Глава 3
Френсис
Мой возможный будущий муж берет слово просветленное. Начинает проповедовать всем, кто собрался. Громко и без колебаний. Я удостоилась чести быть в ряду избранных им, и это великая награда. Если бы была отдана папенькой другому, никто бы не уважал. А так стану женой носителя истины Камня. Это лучшая доля, которая только может выпасть девушке в наших кругах. Я должна... радоваться.
Посмею считать иначе, покажу сомнения во взгляде, неопределенность в действиях — получу по заслугам. Поэтому я стараюсь не думать о том, что мне тошно. Напоминаю себе: есть только белое и черное. Правильные мысли и неправильные. Нельзя поддаваться теням.
Но я волнуюсь мощнее в последние недели. Остался всего месяц до проб. Сралля указал на меня пальцем, когда проходили ночные смотрины, перед днем заглушения хаоса. Я стояла в кругу других молодых женщин общины. Свет от свечей рисовал узоры на стенах. Проповедник ходил между нами, осматривая лицо, зубы, кожу — проверял, кто здоровее, от кого родится крепкое потомство. И я оказалась выигрышнее. Потому он решил, что подхожу. Высокопарно сказал:
— Ты, ты, и ты. Буду вас оплодотворять. Поочередно. Кто первая объявит о младенце в утробе — завоюет честь быть при мне, в моем доме.
Отныне Рахиль и Иффинг грызут друг другу глотки по вечерам: спорят, кто пойдет в постель первее. Каждой хочется принять Сраллю пораньше, чтобы иметь больше времени на определение беременности. А я... я совсем не хочу. Это страшно.
Давление усиливается и тем, что моя кандидатура лидирует в рейтинге проповедника. Он приказал стоять на службах в церкви поодаль от него, но рядом с ним. Тем самым обозначил, на какую женщину возлагает особые надежды. Опять же: я обязана быть благодарной. Однако моя грудь разрывается от ужаса.
Всему виной те книги, предложенные Катриной. Я убиралась в ее покоях с детства, а она благодарила литературой — давала произведения, которые взяла из города. Нам запрещено читать что-либо, не связанное с устоявшейся религией. Но она почему-то читала. И подсовывала мне. Я брала полчаса перерыва, залезала в шкаф со свечей и погружалась в различные сюжеты. Они были такими... яркими. Интересными. Совершенно иной мир, не похожий на настоящий. Там герои влюблялись всем сердцем. Жили свободно. Путешествовали и смеялись. Плакали, когда плакать желалось. Кричали. Шумели. Не ходили в церковь... Мне не стоило знакомиться с этими выдумками, потому что они не покидают голову.
Рахиль с Иффинг жили и живут свято, не грешат. Так что в них плещется счастье от предстоящего ритуала со Сраллей. И перед сном я честно молюсь быть не испорченной, избавиться от плесени, стать такой же достойной, как они. Как ни крути не получается. Продолжаю думать о какой-то душе, о чем-то далеком и недосягаемом. Это непослушание приведет к проступкам. Я наказываю саму себя мечтательным умом.
Наша вера, Тишианство, руководит всей планетой. Где-то есть великие соборы, в которых поднимается зов мудрейших голосов. Каждый человек на Земле стремится приблизиться к этому исповеданию, но вступить в него дано лишь избранным. Мне повезло, что я таковая: родилась и выросла здесь. Другие люди молят о том, чтобы их пустили хотя бы на одну проповедь, а мои визиты естественны, с пеленок. И все равно: кто-то же пишет те странные книги. Откуда они взяли такие невообразимые вещи, если сами их не прожили?
Я постоянно размышляю об этом, за что стыдно.
Вечером, когда солнце не слепит, вдалеке видны небоскребы, тысячи огней. Я спросила у маменьки однажды:
— Что в том городе?
И меня проучили за любопытство. Поэтому впредь я не пыталась узнать. Получать розгами по спине — справедливо, разумеется. Просто... больно. Не хочу нарываться. Гневить родителей. Нарушать законы.
Однако я не сдаюсь лелеять воздушные замыслы о том, что поеду в город на старости лет, как у нас заведено. Люди преклонного возраста отправляются к высоткам пешком. Благодаря их труду, к нам приезжают новые желающие вступить в общину. Вот только... они почти не задерживаются. В деревне главенствует коренное население. А те, посторонние... они толкуют о чем-то чуждом слишком громко, из-за чего их скоро изгоняют.
Так я узнала, что есть в мире музыка и автомобили. Вернее, я и без того это знала из книг, но всегда нужно наглядно убедиться для точности картины. Мне интересно, а возможно даже важно понять, как и кем создаются данные вещи. Если Тишианство повсеместно, если все-все стараются с ним слиться — зачем тогда производится то, что грешно? Ведь люди, которые нас посещают, пользуются машинами. Разве им неизвестно, что это порочно?
Я слышала от Сралли и священников, что это проделки людей с темной кожей. Тишианство презирает тех, у кого не светлый цвет лица. И снова: я не понимаю, почему. Мне не кажется, что кто-то хуже, а кто-то лучше, исходя из оттенка тела...
Тем не менее даже чужаки носят белый цвет. Стабильно. Без изменений. Получается, мама, папа, проповедник и старейшины не лгут — человечество всеми силами старается слиться с наши основами. Везет немногим.
Например, тот высокий мужчина. С уникальными глазами, от которых у меня побежали мурашки.
Флойд...
Флойд Маккастер...
Ему не повезет точно. Он погряз в плесени. Ругается матом... На нем мало белой одежды, выдает странности... да и вообще с чего-то обращается ко мне, что ненормально. С женщинами не говорят. От нас получают детей. Мы для уборки и готовки. Не для диалогов. Флойд меня пугает. Очень сильно. Я не знаю, почему он так себя ведет... требовал, чтобы я читала проповедь. Это сумасбродство...
Сердце чуть не вылетело из груди, когда длинные ноги преследовали меня на улице. Он звал в ресторан. Что такое «ресторан»? Я не понимаю. Почему нарек вещи неподобающими? Зачем стоял, когда зашла в дом? Я не смогла удержаться и осмотрела его из-за штор. Меня побьют, если взгляд к мужчине подниму, а он словно того и добивался. Хотя, быть может, ему и хотелось меня покалечить... кто знает.
К счастью, Сралля не задал вопросов. Стоит признать: он правда благородный человек. Замахивается редко. По делу. А для порки розгами нужно конкретно ошибиться. Бить тебя ими может только отец и муж. Я получила настолько жестокую меру всего единожды — за ту опрометчивую любознательность о городе. Это было четыре года назад, в шестнадцать лет. И, надеюсь, если проповедник все же станет моим хозяином, он не будет категоричнее папы. Месяц. Остался всего месяц.
Я ужасная, раз никак не привыкну к этому факту. Потому что... чего еще ждать? Отец начал подготавливать меня к замужеству с восемнадцати лет. Так и происходит: ты два года учишься, а потом вступаешь в брак. Чтобы тот, кому ты досталась, не был огорчен. Но я кое-как приспособилась делать это с родителями, не выдавая непереносимый стыд. А с новым мужчиной... меня мутит.
Я перестаю грешить своими жалобами, когда начинается проповедь. Важно очиститься. Прекратить роптать на судьбу. Сосредоточиться на тишине. Стать тишиной. Сралля затевает историю о возникновении нашей религии.
— Это было тысячи лет назад! В мире царил сплошной хаос: он возник по вине распутства смертников и не утихал. Бушевали сразу сотни торнадо, неугомонный воздух срывал дома. Тогда глава поселения, отчаянный от криков и суматохи народа, от истерик и страха, ударил по земле в бессилии...
— Ага, — утомленно перебивает Сраллю тот голос, от которого мой пульс застывает, — И торнадо такие: «Оу, извините, мы уходим, батя рассердился».
Флойд?...
Он... ох...
Моя кожа нагревается и холодеет. Холодеет и нагревается. Циркулирующий процесс. Назад-вперед.
Флойд Маккастер...
Глаза желают оглядеть парня, но все, что мне дозволено — хотя и это неправильно — медленно покоситься на его обувь. Ненароком. Сегодня надел ботинки... черные. Это плохо... но ему так идет...
Я чувствую осуждение всей общины. Они явно таращатся на Флойда, коря и виня. А мне... мне как-то необычно. Я словно готова издать странный звук изо рта. Веселый звук. Смех. Он пошутил, как в тех книгах. Это очень приободряет...
Торнадо научились разговаривать и извиняться. Как он выдумал подобное? Чудак...
— Молодой человек! — басит Сралля, — Когда проповедник слово несет, все молчат! А ну, покайтесь! Немедленно!
Я сжимаюсь от резкости тона, который не приводит ни к чему хорошему. Если Сралля кричит, наступает конец. Однако Флойд, похоже, не боится. Как он может не бояться его?...
— Может, мне еще в угол забиться и похныкать? — вздыхает парень, и мои брови секундно хмурятся.
Значит, его тоже так наказывают? Командуют стоять на горохе, в углу дома?... Или это был юмор? Я запуталась...
Мне бы не хотелось, чтобы с кем-либо так поступали. Неважно, хороший человек или плохой. Никому не желаю зла. Флойду тоже, хотя, очевидно, он тут всех ненавидит. Для чего вообще приходит? Его кто-то заставляет? Или чем-то болеет? Тишианство умеет лечить что угодно с помощью энергии рук и чая из трав. На краю деревни живет знахарка Соломия. Я бы посоветовала ему обратиться к ней, если бы могла говорить. Она, конечно, своеобразная, использует неприятные техники, но ведь итог того стоит: и простуду, и мигрень, и боли в желудке как рукой снимает.
Сралля выдыхает через ноздри и заходит за тумбу. Сдерживает гнев, снисходительно пропускает нахальство и продолжает нести истину. Говорю же: он милосерден.
— Первый муж ударил по земле кулаком от беспомощности! — произносит торжественнее, громче, — И вдруг возник под рукой дрожащей Камень! Он наделил святого Игривинна силой, и Игривинн оторвал часть хаоса...
— Почему у всех мужчин вашей секты имена такие конченные? — хрипло произносит Флойд, задумчиво, и я перестаю даже глотать, — Что, обычные Джон, Мик, Бен не соответствуют ебанутости места?...
Секта?... что это за слово?...
— Пошли вон отсюда! — взрывается Сралля невиданной яростью, и я подпрыгиваю на месте, тут же выпучивая глаза и вешая голову еще ниже, поднимая плечи, это получилось бесконтрольно, я просто перепугалась от внезапности, но половицы скрипят, жестоко предают, отчего проповедник поворачивается, крича с вылетающей слюной уже мне, — И ты, непослушница! Убирайся! Сейчас же!
Я мигом киваю и срываюсь быстрыми шагами от окна, мимо святой тумбы, задыхаясь глухими рывками...
Однако натыкаюсь на массивное тело носом уже через секунду.
На его тело.
Это будто переворачивает мое сердце и заставляет пульс биться в темпе истеричной бабочки. Я растеряно моргаю и наскоро прикрываю рот, дабы не пискнуть от переизбытка эмоций, а затем коченею по вине прикосновений. Руки Флойда дотрагиваются плеч безмерно нежно и бережно. Кожа под одеждой слезает пластами от необъяснимых ощущений. В нос ударяет запах кофе и дерзкой древесины. Это незнакомо, и все же, по неведомой причине, воспринимается чем-то теплым и безопасным. Я никогда не испытывала подобного...
— Не говори с ней таким образом, — цедит парень низменным тоном, аккуратно направляя меня за свою спину, из-за чего почти теряю сознание, — Я контролирую себя, но это разовая акция.
Он... что творит?...
Я слышу шепот общины. Их косые взгляды полны претензий. Нижняя губа заранее трясется от вероятных исходов. Вот только сбоку... кто-то сбоку тянется к моему предплечью. В утешительной форме. Это рука девушки. Изящные пальцы с парой колец... у нас не разрешены украшения... Тем не менее белое платье исправляет положение. Она тоже Тишианка, как и мужской силуэт по другую сторону. Они рядом, словно... защита. Опора. Это сбивает с толку.
— Я буду общаться со своей невестой так, как сочту нужным, — фактически выплевывает Сралля, и Флойд, кажется, замирает на долю секунды, — Покиньте церковь. Здесь вам больше не рады.
Он кошмарно зол. И все равно... ко мне не обращается. Неужели угроза Флойда подействовала?...
Нет.
Что же они сделают вечером? Сколько ударов отведут? Как это вынести? Еще и без криков, иначе новое наказание назначат... Разумнее сразу повеситься, чем проходить пытки.
Почему я не ухожу? Зачем затаилась за ним? Мне же велели убраться прочь... За непослушание поплачусь не меньше. Глупая.
— Нехорошо, когда «невеста» выглядит заложницей, — неизменно холодно продолжает парень, хотя в его душе будто что-то опрокинулось, — И я буду приходить сюда столько, сколько пожелаю. Посмеешь препятствовать — привяжу тебя к этой ебаной тумбе и нахуй сожгу все ваше долбанутое поселение, — он совершает шаг вперед под всеобщие вздохи и наклоняет голову к Сралле более сурово, — Уяснил?
Сожжет?...
Он мужчина, ему лучше знать, как поступить... но я не хочу, чтобы мой дом горел... там мама и папа. Мне нужно спасать их уже сейчас?
Я его боюсь. Маты режут уши... у нас запрещены такие слова...
В помещении повисает гнетущее молчание. Оно разбавляется стуком в висках: меня конкретно трясет. Зато те, кто окружают, совершенно непоколебимы. Их не побьют за сей инцидент? Или они легко воспринимают удары? Я начинаю конкретно беспокоиться и за то, какую меру наказания определят им. Можно ли... забрать это себе? Все ведь из-за меня. Спровоцировала конфликт. Если бы не подпрыгнула, ничего бы не произошло. Нарвалась и дорвалась. Других подставила. Сколько же во мне плесени, раз так грешу?
— Уяснил, — внезапно отвечает Сралля натянутым голосом, давясь буквами, — Теперь выйдите. Вы мешаете вести службу.
Полагаю, глаза Флойда были достаточно красноречивыми. Он дал понять, что не шутит...
От этого лишь страшнее.
Его парфюм успокаивает. Все его действия приводят в дрожь. Противоречия. И, к сожалению, одеколон не перекрывает мандраж от поступков.
Я закусываю губу и вздрагиваю, так как ладонь девушки с трепетом легла на мою спину. Незнакомка ведет нас на улицу без спешки. Они втроем вообще не торопятся: покидают церковь с таким хладнокровием, будто ее построили, являются хозяевами святилища. Я стараюсь держаться подальше от Флойда, не имея ни малейшего представления о том, чего ожидать. Если опять заболтает про какой-то «ресторан», сойду с ума окончательно. Сплошная неразбериха.
Солнце согревает заледеневшую от стресса кожу. Собираюсь уйти в сторону домов, однако чудаки тормозят у стен здания и изучают меня, как диковинный объект. Я... должна ли я остаться? Или они наоборот хотят, чтобы исчезла? Что мне делать?... Почему никто не отдает команду? Я бы послушала мужчину и женщину, имен которых не знаю. Наставления Флойда внимать не имею права: он не Тишианец, платье не носит.
— Меня зовут Альма, — девушка первая прерывает короткую заминку, любезно и без давления, что нелогично.
Мне можно поднимать к ней голову: более того, нужно. Она старше, хоть и на чуть-чуть — предполагаю. Потому скромно веду глаза к лицу и встречаюсь с беспредельно очаровательными чертами. Карий пигмент. Тонкие брови. Идеально прямые темные волосы. Добрейшая улыбка. Приветливая... у нас жители хмурые. Радоваться не положено...
— Господи, какая же ты милая и красивая, — любовно бормочет она, приливая ко мне растерянность, — Френсис, да?
Язык еле работает от прошлого потрясения, а тут новое... и все-таки отвечать необходимо. Я мельком дергаю подбородком, пребывая в замешательстве, и шепчу:
— Да...
Флойд тяжело сглотнул.
Его рассердил мой голос?... Простите... Мне жаль.
— Отлично, — посмеивается Альма, словно поставила цель расслабить, — Это — мой парень Морис, — она кивает в сторону мужчины, но я не свожу с нее взгляд, чтобы не нагрешить пуще прежнего, — А это... — смотрит на того, кто неустанно обводит меня глазами с каким-то волнением, — Флойд. С ним ты знакома, ага?
Я молчу, чтобы не гневить главного защитника. Заламываю пальцы, сложенные на животе, и попросту молюсь не ошибиться сегодня снова. Девушка складывает губы в слегка нервную линию. Явно проводит мозговой штурм поиска тем беседы, но Флойд опережает ее увесистым тоном:
— Тебя обижают? Часто кричат? Причиняют... вред? — о последнем ему будто сложно даже думать, не то что произносить.
Я пропихиваю слюну в горле и отступаю вбок на микрошаг, сжимаюсь сильнее. Почему он не принимает, что нам не суждено общаться? Для чего пытается вновь и вновь? Меня напрягает его напористость... он похож на Сраллю в эти моменты: тот тоже порой требует четких пояснений.
— Тебе нельзя говорить с мужчинами? — тут же уточняет Альма с прежней мягкостью.
Разве ей неясно? Она же Тишианка... моя голова кипит от бардака. До появления Флойда все было четче. Он нарушает правило за правилом, как и его друзья. Это сродни тому, что ты определенно знаешь о плоскости Земного шара, а тебя убеждают в его округлости.
Я киваю в знак согласия и замечаю, как Флойд запрокидывает затылок. Его кулаки белеют. Опять разозлила?... Простите...
— Поняла, — размеренно проговаривает брюнетка, — Но ты бы хотела с ним пообщаться? Как считаешь?
...
Она — первый человек, спросивший про истинные желания. Хотела бы я? Откуда мне знать... я мнусь, стесняюсь, сомневаюсь и наконец решаюсь через заикание, стеснительно:
— А что... что ему от меня нужно?
На уме однотипные варианты: приборка, приготовление еды, стирка, огород. Может, у него не растет зеленый лук... или картофель. Он уловил, что я способна помочь?
— Ничего такого, — мирно отзывается девушка, пожимая плечами, — Проводить время совместно, — она замечает, как я поежилась, и сочувственно продолжает, — Флойд тебя пугает?
— Очень, — без промедлений бормочу.
И парень закипает: то ли возмущением, то ли искренним изумлением. Словно это последнее, чего он ожидал по отношению к себе.
— Что? Чем?— суетливо вылетает из него, тотально ошарашенно, — Кошечка, я же не со злом к тебе...
Кошечка?...
Он доказывает и порывается приблизится, но Морис упирается ладонью в его грудь и подсказывает с недовольством:
— Угомонись, не дави.
Флойд не подчиняется. Игнорирует, допытывается.
— Френсис, я не хотел тебя пугать, — фразы выходят практически через зубы, как если бы он проживал настоящую несправедливость, — И не хочу. Что конкретно тебя... напрягает? — я отворачиваю голову от натиска, отчего Флойд пораженно отчеканит, — Черт, Альма, спроси ты! Блядский глухой телефон! Я ненавижу эту игру...
Нас услышат. Он чрезмерно громок. Импульсивен. Меня ночью пороть станут. Я точно расплачусь, если сейчас не уйду: важно успокоиться, смириться, уделить минуты этому, а не постороннему прессингу. Потому прерывисто выдыхаю и нервно шепчу:
— Извините, Альма, пожалуйста, простите. Мне нужно идти.
Девушка молниеносно приобнимает меня сзади и увиливает скорым ходом от парней, пока Флойд, тем временем, снова старается нагнать, и у него бы получилось, если бы не грубый толчок Мориса.
Он ненормальный...
Органы бурлят. Кровь — кипяток. Скоро Сралля придет. Донесет родителям об инциденте. Они примут надлежащие меры. Я не должна была подпрыгивать, не должна была, не должна.
— Он действительно не обидит, — виновато обещает Альма, ее поглаживания придают равновесие, меня никто не гладил так, — Тебе кажется дикостью его поведение... но суть в том, что наши устои жизни различны, понимаешь? То, что адекватно для него, неадекватно для тебя. И все же согласна: Флойд поступает некорректно. Нетерпеливо.
Она не настаивает, а обсуждает. Со мной размышляют вслух?... На равных?...
Слишком много нового за два дня.
Я не умею переваривать со скоростью света. Да и к чему оно? Мне суждено провести жизнь со строгим проповедником. Горько было бы узнать, что у других дела обстоят с точностью наоборот.
Я кусаю губу, с грустью передвигая обувью по иссохшей почве. Бледная. Потрескавшаяся. Бежевая. Сралля как-то предложил покрасить ее в белый, но потом передумал.
— Тебе достанется за ситуацию в церкви? — проницательно шепчет.
Признаться или солгать? Я переживаю, что откровенность приведет к сожжению домов.
— Нет. Тут не бьют. Только ругают иногда.
Не уверена, поверила ли Альма. Так или иначе, она кивает со слабой улыбкой на подходе к жилищу.
— Хорошо. Я приеду завтра, ага? Пообщаемся пару минут после службы.
Нет. Меня не будет там. Бросят в сарае по прошествию всего ритуала. Неделю без еды и людей, в абсолютном одиночестве. Осознать свои грехи. Покаяться. Приблизится к тишине. Стать единой с вечным безмолвием. Как объяснить, что навещать не стоит, не рассказывая причину? Я теряюсь... однако девушка неожиданно обнимает меня и бесшумно произносит:
— До встречи, моя хорошая. Береги себя, прошу.
И она отстраняется, удаляясь к парням той же тропой. Хорошая... беречь себя... ее слова согреют меня в момент наказания. Я благодарна.
***
Стерев пыль, приготовив обед и ужин, помыв полы, я нескончаемо трясусь перед неизбежным. Однако Сралля, почему-то, не появляется. Вечереет. Отец гневается на то, что овощное рагу вышло безвкусным. Тяжесть в горле предвещает слезы: я оттягиваю их до ухода в спальню. Безмерно волновалась, а потому не справилась с женскими обязанностями, за что стыдно до тошноты. Мама тоже корит шепотом, поодаль от папеньки. Конечно, признаю вину. Параллельно ненавижу себя за то, что разочаровала сегодня всех.
Прикрываю дверь и сажусь за стол, что стоит вплотную к постели — комната узкая. Пару минут гляжу на бумагу, которую сама сделала из шелухи кукурузы. Я хочу выразить Альме «спасибо» через действие. И Флойду с Морисом... Им тоже. Невежливо обделять. Они примут подарок в виде оригами? Умею складывать птицу и бабочку... это будет слишком глупо? Засмеют... вдруг только в моем мире такое — нормально? Я не знаю...
Тихонько прикладываю два пальца к подбородку и без звуков жую нижнюю губу. Прикрываю веки. Колеблюсь. Главное, чтобы это не принесло печаль — возможно, их общество не терпит крылья. Но у бабочек и птиц они есть. Правильнее ли смастерить всем одинаковые? Или разные? Что им понравится больше? Надеюсь, я не оттолкну никого данным жестом...
Шатко проглатываю ком в горле и приступаю к занятию, пытаясь не шуршать бумагой. Меняю на сто раз, будучи недовольной результатом. Некрасиво выходит. Они заслуживают хорошей работы. Поэтому пробую и пробую, долго, и... улыбаюсь итогу. Скромно, естественно. Теперь гадаю, нарисовать ли глаза птицам? Не испорчу? Наверное, не стоит...
Стук разрушает иллюзию спокойствия.
Я не дергаюсь. Просто откладываю оригами и опускаю голову, чувствуя, как намокают глаза. Вытираю влагу рукавом белой ночнушки и терзаю зубами внутреннюю сторону щеки до шишек. Недолго потерпеть, пару часов помучиться, и пройдёт, они перестанут.
«Кошечка».
«Моя хорошая».
«Береги себя».
Сердце трепещет и трескается. Я ведь зря листы складывала. Завтра приедут, а меня не будет. И ездить перестанут, сочтут, что игнорирую, общаться не хочу. А я хочу... Там, в душе, глубоко. Просто не умею.
Топот отца. Сраллю пускают в дом. Переговариваются сдержанно: исключительно в церкви позволено быть громкими. В иных местах мужчины держат тон средним по шуму. Женщины везде обязаны не быть помехой. До меня доносится, что проповедник передает случившееся в деталях. Требует уединения... и через полминуты моя дверь отворяется, яростный оттенок хрипа пробивает тело дрожью.
— Френсис, встань, — приказывает отец, и я слушаюсь без пререканий.
Мама пренебрежительно мотает головой, смотря с унынием. Ей мерзок мой проступок. Всем мерзок. Кроме Флойда, Альмы и Мориса...
Сралля медленно кивает с поджатыми губами, и родителя мигом выходят из спальни, закрывая дверь. Я тут одна с ним. Никакой Флойд не явится. Так наивно было за ним прятаться... позор.
Сралля подходит намеренно неторопливо, растягивая страх. Оказывается впритык: так, чтобы мой лоб упирался в его грудь. Словно желая донести, что быть в таком же положении с Флойдом — величайшая оплошность. Свет луны освещает правые половины наших тел. Узлы тревоги душат: особенно, когда я внимаю командный шепот.
— На колени.
«Не говори с ней таким образом».
Флойд угрожал за подобное. Разве бы он не наказывал меня? Тогда как бы поступил, если бы я провинилась?
Неважно. Хватит.
Выпускаю кислород с плаксивой дрожью и опускаюсь, часто моргая стеклянными глазами, полными ужаса. Складываю онемевшие ладони на коленях. Теперь прислоняюсь лбом к коленям проповедника. Он кладет руку на мои волосы, чуть придавливая, чтобы поклонилась ниже, и я жмурюсь, никак не споря. Умолять ли о пощаде? Не надо. Могут проучить и за это: болтаю лишнее.
— Как думаешь, Френсис, — приторно произносит, — Сколько ударов ты должна принять?
Я сейчас зареву. Слабая. Жалкая. Противно. Какое число назвать? Что не разозлит его до предела?
— Я... я не знаю, — хлипко шепчу, — Десять?...
— Ах, как ты добра к себе, — с издевкой высмеивает он, — Не меньше двадцати, дорогая. Не меньше.
Сейчас реву точно. Слезы катятся, хотя мы еще не приступили к процессу. И я стискиваю челюсть, беспомощно кивая.
«Кошечка».
«Моя хорошая».
«Береги себя».
— Однако тебе повезло, — внезапно бормочет, отчего глаза расширяются, — Скоро зачатие. Я хочу детей из этого чрева, — он отрывает ступню от пола и надавливает носком на живот, прежде чем поставить ногу обратно, — А это значит, что тебе нельзя испытывать сильный стресс, дабы немощный женский организм не дал сбой, не подвел. Потому... даю отсрочку. Получишь свое на следующий день, как родишь. Целых десять месяцев, Френсис... Благодарна ли ты?
— Я благодарна, — тихо отзываюсь напропалую, — Спасибо Вам. Вы щедры. Спасибо...
Его пальцы спускаются к моему подбородку без предупреждения и больно сжимают, поднимая лицо вверх. Я перестаю дышать, встречаясь с суровым взглядом, нездорово темным. Он скрипит зубами и отсекает:
— Будешь общаться с ним — получишь тридцать, и в тот же час. Это ясно?
Я не общаюсь... я же серьезно молчу... в чем моя вина?
— Ясно, — скомкано соглашаюсь за неимением вариантов, — Простите.
Этого хватает для милости. Он смягчается в мимике и поглаживает мои губы большим пальцем, испуская длительный выдох. Наконец отходит. Отстраняется. Жизнь приливает к закоченевшему от испуга телу. Я полагаю, что моральная пытка завершилась... но Сралля обращает взор на стол. На оригами.
Его брови сводятся, когда он тянется к бумаге и изучает ее с нечитаемыми эмоциями. А потом... рвет. На мелкие-мелкие кусочки, которые очень быстро летят в меня, он швыряет их в лицо .
Птички... я не подарю их...
— Этого тоже быть не должно, — приказывает жестоко и с психом вышагивает из комнаты.
Альма... Флойд... Морис...
Извините, пожалуйста. Я пыталась.