Глава 11
Огромное предупреждение: сцены, вызывающие психологический дискомфорт, нанесение тяжкого телесного вреда, пытки, эмоциональное давление.
Когда я слышу его тягучий насмешливый голос, внутри меня разрастается яма, в которую с грохотом падает сердце. Пульс подскакивает, а тело моментально покрывается холодным потом. Я не могу моргать и дышать. Меня словно поставили лицом к лицу с остервенелым монстром, не предоставив средств для спасения.
Никогда, ни разу в жизни я не переживала кошмар такого масштаба.
Он вбирает кислород, в то время как мне до сих пор не удается, и нерасторопно двигается вперед с расширенными от гнева ноздрями. Страх повышается с каждой секундной, бросая мою душу в панику, и я жалею, что не имею возможности скончаться прямо сейчас, ведь это было бы куда лучше — смерть все равно наступит, просто позже, после пыток.
Он меня уничтожит.
Меня сегодня не станет.
Я не представляла, что осознаю такие горькие вещи в двадцать лет. Мне виделась иная судьба: да, блеклая, да, несчастная, и все же она завершалась естественной гибелью. Сралля не виноват, конечно, его я не виню. Это моя вина, а он лишь справедливо карает за проступки. Но как быть готовой попрощаться с собой в столь молодом возрасте?
Я чувствую раздирающий ужас, как только проповедник подходит впритык и медленно склоняет голову, внюхиваясь в мой запах, довольствуясь мелкой дрожью мученика. Сралле нравится получаемая реакция, он поистине наслаждается тем, во что меня превращает.
— Ты пахнешь иначе, Френсис, — жеманно бормочет, оказывая давление всем своим близким присутствием, — Что вы делали там, м? О чем говорили? Говорила ли ты?
Ему не было слышно и видно.
Я имею хоть что-то. Могу отрицать. Но поможет ли это?... Ложь — огромный грех. Мне стыдно покрываться плесенью вновь, и все-таки я желаю спастись... Это слишком жалкое оправдание. Понимаю.
— Он, — заикаюсь скачущим шепотом, — Он пришел... извиниться. И сказал... что больше не приедет. Я... я молчала...
Сралля перебивает щелканьем языка и вдруг обхватывает челюсть двумя грубыми пальцами, чтобы задрать мою голову к своей и прошипеть свирепым тоном дьявола:
— Не ври мне, Френсис Гвинерра, — я издаю звук ничтожества от того, с каким усилием он тянет мой подбородок вверх, и сгораю от гнета, — Ты терлась об него, иначе бы не пахла мужиком. Дешевая потаскуха, которая кинулась на первый член, что оказал внимание. Я был о тебе лучшего мнения.
Все происходит на бешеной скорости. Я раскрываю рот, чтобы отрицать, но он жестоко толкает меня к стене сарая, не отпуская лицо, и выговаривает фактически по буквам, брызжа слюной от степени ярости:
— Сутки пороть буду, — вынесенный приговор заставляет подавиться отчаянием, — Потом здесь же повешу. Ты испорченная, а значит не нужна. Но пока... — мужчина прикрывает темные глаза на миг, прежде чем расстроено произнести, — Придется тебе поспать, чтобы я все подготовил.
Я не успеваю за его ходом речи, как мой затылок без предупреждения бьют об стену, вынудив шумно проскулить и потеряться в пространстве. Что он творит? Что творится? Мне больно... но проповедник делает это снова, только гораздо сильнее, до треска досок, недовольный неудачей первой попытки. Зрение резко выключается, поддаваясь завесе тьмы.
Распахиваю ресницы с тошнотворным чувством, ощущая вязкость во рту и дикое головокружение. Все плывет. Пахнет... древесиной. Горелым воском. Моя челюсть отвисает, легкие жадно заглатывают кислород, дабы предотвратить рвоту. Я щурюсь и пытаюсь проморгаться, но даже шею трудно ровно держать. Однако не бросаю попыток из-за какого-то инстинкта самосохранения. Жалею моментально. Лучше бы бросила. Потому что первое, что вижу — столб и привязанные к нему руки. Потом улавливаю собственное позорное положение: стою на коленях, в сарае. Это должно быть сном... просто плохим сном...
Я хочу к Флойду.
Он же здесь, да? Мы стояли там, недалеко от дверей, обнимались... я веду размытый взгляд влево и встречаюсь с отцом. Он осматривает меня в бесповоротной ненависти, и нет в нем ни капли милосердия. Сплошное презрение.
А затем кровь стынет по щелчку пальцев: рядом со мной приземляют железный вытянутый таз, фактически стучат дном об пол, по вине чего вода создает волны и частично выплескивается наружу. На бедро попадают капли кипятка, и это вынуждает окончательно погрузиться в реальность, пискнуть от жгучего контакта. Розги замочены: их много, не сосчитать. Пар обдает заледеневшие руки, но не согревает. Меня сейчас ничего не согреет и не укроет. Все, конец.
Теперь я знаю: человек умирает не тогда, когда сердце замирает. Он умирает раньше. В момент принятия, что тебя точно не спасут — ни благословение неба, ни чужая добродетель. Просто точка. Без объяснений, без восклицаний. Ты — беспомощное тело, которое ждёт, когда его добьют.
И меня добивать будут долго.
— Хорошо, что очнулась самостоятельно. Я думал, придется будить, тратить драгоценное время, — бормочет Сралля сзади, и мои глаза расширяются, а зубы сжимаются, как только чувствую холодный металл.
Он разрезает ночнушку от поясницы вверх по позвоночнику, выверенной линией, пока одежда не открывает спину полностью. Ножницы издавали характерное лязгание, оповещая о неминуемой трагедии.
Я хочу к Флойду...
Это не просто паника. Мой разум отказывается функционировать. Я пытаюсь думать, но могу только слышать, как что-то грохочет внутри — будто пульс бьётся где-то в ушах, в висках, в животе. Безысходность подступает резко, словно судорога. Ноги становятся ватой, но не мягкой, а колючей.
В горле тесно. Пробую сглотнуть — не получается. Рот пересох, язык онемел. Не плачу и не кричу — ещё нет. Но слёзы уже собираются где-то за глазами, и я даже не определю, это от давления или от того, что мне больше некуда деться.
Всё вокруг обостряется, и, вместе с тем, я перестаю быть собой. Есть только ожидание боли. Или вопля. Или чего-то хуже, чего я пока не могу назвать. Страх заворачивается в груди едким комком, побуждая умолять о пощаде, однако слоги не вяжутся от оцепенения.
Я хочу к Флойду. Он терпеливый, касательно меня, и бить бы не стал палками. Может, кулаками, но это быстро, и его надо сильно разозлить, а я бы не злила. Он говорил, что не причинит вред, был нежным и ласковым, я помню. Тем не менее мужчины имеют право ударить женщину, и от этого факта не избавишься. Разница лишь в том, что он бы старался себя сдержать всеми способами, а Сралля вообще не сдерживает.
Сегодня меня повесят, предварительно превратив в истекающее кровью создание.
Я хочу к Флойду.
Чем больше я повторяю это внутри себя, тем сильнее слезы грозятся скатиться по щекам. Поэтому я опускаю ресницы и плаксиво морщусь, когда слышу, как проповедник подходит к тазу и берет распаренные палки. С них капает вода, подсказывая, что все готово. В прошлое наказание, в мои шестнадцать лет, били недолго, хоть и увесисто. Назначили мало ударов, и я знала, что потерпеть нужно немного. Но здесь... никто не обозначал количество, а потому я никак не наберусь смелости для того, чтобы достойно принять исход. Это позор: я заслужила всего самого злого за непослушание, но скулю в душе так, словно меня обязаны помиловать.
— Неужели ты все-таки настолько глупа, Френсис? — вздыхает Сралля, прикладывая к моей спине кончики розг почти ласковым движением, и я заранее давлю всхлип, кривясь, — После избиения Теодора... естественно, я следил за тобой особенно тщательно. Проверял, пойдешь ли ты на такую низость: приблизишься к грязи, которая посмела нанести увечья твоему отцу. И вот я вижу, как какая-то грешная женщина передает тебе записку... — мои вены скручиваются, и я коротко мотаю головой в знак укора самой себе, — А ты, почему-то, не рвешь бумагу. Почему-то отвечаешь не Тишианке. Почему-то идешь к погани, к демону, что решил увести тебя от будущего мужа. Если ты правильно помнишь, тебя могут касаться лишь два мужчины: Теодор и я. Помнишь ли ты это, Френсис?
Я открываю рот, игнорируя стучащие зубы, и хнычу:
— Да...
Но весь мой мир внезапно сужается до выкрика, как только по спине прилетает первый удар. Кожа полыхает, и я изгибаюсь вперед, стукаясь лбом об столб, издавая пронзительный скулеж. В ушах звенит, будто огонь прокатился по нервам, оставляя за собой пульсирующую, расползающуюся боль. Слезы моментально рвутся наружу — не от жалости к себе, а от дикого шока, от того, как быстро и безжалостно муки становится центром всего.
Я хочу к Флойду!
— Тогда с какой стати ты, помня об этом, обтираешься об чужого недочеловека?! — басом орет он и замахивается снова, отчего дыхание замирает на секунду, прежде чем тело получает новую рану, запястья пережимаются из-за веревки, которую я дергаю в бреду, рыдая навзрыд, — Заткни рот! Или хуже будет.
Куда хуже?!
Я хочу к Флойду! Я хочу к нему! Флойд, забери меня, умоляю, прошу, пожалуйста! Пожалуйста!
Дверь сарая скрипит. Мигом поворачиваю тяжелую голову в надежде, заливисто и грузно дыша, ища истеричным взглядом парня, но натыкаюсь на мать. Она встает рядом с отцом, который абсолютно спокоен, и я сразу ною:
— Мама, мам, помоги мне, мам...
Бесполезную мольбу заменяет истошное мычание: проповедник замахнулся, вновь рассекая плоть. Я пытаюсь не орать, пытаюсь быть угодной, пытаюсь не ошибаться снова, однако надменные слова мамы вытаскиваю из горла надрывный всхлип.
— Ты заслужила. И я больше не твоя мама. Мне грязная дочь не нужна.
Вот, какова их позиция. Я знаю, что виновата, знаю, что оплошала, но так ведь нельзя, так нельзя! Всегда старалась быть хорошей, все-все выполняла, не перечила. Зачем убивать меня за один проступок?
Но все опять концентрируется на терзании. И опять. И опять. Он бьет в те же места, целится в прежние рассечения, ненавидя меня всецело. Попутно ворчит о том, какая я отвратительная:
— Посмотри, до чего ты довела! Посмотри, что мне приходится делать! Как ты могла так со мной поступить?!
Потом смеется. Правда, он смеется. Каждый раз, когда я содрогаюсь и скулю через сомкнутые губы, роняя поток слез на деревянный пол. Моя кожа онемела. Я перестала считать на цифре «двадцать три». Ничего не прекращается. Проповедник постоянно меняет розги: они ломаются после двух-трех ударов, треща.
Я хочу к Флойду.
Мы сидели на втором этаже. Мы обнимались на первом. Все было хорошо. С ним было хорошо. Я хочу к Флойду. Я хочу к Флойду. Я хочу к Флойду. Я хочу к нему, пожалуйста.
Сралля все же берет перерыв. Он уходит вместе с моим отцом, и через приоткрытые двери я вижу солнце. Значит, сейчас день. Наступило время проповеди. Сколько меня били? Сколько часов? Все размыто. Реальность мутная. Мозг работает лишь на пару процентов.
Я хочу к Флойду. Я просто хочу к нему. Он же приедет в час ночи. И он меня заберет. Возможно. Я очень попрошу, чтобы забрал на время. На денек. Потом не буду мешать.
Меня мелко трясет, на лбу кошмарно много пота. И шоковое состояние побеждает. Сознание выключается, как и тогда, при столкновении затылка со стеной.
К жизни возвращает очередной удар. Я распахиваю глаза, тут же бросаясь в слезы и крики, потому что ужас не прошел. Я надеялась, что умру, когда веки опустились. Но я все еще тут. Вокруг расставлены свечи. Уже ночь. Меня тошнит. Невероятно тошнит. Горло содрано. На спину словно вылили кипяток. Я не чувствую кожные покровы. Это хуже, чем ад. Я представляла то грешное место иначе.
— Запишите в летописи, — торжественно произносит Сралля кому-то, и я кое-как поднимаю взгляд, чтобы заметить всю общину, стоящую в полукруге, — Время повешения полвторого ночи. Причина — измена устоям Тишианства, развратное поведение...
Дальнейшие слова не слышу.
Накрывает одно громыхающее осознание: Флойд не приехал.
Флойд ко мне не приехал.
Моя челюсть скачет, а рыдания неожиданно пронзают весь сарай, как будто я превратилась в дитя, которого бросили на произвол судьбы.
Флойд ко мне не приехал, Флойд не приехал, он не приедет, он меня не спасет, он не приехал, Флойд не пришел, Флойда нет, я одна, я умру, меня повесят, они меня убьют, Флойд не приехал, он не приедет, я одна, его не будет, меня не заберут, я одна, я одна, я одна, Флойд не придет!
— Прекрати выть!
Флойд не приехал, он меня не забрал, я одна, я совсем одна, все, конец, через минуту конец, задыхаться буду, шея свернется, Флойд не приехал...
— Поднимите грешницу, — выплевывает проповедник.
Флойд не приехал!
Кто-то подходит. И еще кто-то. Сралля развязывает мне руки, перерезает веревку на железных крюках ножницами, и мои запястья тут же рушатся вниз, но меня дергают вверх, вынуждая встать на ноги с неадекватным хныканьем. Я в настоящем хаосе. Ничего не разбираю, кроме висящей петли, кроме табурета, кроме мешка, который мне вот-вот наденут на голову. И в момент, когда тканевый пакет приближают к лицу, человек сзади решает перехватить талию поудобнее, ослабляя хватку, отпуская меня на миг...
Я спасу себя сама.
Мои руки отпихивают Сраллю со всей оставшейся силой, а ноги срываются в сторону амбарных дверей. Я толкаю их плечом и вываливаюсь наружу, на темную улицу, падая на колени, но тут же подрываюсь, чтобы бежать вперед. Я не знаю, куда и каким образом, содержимое черепа в том же припадке, но ступни несутся в сторону трассы, по земле, и я задыхаюсь плачем, когда слышу со спины разъяренный голос проповедника:
— Держите ее!
Топот обуви позади разрезает слух. Я не оборачиваюсь, ведь это замедлит темп, и размахиваю согнутыми руками, чтобы ускорить себя, чтобы выжать всю мощь, мной просто руководит бешеный страх. В ноги впиваются камни, щиколотки царапают кустарники, но скоро ступни попадают на асфальт, на трассу, и я ною во всю силу легких от животного испуга, но не перестаю бежать вперед, к городу, до которого слишком далеко.
— Френсис, вернись! — разносится громом.
Я не оборачиваюсь. Я не обернусь. Нет. Нет. Я никогда не обернусь. Я буду смотреть только вперед. Мне страшно. Я должна спасти себя сама.
— Френсис!
Асфальт горячий. Он натирает голые пятки и пальцы, но я не сдамся, я буду бороться, я за себя обязана бороться, я не хочу, чтобы меня повесили, я не хочу!
— Остановись, живо! Я приказываю тебе остановиться!
Все мужчины общины, все они следуют за мной, они рычат и ругаются, догоняя, и все же у меня была фора. Я не обернусь, я буду бежать, не оборачиваясь, я выживу, я, я, я правда, я, у меня получится.
Платье развевается, обволакивая слабое тело, хотя ветра нет. Я не умею бегать, я никогда не бегала, однако бегу, дергая локтями на импульсе. Зрение до сих пор размыто из-за слез, они не перестают литься, я себя не контролирую, все слишком неотчетливое, кроме нескончаемых оров. И оры приближаются. Потому что приближаются они. Приближается проповедник.
— Тварь, я тебя все равно убью! — его доведенный до невиданной ярости тон звучит недалеко, — Ты не имеешь права уйти от нас!
Я не сдаюсь и не сдамся, я себе помогу, я себя спасу, я должна, я должна, должна! Сердце не выпрыгивает наружу, оно рвет грудь и долбится в попытках покинуть свое место. А город до сих пор далеко, мне нужно продержаться полчаса, там будут другие люди, там будет где спрятаться, там, там, я там спасусь, я не вернусь обратно...
Меня резко хватают за волосы и плечо, тащат назад, затылок запрокидывается от чужой жестокости, но рука самостоятельно заносится грубым рывком, чтобы ударить локтем, чтобы бороться, и мужчина отцепляется на миг, благодаря чему я могу мчаться снова, вырвавшись из неудачной хватки. Они кричат, они меня нагоняют!
— Френсис, остановись!
Я никогда не остановлюсь, лучше расшибу лоб об землю и умру сама, чем полезу в петлю. Мне страшно, мне очень, очень страшно, мне так страшно, мне невероятно страшно... вдалеке виднеется машина. Фары ослепляют все больше и больше с каждым метром. Это Флойд? Это Флойд? Он за мной? Он меня заберет? Это Флойд?!
Флойд!
Автомобиль вынуждено тормозит, ведь проезд закрыт мной и бегущей толпой. Но никто не выходит. Это не Флойд. Не он. Это не Флойд, нет, нет, нет, не он. Я кидаюсь на железо, вопя сырым и измученным заиканием:
— По-жалуйста! Помогите... помогите мне!
За рулем сидит незнакомый мужчина. Он сжимает круглую штуку и просто отводит взгляд, не собираясь выходить, ожидая, когда дорога откроется, и у меня нет времени умолять, потому что рядом разносится:
— Никто тебя не спасет! Вернись! Френсис!
Я истошно выпускаю кислород и захлебываюсь хныканьем, набирая скорость вновь, но через пару минут падаю на шершавое покрытие, пыльное, спотыкаюсь, раню ладони, кашляя и трясясь. На меня тут же валится здоровое тело, толстые руки впиваются в бедра, волочат назад, я бьюсь щекой об асфальт и кричу, сдирая ногти, которые бестолково впиваются в твердость. Инстинкты руководят мозгом, я выкидываю пятку, так и не смотря на человека, и попадаю по лицу, раздается хруст, я что-то сломала, он стонет и кряхтит, а я подтягиваюсь на забитые ноги и бегу дальше, не ощущая легких и всего организма, не ощущая ничего, кроме желания выбраться.
Жаркая ночь давит и плющит, по коже катятся соленые капли ледяной температуры, под ступнями тоже мокро, это не пот, это кровь, я не опускаю глаза, чтобы не затормозить, чтобы ничего не затормозило, нельзя останавливаться, мне ни в коем случае нельзя, я умру, если остановлюсь, они меня убьют. Топот стихает, либо отдаляется, в глазах темнеет, и я уже не понимаю, действительно ли выигрываю схватку или просто теряю сознание и напрочь перестаю отображать ситуацию. Прикусываю язык до железного вкуса, чтобы очнуться, мне нельзя падать, меня поймают, мне нельзя!
Огни города воспринимаются миражом, однако я вцепляюсь в них взглядом, как за единственный выход из мрака. Я вбиваю ступни в дорогу, не давая себе послабление. Каждый куст сбоку мерещится человеком в белом. Плечи тянет к земле, конечности, словно неродные, но я концентрируюсь на ритме: резвый шаг, еще шаг, грузный вдох и выдох, не сдаваться. В данный болезненный момент я чувствую больше свободы, чем когда-либо — эта мысль, как ни странно, держит крепче, нежели жалкие мышцы.
— Френсис! — гневный крик опять забивает перепонки, отчего я реву навзрыд, ведь меня не отпускают и не отпустят, — Ты все равно умрешь, слышишь?! Ты не добежишь и умрешь! Тебе не выжить! Посмотри на себя! Как ты вообще бежишь?!
Я не посмотрю на себя. Цепляюсь за страх, ведь он служит единственным мотиватором не бросать борьбу. Агония пожирает от макушки до пальцев, кажется, словно гудят даже волосы, однако я пытаюсь не думать об этом, я стараюсь представлять, что у меня получилось, что я смогла, хотя я не знаю что будет считаться победой.
«— Здание. Вытянутое. Пять этажей. Кофейного цвета... Много зеркальных окон. Прямо напротив него, вдоль центральной улицы, расположен хороший ресторан «Urban Graze»... На каждом этаже по несколько дверей — это входы в квартиры. Моя квартира — тридцать пятая. В доме четыре подъезда. У меня первый... У здания стоит много автомобилей...».
Как мне найти? Как мне его найти? Тот дом будет в начале города стоять? Мне будет понятно? Что такое подъезды? Как мне понять, что это будет подъездом? Я запуталась, я не знаю, я очень, очень запуталась, я хочу упасть, я хочу спать, я хочу, чтобы меня обняли, меня сейчас вырвет, я слабая, я очень слабая...
Позади разносится шум колес, а скоро автомобиль тормозит чуть впереди, и из него выскакивает девушка моего возраста, она выкатывает глаза и открывает дверь, ловит меня нежными руками, а я пачкаю ее кофту выпадом тела, ведь бег прервался внезапно, я шугаюсь и хнычу, но она испугано тараторит:
— Садись, я тебя увезу, куда надо. Садись скорее. Я тебя увезу, все хорошо, все хорошо, я не враг, садись внутрь, давай.
Она подталкивает меня к дверям, фактически запихивает в укрытие, садит на странные мягкие скамейки внутри машины и тяжело сглатывает, озираясь, после чего быстро залезает вперед сама. В этот миг, на короткий миг, в окно с моей стороны ударяют ладонями, и я давлю крик, видя испепеляющее лицо Сралли на секунду, прежде чем колеса задают бешеную скорость, скрипя по асфальту.
Все погружается в короткую тишину.
Я соображаю, что теперь они догнать меня не смогут. Машина намного быстрее.
Это закончилось?
Я теперь в безопасности?
— Вода, — перепуганно и напряженно говорит темнокожая девушка с кудрявыми пышными волосами, — Вот, возьми, пей, пожалуйста. Я отвезу тебя в больницу.
Кто такой «Больницу»?... нет, мне не надо к нему, мне надо к Флойду. Я подношу горлышко емкости ко рту, не в состоянии даже нормально глотнуть, потому что неустанно колочусь и подпрыгиваю от переполняющих эмоций и страха.
— Вы знаете... — скулю, пытаюсь взять себя в руки, — Вы знаете Флойда... Маккастера?...
Она оборачивается с изогнутыми бровями, будто не понимает, о чем речь, и бормочет:
— Нет, я не знаю никаких Флойдов, милая. Кто он? Позвоним ему из больницы.
Какая больница... какое «позвоним»... что она говорит? Что это за лампочки? Почему свет на элементах не желтый, а синий? Почему оно светится синим? Так бывает? Что все это такое? Мне больно, я хочу к Флойду, пожалуйста. Мне просто нужно к нему, очень.
— А Вы знаете... — хныкаю, сжимаясь, — Вы знаете вытянутое здание... кофейного... цвета. Пять этажей. Прямо напротив него, вдоль центральной улицы... расположен хороший ресторан «Urban Graze», — я пытаюсь повторить его слова, заливаясь отчаянием, что такого места и не существует.
Почему она не знает Флойда? Может, его не так зовут? Или... или... я не понимаю, ничего не понимаю!
— Знаю, это элитный дом с конским ценником на жизнь, — все еще в сомнениях отвечает незнакомка, а я скулю в облегчении, — Тебе надо туда? Флойд там живет?
— Да! — всхлипываю, — Там еще... на каждом этаже по несколько дверей — это входы в квартиры. Его квартира тридцать пятая. В доме четыре подъезда. У него первый... А у здания стоит много автомобилей, но его автомобиль лучше. Вот. Вы такое знаете? Точно? — напрямую плачу, и она кивает мне, будучи нахмуренной и сбитой с толку.
— Точно знаю. Но тебе нужно в больницу. Что вообще случилось? Какого хрена эти ублюдки неслись за тобой? Что с твоей спиной? — засыпает, пока я выкатываю глаза от сменившегося вида за окном.
Здания сияют. Много разных вывесок, и их количество возрастает по мере движения авто. Надписи... светятся. Как они светятся? Люди не в белом... кто-то хохочет громко... они... веселятся?...
А кто это?... он на ногах, но едет... у него колеса на ногах... на обуви... колеса...
— Дорогая, поговори со мной, — встревоженно требует девушка, и я возвращаю к ней размытый взгляд, сжимая свои трясущиеся ноги до синяков, чтобы оставаться в сознании, — Мы приедем к твоему Флойду через десять минут. Он точно хороший человек? Он тебе поможет?
— Поможет, — отзываюсь невпопад, — Да. Мне к нему. Пожалуйста. Я хочу к нему!
Она вбирает воздух по чуть-чуть и дергает подбородком, потирая лицо. Решает не втягивать в беседу дальше. Наверное, я не выгляжу, как та, кто способна поддерживать диалог... у меня до сих пор челюсть ходуном, а разум сохраняется на последнем издыхании. Боль адская: она кроет и придавливает. Гудят ступни. Спина неживая. Но каждая частичка меня зудит и вопит. Очень жарко. В горле рвота. Губы пересохли. Потерпеть немного. Совсем немного.
Но время растягивается, и я хныкаю от беспомощности, совершенно убого, немощно.
Я хочу к Флойду. Пожалуйста , можно к Флойду?
Не знаю, каким чудом заставляю себя не вырубаться. Каким чудом не рушусь, сижу ровно. Натянула трясущиеся мышцы, вся напряжена, зубы сжала, лишь бы не свалиться. Еще чуть-чуть, Френсис. Подожди чуть-чуть.
Машина все-таки останавливается, и девушка выходит на улицу, чтобы открыть мне дверь. Я берусь за ее руку и через стон двигаюсь по мягкой скамье авто, попадая в чужую местность. Не могу разобрать. Сил нет. Очень больно. Слишком больно.
Я хочу к Флойду.
Шаги, отчего-то, стали невыносимыми. Я бы не пробежала снова и трех метров. Незнакомка в оцепенении и ужасе таращится на следы моих пяток, видимо, не зная, как это комментировать, и следует ли. Она мягко подводит меня к железной двери и показывает:
— Это первый подъезд. У тебя есть ключи от домофона?
А приоткрываю рот в растерянности и мотаю головой, капая слезами. Флойд не говорил про домофон. Он про такое не рассказывал... я не знаю, что такое домофон...
— Ладно, нестрашно. Мы наберем. Если он дома, откроет, — успокаивает неровным голосом и совершает странные вещи, когда тыкает пальцем по панели, которая издает... звук при нажатии.
А потом и вовсе разносится протяжное пиканье. Оно недолгое. Через секунд пять из прибора внезапно слышится голос Флойда, и я думаю, что сошла с ума, потому что не вижу его, но он как-то говорит.
— Кто? — нервно произносит парень, и я распадаюсь в шумном плаче, больше не имея возможности руководить эмоциями.
— Френсис, — отвечаю нечленораздельно, истерично, захлебываясь, обнимая себя руками, — Флойд, это Френсис! Пожалуйста... Флойд, можно к тебе?...