашивать.
Френсис смотрит в пол, капая слезами без протестов, она не боится предстоящей боли, ей просто хочется, чтобы все это кончилось как можно скорее. Ей просто хочется перестать ощущать себя плохо. Я никогда не встречал чего-либо настолько разбивающего, помимо смерти матери. Готов ради кошечки об пол расшибиться насмерть, вот только это ничем не поможет.
— Флойд, давай, перетаскивай, — торопит врач, и я жмурюсь, когда поднимаю девушку, слыша моментально участившееся хныканье.
Мои касания причиняют Френсис вред, но она все равно льнет впритык, будто я — все, что ей необходимо. Это неправильно. Она должна злиться за то, что подвел. За то, что не уберег. Потом до нее дойдет, как отвратительно поступил. И чем тогда вымаливать прощение? Раскаяний никогда не будет достаточно. Я себя презираю.
— Не уходи, пожалуйста... не бросай, — хныкает в плечо, — Флойд...
— Я тебя никогда не брошу, с тобой буду, всегда с тобой, — клянусь с горечью в горле, — Ты очень смелая кошечка. Нужно оставаться смелой еще чуть-чуть, хорошо? Ты с этим справишься, ты уже со всем самым страшным справилась, моя нежная, все почти закончилось.
Я знаю, что это ложь. Все только началось. Сколько продлится реабилитация? Швы заживут через месяц в лучшем случае. Ее станет истязать каждая минута: ни ходить, ни шевелиться самостоятельно не получится. Я не отойду, кружиться вокруг да около не прекращу, что угодно делать кинусь, и все равно это не будет являться целебным бальзамом.
Она этого не заслужила.
Она не заслужила этого.
За что ей так страдать?
Альма продезинфицировала мой прозрачный кухонный стол. Я укладываю на него кошечку животом вниз, без промедлений садясь на стул рядом с лицом. Одна ее ладонь цела, так что без раздумий переплетаю пальцы, сжимая руку с максимальным заверением опоры, отчего девушка прикрывает сырые ресницы.
Она так уязвима. Так разрушена. Господи, блять.
— Что с ногами? — Лейстред таращится на окровавленные ступни, тяжело сглатывая и шустро вынимая марлю с растворами из сумки, — Флойд, с этим точно в больницу надо. Анализы сдать. Если она стояла с такими ранами на улице, может быть столбняк или бактериальное заражение...
— Значит ты, как главврач-хирург, в состоянии позаботиться обо всем тут, — произношу с громыхающей язвительностью в тоне, не переставая поглаживать большим пальцем нежную кожу переплетенной со мной руки, — Я сказал, что заплачу. Дак работай.
— Я, как главврач-хирург, обязан улучшить состояние пациента, а работа в полевых условиях с этим слабо состыкуется, суть не в деньгах, кретин, — пассивно дерзит он, предварительно скомандовав Альме набрать в шприц Лидокаин, — Аллергия на обезболивающие компоненты есть?
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и нервно смотрю на Френсис, которая, похоже, даже не имеет представления, что такое «аллергия». Она ведь никогда не была у врача. Ебаный пиздец.
— Она из секты, — беспокойно отвечает подруга, — Не уверена, что когда-либо принимала хоть какие-то лекарства...
— Да вы прикалываетесь, — выдыхает Лейстред, смыкая челюсть, — Ставь пробную дозировку в плечо, смотри за реакцией, если кожа...
— Я знаю, — нервно и грубо выговаривает Альма, — Я. Знаю.
Морис сурово глядит на того, с кем у него много раз возникали конфликты, но это другая история. Лейстред фыркает через нос и говорит:
— Начинаю зачищать кожу, ждать дольше нельзя, придется без Лидокаина, пока не убедимся, что организм его воспринимает. Настоятельно прошу не дергаться.
Френсис не открывает глаза, хотя не спит, сознание не потеряла. Жмурится и сжимает зубы, руку мою покрепче берет, и от этого я морщусь сам. Прикладываю щеку к столу, поближе к ее щеке, чтобы носы соприкасались, и не успеваю слова произнести, как ее сухие губы приоткрываются в плаксивом стоне, а тело набирает иную волну озноба, гораздо мощнее предыдущего.
— Я сказал не дергаться, — рубит Лейстред, не отрываясь от процесса, прикладывает марлю к ступням и промакивает жидкость, льет раствор.
Я рычу на него во всю глотку:
— Слышишь, умник, я с тобой вещи похуже сделаю и...
— Заткнись, — чеканит он, — Я реально прошу вас всех завалить рты и не мешать.
Если бы ситуация была иной, я бы вынул из него потроха и скормил их собакам, но мы там, где мы, сука, есть.
Потому тяжело вбираю кислород и часто хлопаю ресницами, аккуратно дотрагиваясь мокрой щеки, чтобы успокаивать всеми возможными способами. Френсис шмыгает носом, стуча зубами. Закладывает остатки сил на терпение. Она хотя бы понимает, каким воином является на самом деле?! Я видел в ней исключительно хрупкую душу, слабость. Глобально ошибался. В этой женщине больше характера, чем в ком-либо другом. Она невообразимо стойкая, отважная и сильная. Еще раз: Френсис это осознает? Я, блять, утонул в ней с концами, как бы ни к месту это ни звучало.
— Хочешь, расскажу тебе что-то? Попробуешь послушать? — шепчу в мольбе, погибая от того, в какой агонии она находится, я предлагаю хоть какие-то варианты малого облегчения, я пытаюсь.
Слезы катятся отчаянным водопадом: Лейстред открыл запакованный пинцет и принялся доставать из кожи камни, стекло или прочее дерьмо. Кошечка не разжимает зубы, чтобы не закричать, но кивает грузной головой, всхлипывая. Я мельком смотрю на Мориса, который оперся на столешницу и наблюдает за нами в напряженном сожалении. Он тоже стремится к мести. Сколько бы терапий ни приходил, так и не научился полноценному контролю: потому трясет ногой, еле дожидаясь момента возмездия. Альме от этого плохо. Очевидно, она согласна со справедливостью предстоящих убийств, однако ей не нравится заставать своего парня в облике свирепого зверя. Тем не менее волноваться не о чем: я поеду разбираться один. Но пока концентрируюсь на любимой девочке, не смея покинуть ее мыслями ни на миг.
Я не ведаю, что несу. Я не знаю, зачем выношу это на свет. Я не знаю.
— Когда увидел тебя впервые, сердце перевернулось и сжалось, — рассказываю ту истину, которую скрывал от самого себя, трудно делюсь, перепрыгивая барьеры, ломая стены, — Думал о тебе двадцать четыре на семь. Ты мне снилась часто. Там я тебя обнимал, ты обнимала меня. Мы были вместе. Счастливы. Я никогда не был таким счастливым, как во снах с тобой.
Она хнычет и мелко колотится от чистки ран, но распахивает ресницы, смотря в мои глаза с ярой нуждой, сквозь пелену тихого плача. Друзья все слышат. Конечно, они слышат. Прослеживают слова, поражаясь им и трепеща. Альма бы заплакала, если бы дала волю эмоциям. Морис точно слегка оттаял в душе. Наверняка мельком улыбнулся. А я не способен на улыбки. Держу лицо напротив ее лица, все еще щекочусь с ней носами и пылаю от того, в каком кошмаре она вертится — наверное, это побуждает продолжить выкладывать тайны.
— Переживал, что тебе не подхожу. Я ведь не подхожу, Френсис. Ты удивительная. Замечательная. Не встречал похожих. Одна ты такая. Была и будешь, — она смотрит неотрывно, сжимает мою руку — не от чуткости, а от боли, и все равно старается за речь ухватываться, — Привязался и прикипел. Дурное делал, а потом стыдился, хотя не вместе мы для разумности таких самобичеваний. Знаешь, что мне в тебе нравится?
Она отвечает одним потерянным взглядом, однозначное «нет». Зачем я признаюсь? Зачем, зачем, для чего?...
— Все, — бормочу на выдохе, — Абсолютно все, Френсис.
— Ты, — командует Лейстред Морису с неприязнью, — Достань бинт.
Спасибо, что прервали. Я в кои-то веке завалил непослушную ебучку. Какой же стыд вывалила моя пасть...
Морис идет выполнять, сжав кулаки. Ни за что бы не пропустил приказ для собаки мимо, но сегодня это о другом, и он не развернет драку в нынешних обстоятельствах. Так или иначе, упаковку он отдает с категоричным:
— На улице тебе конец. Довел.
— Прекрати, прошу, — негромко лепечет Альма, оббегая парня расстроенным взглядом.
Они сегодня поссорятся. Масштабно.
Эта ночь не устает втыкать ножи и вносить раздрай каждому.
— Ты тоже... — вдруг доносится шепот напротив, и я прекращаю дышать, смотря в пронзительные глаза.
Не надо.
Френсис, умоляю, не говори.
Она давится глухими рыданиями, и все равно произносит:
— Ты иногда пугаешь... но нравишься. Флойд.
Уровень сближения заскакал ввысь.
Меня тошнит. Признание ничего не испортило, я ведь мечтал о взаимности, не сбегу, ебаным холодным абьюзером не обернусь. Однако в груди жжет. Это слишком открыто. Слишком. Мне легче что-то делать, не называя это своими именами, нежели распадаться в откровенностях. Ласкаться словами умеренно, не скатываясь в прямые определения.
Конечно, сам виноват. Первым исповедоваться начал.
Внимание переключается на очередную пытку. Пора латать спину. Я пропихиваю ком в горле, отрывая щеку от стола, позорно используя этот миг для того, чтобы спрятаться. Все-таки осматриваю раны подробнее. Глубокие полосы. Подсохшая кровь размазана. Кожа воспалена. Шрамы останутся, как безжалостное напоминание об ужасном дне.
Всем, кто причастен, заживо гореть.
Поголовно всем, кроме Сралли. Для него испытание выдастся красочнее: с фееричным размахом, в моем стиле.
— Аллергия?
— Нет, — отзывается Альма, — Порядок. Подготавливаю иглу для швов?
— Быстро, — говорит врач, набирая в шприц обезболивающие, — Тут уже ничего не почувствуешь, — это обращение к Френсис, и оно подается гораздо мягче, — Отмучилась пока что. Молодец, герой.
Кошечку нужно хвалить, вне сомнений. Но меня корежит, что хвалит посторонний мужчина. Я без понятия, почему. Злит.
Альма перенимает шприц и деликатно ставит уколы вдоль травм. Как только они действуют, буквально спустя минут семь, Френсис опускает ресницы и засыпает. Молниеносно. Ее кожу промывают раствором, чистят от кусочков дерева, потом зашивают медицинской ниткой. Лейстред действительно хорош, как специалист. Видно, что старается выполнить работу аккуратно. Минимизировать визуальное искажение тканей. Когда заканчивает, колит Лидокаин повторно и поворачивается ко мне с последовательным руководством, в то время как Альма бережливо обрабатывает ссадины на руках, щеке и подбородке.
— Повязку на ступнях менять два раза в день. Оставлю обезболивающую мазь: сначала ее, потом марлю сверху. Через трое суток дайте ногам дышать, снимайте повязку перед сном, до утра. Следите, чтобы не было воспалений, гноя: если появится, мигом в больницу, и плевать, по каким причинам ты это отвергаешь. Хочешь, чтобы ампутации не было — выполняй, что говорю. Спина будет болеть невыносимо. Когда проснется, мучится не перестанет. Вот рецепт на Кеторолак, — он достает специальную бумажку из сумки и бегло пишет назначение, под конец ставя печать, — Купи, пить строго по инструкции, поможет пережить первые дни. Никакой нагрузки, иначе швы разойдутся. Лежать на животе, спать на животе, одежда только свободная, не синтетика, а лучше без одежды, но тут сами смотрите. Зубы чистить в постеле. Есть в постеле. В туалет носишь на руках, под бедра бери. Распаривать спину запрещено. Мыться с помощью обтирания. Душ и ванна исключаются. Я приеду проверить через дней пять. Звони, если что-то забыл.
Он, дособирав сумку, направляется к порогу, чтобы обуться. Я иду следом, хватая с тумбочки кошелек, однако Лейстред цокает:
— Я ее лечил, а не тебя. У сектанток денег нет, полагаю. Так что отвали.
— Не люблю ходить должником, — хриплю с недоверием, каменея в мышцах.
Мужчина закатывает глаза.
— Нихера ты не должен. Я исполнял обязанности, опираясь на клятву Гиппократа. Все, спокойно ночи, не трахай мозг.
И он выходит за порог, не позволив поблагодарить хамское благородство даже словесно. Приятно радует. Ненавижу пользоваться словом «спасибо». Оно тупое.
Я не перестал пылать по поводу происходящего, я всего лишь отвлекаюсь на любую попавшуюся чушь, потому что переполнен объемом испытываемых чувств, потому что это подавляет, потому что я на грани того, чтобы целовать нежные руки в лихорадочных мольбах навечно остаться мной, стать моей, сделать меня своим.
Так нельзя. Нельзя. Так правда нельзя. Я не могу.
Меня ломало по ней прежде, но спасением являлась кратковременность встреч, какая-никакая дистанция, а сегодня расстояние стерлось в порошок, и это не то, к чему я был готов, хотя я не понимал, что настолько готов не буду. С Френсис мне требовалась последовательность, миллиметр по миллиметру, не разом одним грузом, я едва ли справлялся с касанием плеч, переваривал и ощущал растерянность. Это крайне тяжело для объяснения.
Суть в том, что я не имею права относиться к ней паршиво, катать на эмоциональных качелях, стать тем, кто ухудшает, а не улучшает. Мерзко вести себя не по-мужски, кошечка достойна получать прекрасное и никогда ужасное. Но я полон дерьма и ни черта не ориентируюсь в этом лесу, учусь на ходу. Поэтому, когда шаг неожиданно превращается в неистовый бег, ноги спотыкаются, наступает паника.
И я часто вспоминал маму за последние полтора часа, что также разносит в щепки. Думал о ней по причине того, что отбросил обыденную отстраненность, выкинул похуизм, был тем, кем боюсь быть — собой, настоящим.
Отвратительно больно.
Нещадно.
Я проглатываю убийственную тревогу и кусаю губу до крови, протяжно выдыхаю, возвращаю контроль. Игнорирую всего себя в принципе. Постепенно получается. Поворачиваюсь к кухне. Друзья шепчутся на натянутых тонах. В мимике Альмы сквозит разочарование. Мориса стабильно клинит в таких перепалках: он убежден, что правосудие вершится так, как вершу его обычно я, как вершили его прежде мы вместе, а Альма опирается на гуманность. Считает, что хорошего человека от плохого отличает соблюдение законов и морали. Я давно не спорю, молчаливо придерживаясь своей политики. Друг же отстаивает позицию с лихвой. Он во всем нежен, внимателен и добр по отношению к любимой. Но эта тема неизбежно вызывает всплески.
Они настолько увлечены, что даже не замечают, как я беру кошечку на руки и уношу в спальню, перекладывая в постель. Платье испачкано, но я попрошу помочь с переодеванием Альму. Френсис, по крайней мере, пока не разрешала эту вольность мне. Я не хочу быть тем, кто совершает что-то против ее комфорта. Я не хочу быть ими.
Пульс стучит в ушах. Открываю шкаф, достаю первую попавшуюся футболку. Конкретно тороплюсь, чтобы девушка не почувствовала себя брошенной. Я должен вернуться до ее пробуждения. Быть недалеко, когда откроет глаза. Потому заземляю губы на щеке перед уходом, шепча тихо-тихо:
— Я поступлю, как следует, и приеду обратно. Прошу тебя... прости, что допустил такое. Мне очень жаль, — рот сводит на мгновение, а голос опускается до самого неразборчивого, подрагивающего шепота, — И мне очень жаль, что я никогда не смогу сказать тебе одну вещь, которую ты заслуживаешь слышать ежедневно от правильного человека. Потому что я неправильный, Френсис. Прости меня и за это.
Кое-как, с горем пополам, я оттаскиваю себя от нее — в этом и состоит моя личная беда. Чем дольше, тем глубже. Уже не отрицаю чувства. Бессмысленно изгонять закрепившееся. Да, нравится, да, привязан — голая правда. Но мы до сих пор противоположны, не можем быть едиными — порой забываю об этом, пускаюсь на самотек, превращаясь в глупца. Френсис не нужен такой, как я. И мне не хочется узнать это из нежных уст слишком поздно, когда растворюсь во всем, что с ней связано.
Потому что если бы она знала, чем я вот-вот займусь, никогда бы не прибежала сюда. Назвала бы монстром — здесь действительно нет преувеличения.
Клянусь, эти уебки получат по заслугам в полном, блять, объеме.