Глава 18
Френсис
Последние несколько дней прошли... окрыленно и трудно. Я впервые за двадцать лет знакомлюсь со словом «безопасность». Но вот определение «покой» мне, видимо, понять не суждено.
Боль постепенно отступает на задний план, хотя тело до сих пор является овощем: на ноги не встать, торсом особо не пошевелить. И все же агония исчезла, чему очень благодарна. Теперь по ночам плачу лишь от кошмаров — они никуда не деваются, и я чувствую безнадежность. Флойд говорит не требовать от себя чего-либо, называет умницей и подчеркивает, какие подвиги я уже сотворила за короткий срок. Однако мне перед ним стыдно: бужу ежедневно слезами, заставляю возиться, утешать. Парень того не заслужил. До нашей встречи его жизнь была гораздо размереннее.
Может быть, потому он часто такой... отстраненный.
Нежит и греет сутки напролет, но в глазах его регулярно проскальзывает замешательство. Флойд будто озадачен собственным поведением: рад быть рядом и хочет сбежать — все разом. Я его не понимаю... Возможно, он тоже не понимает себя — это был бы лучший из всех тревожных вариантов, которые крутятся в моей голове двадцать четыре на семь.
Я размышляла о том, что надоела парню, вопреки обратным убеждениям. Или о том, что постоянно делаю что-то не так. Раздражаю. Есть вероятность, что он просто хочет к своим невестам, а приходится кружиться возле глупой страшной девчонки. Поэтому предположение о путанице в его мыслях действительно наиболее щадящее.
Несмотря на упомянутое, ничто не мешает Флойду дарить мне цветы каждый день. Я устала алеть — регулярно лежу красная, как нелюбимый помидор. Парень либо уходит за букетами, либо заказывает их на дом — за неделю не произошло ни единого пропуска данного мероприятия. Он приносит диковинные композиции и аккуратно отдает в руки. Иногда без слов кладет рядом. При этом из раза в раз прочищает горло и неловко отворачивается. Я спросила его однажды:
— Тебе хочется так заботиться?
Он чуть напрягся и завел пальцы в волосы, параллельно заваривая нам чай. Стоял ко мне спиной. Негромко сжато ответил:
— Всеми путями хочется. Но пытаюсь не анализировать. Ты сладкое будешь?
Я полагаю, Флойд не рассказал бы об этом акте внимания даже при угрозе смертью. Он выкидывает букеты до приезда друзей. Скомкано пояснил:
— Не стесняюсь. Просто... всего слишком много.
Я так и поняла, что это должно означать. Уточнять постеснялась. И без того язык развязался. Волнуюсь, навязываться боюсь. Иногда гадаю, почему не отхватываю пару ударов. Ему давно пора применить кнут. В доме лежит бесполезная ноющая женщина, лентяйка. Как он вообще меня терпит?
С цветами расставаться крайне грустно. Тайком срываю лепестки, складываю в выделенную тумбочку, меж страниц альбома, который парень когда-то возил в амбар. Надеюсь, он не разозлится, если узнает... Надеюсь, что не оскорбляю его и не обижаю подобными странностями.
Если подвести итог: в мужчине действительно царит хаос, ведь в один час Флойд ласкает мою щеку перед друзьями, а в другой выносит шедевры флористов на мусорку. Это не поддается логике...
Что касается меня, все тоже неоднозначно, пусть и куда проще. Я знала про свою очарованность, конечно. Он нравится и притягивает — это давно понятно. Флойд всегда учащал пульс, стоило просто одним воздухом подышать. Тем не менее я не имела ни малейшего представления о том, что симпатия к нему способна возрастать. Секунда за секундой, животрепещущее чувство усиливается и крепчает, подавлению не поддается — я правда пыталась его утихомирить, однако результатов не добилась. Мое тело лечится, а сердце, наоборот, обрастает болезнью. Первое, определенно, радует. Но пугает то, что я ничего не могу поделать со вторым. Словно мужчина стал стихией, которая врывается в каждый уголок сознания. Он проникает в клетки тела и меняет течение крови — то, как она бурлит, полностью зависит лишь от него одного. И я потеряна... ведь влюбленность точно не взаимна — вот, в чем минусы позволять душе открываться новому.
Складывается такое ощущение, что, расстанься мы на века, мир треснет и разорвется похлеще, чем в момент того наказания в сарае. Если он разобьет мое сердце, я забьюсь в угол и буду рыдать навзрыд, умоляя небеса вернуть его нежность.
Потому что жилистые руки прекрасны — они контрастируют с бурей во взгляде. Когда Флойд кладет на меня ладони или сплетает пальцы, время прекращает существовать, а воздух скрипит от хрупкости. Он буквально... мотылек, который ищет свет в кромешной темноте. Помню, как белый жучок аккуратно садился на стекло моей спальни, со стороны улицы: смотрел на свечу и робко складывал слегка подрагивающие крылышки на спине. Вот, как я вижу такие мгновения — Флойд ранимый и нуждающийся, но между нами все равно находится барьер, и ему страшно прямо попросить открыть форточку. Я знаю, это глупое сравнение, Флойд — не насекомое. Но у меня нет другого, я мало видела, чтобы приводить более точные аналогии. Да и в целом велика вероятность, что такая трактовка его поведения неверна...
Я так же начала размышлять о родителях... скорее всего, намеренно игнорировала факт их наличия в первые дни новой жизни: слишком больно. Сейчас больно не меньше, однако мысли о кровных людях просачиваются, никуда от них не скроешься как ни крути. Мне интересно... скучают ли они? Винят или сожалеют?... Будут ли искать? Уже ищут? Что произойдет, если найдут?... Я бы не вернулась к ним: легче самой в петлю залезть, чем провести хотя бы минуту в общине. Но я бы хотела... выяснить. Попробовать поговорить... Попрощаться нормально. Флойд, Морис и Альма безвозмездно дарят тепло, и я желаю узнать, почему мама с папой никогда не пытались быть добрыми. Это важно понять... слишком важно для меня.
Форма, в которой диалог способен хотя бы начаться, всего одна — попросить Флойда отвезти меня к ним и быть близко. Не уверена в его согласии... Рискну позже, когда наберусь моральных и физических сил, ведь пока и слова для отца связать не получится, я крайне слаба и бесхребетна, а еще напугана.
В той же мере душа боится вопроса про то, почему парень не приехал ночью на встречу, нарушил обещание. Не смогу вынести ответа: «Мне прекратило быть нужно». Горько убедиться, какой я здесь нежеланный гость. Если бы он сказал, что проспал, камень бы с плеч рухнул — не винила бы его за человеческий фактор, он не нарочно, интерес ко мне не терял. Лишь бы так и было...
Исходя из обмозгованного, я выявила две вещи, которые бросают кожу в холодный пот: попасть в руки общины снова и оказаться отвергнутой Флойдом. Это не дает мне дышать. Кто-то скажет, что забегаю вперед, чего-то требую от того, кто и так делает для меня невообразимо много. Однако я не требую и не попытаюсь когда-либо. Переживаю сердцем и молчу — ничего не изменится. Я... не могу не тревожиться, если испытываю от него спектр ярких глубинных эмоций. Это же не работает по типу «выключил-включил», вровень торшеру...
До знакомства с Флойдом моя судьба была определена: да, жестоко, да, без спроса, и все-таки я знала, как распланировано будущее. А теперь я не знаю совсем. Мне тяжело привыкнуть к тому, что каждый день разнообразный и в принципе существуют развилки жизни.
Например, пять минут назад мужчина выдвинул про альпак. Их надо гладить... в груди кипит предвкушение. Впервые выйду на улицу ради... развлечения. И впервые в городе, когда солнце не село. Что-то на недосягаемом уровне.
Флойд подготовил мои ступни. Натянул странные штаны — они замечательные, но я раньше ходила лишь в платье на свежем воздухе. Открытие за открытием...
Он выдал рубашку поменьше, вероятнее всего женскую, укороченную, с длинными лоскутками ткани внизу — видимо, их завязывают на талии, подчеркивают фигуру. Предложил помощь и поклялся, что смотреть на тело не будет, сядет со спины. Я замялась, ведь даже майки пока не ношу из-за швов, и парень без проблем покинул комнату, предоставив личное пространство. Настоящее облегчение. Я благодарна в миллиардный раз. Отец бы ткань сорвал и рот зажал, если бы забрыкалась. А Флойд так никогда не делает... это поражает мозг... заставляет... задумывать о некоторых постыдных нюансах вновь и вновь.
Стискиваю зубы, дабы скрыть стон дискомфорта, когда просовываю руки в рукава. Неумело завязываю лямки, прижимаю подбородок к шее и разглядываю талию, на которую внимание прежде не обращала. Тишианство не приемлет зеркал. Осуждает самовосхищение: изучать себя, в особенности женщине — грех. Так что я на самом деле плохо осознаю, как выгляжу, отражение замечала только в воде поломойного ведра. У Флойда зеркала есть: и на шкафу в спальне, и над раковиной... я пока не умею ходить, потому и не смотрелась. Попозже оценю, кого он там в щеку порой целует...
Через пару минут в дверь коротко стучатся костяшками. Пересиливаю себя для подачи голоса:
— Оделась. Готово.
Флойд почти доводит до потери сознания: попадает в спальню в другой одежде, которую взял перед уходом. Бежевые зауженные к низу брюки, черный ремень и темно-коричневое поло. На голове очки солнцезащитные. На запястье часы с серебряным плетением. Я... эм... ох...
Кажется, залипла.
На нем появляется довольная улыбка, из-за чего образовываются ямочки. Щелкает языком, скромно мотая носом: очевидно подмечает, как я рот раскрыла. И... подмигивает.
Я все.
Меня нет.
Ну нельзя же являться настолько... совершенным. Я его не заслуживаю. Вообще.
— Смотришь так, будто не ты тут невероятно красивая, — бормочет и оказывается близко, осторожно поднимая за бедра, отчего утыкаю нос в мужское плечо, — Каждый день тобой любуюсь. Понимаешь, как мне повезло?
Я красивая?...
Повезло?...
Еще и одеколон нанес. Флойд...
— Ты... что-то путаешь... — тихо отвечаю, сжимая вырез на его одежде.
Он перемещает нас в порог: таскает меня так, словно вешу ноль кило — извечно удивляет. Глубоко выдыхает, пользуясь ложкой, чтобы обуться. Цепляет длинными пальцами какую-то связку с тумбочки и понуро произносит уже в лифте:
— Хотел бы я путать.
Я снова не представляю, как интерпретировать его туманный ответ, и корю себя за глупость. Причина растерянности кроется в том, что мы с ним фактически незнакомы. Я имею в виду... Флойд знает про меня и мою жизнь, а я не знаю о нем ничего, кроме увлечения шахматами и космосом. Он не делился личным ни разу, и были моменты, когда это интересовало меня сильнее обычного. Помню, как проснулась от кошмара, но парня не оказалось поблизости. Вдалеке раздавался шум воды... поздновато для приема душа. Он тут же примчался в спальню и снова приютил, но ощущался немного печальнее обыденного. Мне кажется, ему тоже снятся плохие сны... но я вряд ли узнаю, в чем их суть.
Давить на него вопросами нетактично. Он добрый и светлый, однако я чувствую, что попытка выведать откровенную информацию вызовет злость. И дело не в страхе перед негативными эмоциями. Просто неправильно стучать туда, где для тебя стопроцентно заперто. Тем более, когда спрашиваю, в порядке ли он, Флойд стабильно отвечает легкое:
— Да. В полном.
Мужчина выглядит как тот, у кого действительно все хорошо, и, полагаю, ему есть кому доверять тревоги — человеку получше и пограмотнее меня. Конкретно тут я реально лишняя.
Доказательством тому служит игра, которую я наивно предложила ему на досуге перед сном. Альма поделилась про «Правду или действие», объяснила правила — просто рассказывала обо всем подряд, а я запоминала. Вечером Флойд снова лег на пол, чего конкретно смущаюсь и стыжусь, ведь сама в положении принцессы, а он страдает от твердости — это неправильно, но возражений парень не принимает. Ровно в той же мере он не принял и затею.
— Можем, если ты будешь загадывать только действия, — тон был мягким, несмотря на отказ, — А вообще лучше сыграй с подругой. Ей понравится.
Я не обиделась и не расстроилась. Только кивнула и попросила себя не быть такой прилипалой.
— На переднем или на заднем сиденье? — говорит, нажимая на кнопку, отчего подъездная дверь пикает.
Свежий воздух ударяет в нос. Я затаиваю дыхание по пути к машине, оглядывая все сразу. Люди ходят... женщины в разноцветной одежде. В землю не тупятся, хохочут, по телефону общаются... К слову, о телефоне — устройство не прижилось. Я не люблю им пользоваться, хотя парень показывал и учил. Демонстрировал возможности, разные приложения — я уловила, но не прониклась. Мне гораздо приятнее существовать в дне без отвлечения на гаджеты — разве что только если это не связано с просмотром фильмов. Ну... для чего тыкать по экрану и таращиться в дисплей, когда рядом находится... Флойд? За ним наблюдать увлекательнее... не хочу пропустить ни один миг.
— На переднем, — неловко отвечаю, пока сердце скачет от предоставленного выбора, — Ты не против?...
— Нет, — он пикает черной штучкой в руках, вскоре открывая дверь, и я склоняю голову, чтобы не удариться, когда крепкие руки аккуратно размещают меня на комфортном черном кресле, — Хотя до тебя тут сидело только двое людей... но мне нравится, что ты будешь входить в их список.
Я глупо хлопаю ресницами, пока парень тянет какой-то ремень и пристегивает меня, после чего быстро обходит авто, чтобы попасть за руль. Прислоняться позвоночником к спинке больно, потому чуть отодвигаюсь, упирая руки в матовую кожу. Здесь... чисто. Флойд точно часто моет машину — она блестит. Но в круглой выемке между сиденьями находится стакан, где, вероятно, был кофе. Он помешан на зернах и разных дрипах — рассказывал о разнице вкусов, давал попробовать и заулыбался, когда мне пришлось по вкусу.
— Двое людей? — шепчу, чуть приподнимая брови от напряжения, — Альма и Морис?
Машина плавно «рычит», когда мужчина проворачивает железяку в отверстии. Панель загорается красными оттенками. Флойд опускает очки на глаза и расправляет широкие плечи неровным движением. Молчит пару секунд, сомневается, а следом хрипит:
— Мм, почти.
Поняла, снова: не лезу.
Мне дико стыдно.
Отворачиваюсь к окну. Переключаюсь на изучение здания снаружи. Волосы слегка колышутся от потока прохладного ветерка из прорезей спереди. Вполне удобно избегать жару таким образом...
Пульс утяжеляется в ритме за секунду, ведь руку нежно обхватывают. Он переплетает наши пальцы и занимается любимым делом — гладит костяшки подушечкой, внимательными движениями. Я робко верчу шеей и трудно сглатываю, когда рассматриваю, как чутко это выглядит, когда проживаю то, как трепетно это ощущается. Неужели есть способы не влюбляться в него, если он регулярно творит такое?
— Морис и... бабушка, — затрудненно проговаривает, трогаясь с мертвой точки во всех планах, отчего мои губы раскрываются, а глаза поднимаются к выточенному профилю, — У меня есть родственники, я не без семьи. Но не люблю на такие темы общаться. Ладно?
Я вот-вот запищу от восторга.
Неделю минимум мучилась от нехватки информации, мозг ломала, загонялась — это мигом прошло. Не нужно было выкладывать все-все-все. Я просто хотела знать, что он не считает меня настолько посторонней в своей душе, чтобы ничего не доверять.
— Ладно, — сдержанно отвечаю, пытаясь не потревожить, — Хорошо. У меня... тоже есть бабушка. Правда... мы не общались. Дедушка умер, и она стала совсем нелюдимой. Мужчинам отвечала, конечно, но ни мне, ни маме... нам никогда. И все-таки... вред не несла.
Флойд вкатывает губы в рот. Незамысловато выворачивает руль — я все еще не верю, что нахожусь в каком-то транспорте. Сралля кричал о том, как грешна автомобили... возможно, потому что сам ездил исключительно пешком?... Это я так репетирую шутки, простите.
— В каком доме она живет? — прочищает горло, уточняя.
— Напротив того, где жила я.
Мужчина медленно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Опять осмысливает... но потом возвращается к насущному, самому лучшему — продолжает гладить мою кожу большим пальцем. Я тихонько выдыхаю от этого жеста, расслабляясь от чувства безопасности, которое он не устает вселять: десять дней назад бежала от жестокости, а теперь сижу в машине того, кто мягок до унции сердца. Наверное, лишь Флойд, Альма и Морис являются подтверждением тому, что действия общины ужасны. Они добрые и светлые, а оттого я понимаю, что пройденная грубость несправедлива. Я того определенно не заслужила... ведь так?
— У тебя были друзья там? — вдруг бормочет, выезжая на дорогу, где повсюду стоят высокие здания, — Кто-то, с кем ты могла поговорить?
Я слабо жму плечом. Нам вбивали в череп, что друзей у женщин быть не может: ты исключительно подчиняешься мужчинам, а время на беседы с девушками тратится зазря. Тем не менее кое-что все же случилось в далеком детстве.
— Один мальчик... — тихо делюсь, — Мы оба были детьми. Его возила мама. Оба из города. Редко нам удавалось побыть рядом... он хотел со мной говорить. Наверное, его я могу назвать другом, хотя даже имени не знаю... В любом случае, приезды длились всего месяц-два. Потом прекратились, и мы больше не виделись. Других... хорошим там не встречала.
Он опускает плечи в неком облегчении и последующие полчаса почти не затевает диалог, не беря в расчет вопросы: «Хочешь пить?», «Выключить кондиционер?», «Как себя чувствуешь в машине? Не укачивает?». А я все думаю... почему у него груз с плеч сошел, как только узнал, что у меня в общине не имелось теплых связей?... Немного... странная эмоция...
Однако концентрация внимания смещается сначала на чудные ворота, которые сами разъезжаются после звонка, а затем на... животных. Кудрявых и смешных... ненормальных! Потому что... как они могут быть? Я ничего подобного не встречала и вообразить бы не сумела.
Огромная территория с роскошным домом. К искусному зданию прилегают широкие каменные лестницы белого цвета. По правую сторону расположены идеальные высокие кусты — они образовывают круг, почти скрывая фонтан, о котором читала в книгах... если бы не сбежала из общины, так бы и считала те истории сплошными выдумками...
Флойд нежно берет меня на руки и шагает по скошенной ярко-зеленой траве прямиком к заборчикам под крышей с вентиляторами. Из-за ограждения высовываются любопытные мордочки. Я настолько шокирована, что снова отвечать разучилась.
Погодите... Они правда реальны?
Мои глаза никогда еще не были так широко раскрыты.
Он посмеивается с реакции и словно испытывает сердечный переизбыток — целует в плечо, искренне радуясь увиденным эмоциям. Подносит поближе: так, что от моего лица до лиц милашек сантиметров пятьдесят. У них глазки черные, как пуговки. Шерстка пышная: либо молочная, либо коричневая. Ушки торчат. Носик складный, губки сложены в счастье. АЛЬПАКИ!
— Кошечка, я за тебя беспокоюсь, — негромко дразнит парень, кое-как не хохоча, — Хочешь покормить? Возьмем сено?
Они любознательно тянутся навстречу, совершенно глупо и забавно. Гудят «мммм». Внутри загона, по центру, находится углубление с водой, которая брызгает: те животные, которые не подошли к нам, ловят струи ртами и резвятся между собой, скачут...
Я хочу с ними пожить пару дней. Можно?
— Да, — взбудораженно киваю, — Спасибо, Флойд... я так... мне так хорошо...
Он шагает вдоль забора и достает из высокой корзины сухие растения, чтобы дать пучок в руку. Гладит по пояснице. Осматривает чутко. Будто и ему хорошо не меньше... не с альпаками. Со мной.
— Я всегда хочу, чтобы тебе только хорошо было, — глухо шепчет с волнением и... тоской, — Чтобы плакать не приходилось...
Я поцеловала его в щеку.
Я... поцеловала... его в щеку...
Говорю в прошедшем времени, потому что сама не поняла, как вытворила сие безумство. Все произошло непроизвольно. Потянулась к лицу и робко коснулась мужской кожи, отчего Флойд застыл.
Он и сейчас застывший, а я побелевшая. Это случилось секунду назад, за скоростной взмах ресниц, я мгновенно дернулась назад.
Его нечитаемый взгляд плавно скользит к моему рту: впервые отрывается от глаз и изучает губы, будто до того все казалось запретом. Флойд зависает там на мгновение, словно осознавая и не осознавая одновременно, что я такое совершила. Воздух между нами превращается в ток — от него покалывает сенсоры чувств. Я лихорадочно бьюсь об то, что ошиблась, но мужчина опускает веки и неторопливо прислоняет губы к моей щеке в ответ, оставляя там целомудренный отпечаток своего одобрения, гораздо более весомый и знающий, нежели минувший. Он все еще держит одно предплечье под моими бедрами, а вторую руку прикладывает к затылку, чтобы погладить в акте утешения, ведь я по-идиотски шепчу невпопад, еле слышно:
— Все нормально?... Это... это... я... прости...
— Все хорошо, милая кошечка, — размеренно хрипит и целует в щеку вновь, что отдается грохотом в груди, — Надо почаще показывать тебе альпак, да?
Нет, пожалуй, все же не надо, не то я и до поцелуя в губы твои красивые доберусь.
— Мгм, — издаю сплошную нечленораздельность, так как покраснела даже в горле — оно опухло, клянусь, — Можно... кормить...
— Нужно, — глухо произносит, прикладывая лоб к моему плечу, — А то с ума сведешь.
Я стыдливо дергаю головой и поворачиваюсь к животным, которые стали свидетелями красочной сцены. Они явно сытые: к сену в моих руках не тянутся, хотя, конечно, не будут против пищи. Флойд приближает нас к разинутым ртам, и я хихикаю, когда альпаки вбирают ужин в рот, забавно чавкая. После тянусь погладить по мягкой макушке. Они поддаются ласке, почти урча. Слова сами вяжутся, не вру!
— Флойд, а знаешь... было бы чудесно... просыпаться с альпакой в одной постеле.
Он внимательно смотрит на мой профиль, где не выписан намек на шутку, и щурит раздосадованный взгляд в знаке «нет, прошу, только не это». Видимо, идея одну меня привлекает...
— Френсис... — сглатывает, уже конкретно переживая от того, как любвеобильно я глажу невероятных созданий, — Я действительно не шучу, когда говорю, что дам тебе все на свете... но, эм, в квартирах разводят кошек и собак. Альпакам там не место. Прости, пожалуйста, моя хорошая.
Кошек и собак?... Хм... Надо пораскинуть...
Понимаю, Флойду и со мной хлопот хватает. Эгоистично тащить кого-то в дом, раз парень против. Однако, если он выставит меня за порог или даст знать, что устал... я определилась, чем займусь в другом месте — обзаведусь животными. Кошки уродливые и вшивые, как выдвинул Сралля. Тем не менее... я сама решу. Проповедника рядом больше нет. Его мнение до сих пор сквозит вокруг ушей эхом, разумеется. Вот только авторитарность теряется. Он... ужасный. Я сейчас признаю, а еще месяц назад отрицала.
— Нет, ты прости, — искренне отзываюсь, — Как выглядят собаки? Я знаю слово лишь в негативном ключе...
Флойд успокаивается, хотя, похоже, был уже готов строить для альпак загон в ином месте, чтобы они были моими. Я бы ни за что не попросила его о подобном. Это совсем наглость.
— Не извиняйся за озвученные мечты и озвучивай их чаще: я все, что смогу выполнить, выполню, — лелеет, пуская под кожу винт трогательности, — Собаки... разные. Есть большие и маленькие. Пятнистые и одноцветные. Я покажу тебе по пути обратно: наверняка встретим парочку.
Что ж, он выполняет обещание. Мы возвращаемся домой через минут двадцать. Всю дорогу мои глаза прикованы к городу. Флойд едет медленно, выглядывает зверушек на поводках хозяев и рассказывает про породы. Сильнее всего очаровываюсь далматинцами — особенно после того, как мужчина предлагает посмотреть перед сном мультфильм про них. День похож на праздник. С Флойдом по-другому не бывает — просто потому, что он близко. Я правда... правда счастлива, хотя это ощущается опасным чувством.
У вас бывало такое, что вы как бы... с наслаждением плаваете в теплой воде, но ощущаете сомнения касательно того, есть ли монстры на глубине? Именно это я и подразумеваю.
Флойд говорит, что свозил бы меня поужинать вне дома, однако ногам важно «дышать», носки с бинтами в такую погоду могут оказаться губительными. Тут же соглашаюсь, и без того переполненная событиями. А если бы и была несогласной, выразить бы протест не осмелилась. Он что угодно способен сказать или сделать — я останусь впритык, стоит только погладить по щеке. Есть всего одна вещь, которая бы заставила меня нестись от него сломя голову — убийства или пытки кого-либо. К счастью, это фантастика, и мы уже выяснили, что подобное не окажется реальным. Флойд подтвердил: людей до смерти не доводил. Он бы не воспринимался монстром, будь все иначе, однако я бы банально боялась его, как боюсь общины — ты не знаешь, в какой миг кровожадные личности сочтут тебя подходящим объектом для выпуска злости. Мне до слез радостно, что он с жестокостью не связан. За двадцать лет кошмара хватило.
Выходим тем же образом: берет на руки, авто блокирует. Мы о чем-то тихо шутим... нет, Флойд шутит, а я реагирую всем естеством — улыбаюсь, в меру участвую... до поры до времени.
— Боже, вот ты где! — размазано восклицает кто-то за моей спиной, в лицо Флойду, и его длинные ноги стопорятся на асфальте, — А я-то звоню в домофон попусту минуты две. На СМС не отвечаешь, звонки не берешь.
Это... девушка.
Его невеста?...
Без понятия, как называется данная эмоция: в груди заворачивается жгучий ком, который дерет плоть. Я... сержусь на нее?... Или мне обидно... Она такая громкая и энергичная, наверняка красивая...
— Отвали. Я тебя не знаю, — холодно отвечает парень, ведь незнакомка, по-видимому, закрыла телом дверь в подъезд.
Не знает?
Я очень путаюсь, а Флойду... неловко? От него исходит нервозность. Вероятно, потому что диалог развивается не при двух людях. Но он может отнести меня подальше и пообщаться с ней уединенно. Я бы не посмела мешать.
— Флойд, — игриво мурлычет дама, — Ты говорил, что повторить можем, тебе тогда очень понравилось. Чуть больше месяца назад. На мне было синее белье со стразами, с вырезом прямо на...
— Закрой, блять, свой пьяный рот и иди отсюда нахуй, — перебивает до беспредела гнетущим тоном, и я превращаюсь в натянутую струну на его руках, моментально сгорая от боли в швах, — Акция недействительна.
Она замолкает: тут любой бы рот зашил, голос убийственен. Я сама не дышу, несмотря на то, что гнев обращен к чужой. И меня мутит...
Белье... Они... он... что он с ней делал?... Спал?...
Нет, Френсис, они беседуют про наволочки, естественно! Не будь тупой дурой в кои-то веке.
Я не анализировала личную жизнь Флойда детально. Просто в общине заведено: до ночи оплодотворения мужчина является девственником. У Флойда детей нет. В браке не состоит. В городе все течет не так, как в деревне, разумеется: о том свидетельствуют засосы, которые он порой носил на шее. Но все равно: открытие про половую активность... частично поражает. Сколько у него было связей?... И как здесь у людей вообще тогда все работает? Зачем заниматься сексом, если не для учений и не для потомства? Я имею в виду... раз женщины тут вольны выбирать, для чего им соглашаться на режущий дискомфорт и страдание, если за процессом не последует рождение ребенка?
Девушка сглатывает и отходит от двери, цокая обувью. Я замечаю ее, когда она, наконец, соизволяет заметить меня. Темноволосая... платье облегающее... губы накрашены, ресницы... высокая, с формами. С ней не сравнюсь, во всем проиграю. Довольно опрометчиво соревноваться с той, кто в нетрезвом виде вполне сносно ходит на шпильках, пока на тебе надеты носки.
— Сказал бы, что девушка твоя. Я подумала, сестра какая-то или... — мямлит, оценивая мое лицо, и фыркает под конец, — Да ну тебя. Вкус растерял.
Солидарна. Она права.
Горечь возрастает, и я жмурюсь, прячась в крепком плече, дабы никто внешность несуразную не видел. Флойд уже открыл дверь и собирался войти, однако резко затормозил от последней фразы. Он поворачивает голову к даме, что успела отдалиться лишь на два шага, и окликает командным голосом, полным убежденности:
— Извинись перед ней.
Ладно... отрываю нос от ткани поло и приоткрываю рот, чтобы повиниться, но Флойд стремительно кладет ладонь на мою щеку и нежно прижимает большой палец к губам. Создает зрительный контакт, молчаливо запрещает раскаиваться, без слов толкуя с безвредной сердитостью, что приказ направлен к другой персоне. Ой...
— Это ты мне? — ахает девушка, шатко разворачиваясь, — За что?
Он ласкает меня мягкими касаниями и отвечает без снисхождения:
— Извинись. Тебе правда лучше сделать это.
Чисто теоретически... он бы ударил ее за сопротивление? Я бы спрыгнула на больные ступни и принялась защищать, будь оно так. Потому что меня расстраивает ее появление, но я не вынесу бездействовать, если кому-то наносят удары, которые когда-то принимала сама. Двулично рассуждать так, когда я не защитила отца от кулаков мужчины, знаю. Просто... на него, почему-то, сострадания не хватило.
Женщина опоминается. Ежится и озлобленно зубами скрипит. Подчиняется за неимением выбора, к тому же стараясь звучать вежливо, дабы не заставили унижаться повторно.
— Прости.
Я не хочу ей кивать... Флойд и не дает возможности: заходит внутрь здания, непросто выпуская кислород из носа. В лифте тяжело целует в щеку опять, с теми же буквами, но более пронзительными и тихими:
— Прости, кошечка. Мне очень стыдно. Прости.
Не разберу, кто меня за язык дернул. Кто заставил выпалить эти слова резвым смущенным шепотом. И зачем? Любой его ответ ничего не изменит, чувства не кончатся, мнение плохое не сложится. Наверное, перегрелась...
— Ты не девственник?
Потому-то мне и нельзя было разрешать болтать. Я ненавижу свой глупый рот.