Глава 61
Иногда жизнь ломает нас на куски, но если пройти этот момент вместе, можно сохранить улыбку и силы идти дальше.
— Пауло Коэльо
Он открыл дверь.
Маша сидела у окна, почти не шелохнувшись. Бледная, с потухшими глазами, в мятой больничной пижаме. Волосы были собраны кое-как, взгляд стеклянный, уставленный в какое-то далёкое, ей одной видимое пространство.
Она услышала, как он вошёл. Но даже не повернула голову.
Он подошёл ближе. Сердце стучало глухо, неравномерно. Всё в нём кричало подойти, обнять, зажать в ладонях это тонкое, потерянное тело и сказать, что он здесь. Что всё как-то будет. Что они вместе.
Но она не смотрела на него.
— Привет, — мягко сказал он.
Никакой реакции. Только спустя несколько секунд Маша повернула голову. Без эмоций. Без привычной улыбки. Без света в глазах.
— Ты приехал, — констатировала она глухо.
— Я сразу, с вокзала. Даже домой не заезжал, — он присел рядом, положил букет на тумбочку. — Ты... как?
— Нормально, — коротко бросила она, отвернувшись обратно к окну.
Ему показалось, будто между ними — невидимая стена. Как будто всё, что было до этого, сотёрлось. Как будто он для неё — никто.
Он медленно взял её за руку — такую холодную и тонкую, будто из стекла. Поднёс к губам и легко поцеловал её пальцы.
И в тот же момент она выдернула руку. Резко. Холодно.
Он остолбенел.
— Не надо, — тихо сказала она, не глядя на него. — Не делай вид, что между нами всё по-прежнему.
— Маша... — выдохнул он. — Я не делаю вид. Я просто...
— Просто уехал. И был там, а я — здесь. Одна.
— Я был с тобой, — произнёс он хрипло. — Даже если физически не рядом. Я помогал, как мог. Ты же знаешь. Я...
— Я знаю, — перебила она. — И я тебе благодарна. Но с того дня я больше не та Маша, которую ты любил. Я... — её голос дрогнул, но она тут же сдержалась. — Не подходи ко мне, если хочешь верить, что всё будет как раньше.
Он сжал кулаки. Сердце разрывалось. Он ждал этой встречи, думал, что она прижмётся к нему, что он сотрёт её боль. А она — ледяная. Сломанная. Закрытая.
Но он не ушёл. Просто сел чуть дальше. И сказал тихо, почти шёпотом:
— Хорошо. Не буду притворяться. Но я всё равно здесь. И останусь, сколько нужно. Даже если ты будешь делать вид, что меня нет.
Она не ответила. Только снова отвернулась к окну. А он остался сидеть — в тишине, рядом с её болью.
Он остался сидеть, не приближаясь. Смотрел на неё, на то, как она будто медленно тает, исчезает в себе. В палате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только редкими звуками из коридора — шаги, скрип каталки, голос медсестры где-то далеко.
— Я часто думал о том, каким он мог быть, — осторожно начал Егор. — Мальчик или девочка... Улыбка твоя, а глаза — может, мои. Или наоборот. — Он замолчал, потом слабо усмехнулся. — Представлял, как бы держал его на руках. Как ты бы на меня ворчала, что я пел ему не ту колыбельную.
Маша сидела с каменным лицом. Но он не останавливался.
— Я боялся. Да. Не буду врать. Когда врач сказала... я не понимал, как быть. Я знал только одно — что хочу быть рядом с тобой. С вами. Всегда.
Она резко повернулась к нему. В глазах блеснуло что-то острое, как стекло.
— Перестань, Егор. Нет никакого «мы». Нет «вас». Всё закончилось. Понимаешь?
Он сжал губы, но взгляд не отвёл.
— Это для тебя закончилось. А для меня — нет. Я каждый вечер вспоминал тот момент, когда ты упала. И ненавидел себя за то, что был в другом городе.
— И что? — прошипела она. — Что ты теперь хочешь этим доказать? Что тебе больно? Мне не легче от этого.
— Я не хочу ничего доказывать. Я просто... Я люблю тебя, Маш. Даже такую. Даже сейчас.
Она замерла. На секунду в её глазах появилось что-то живое, но тут же исчезло. Она отвернулась.
И в этот момент дверь палаты приоткрылась. Осторожно вошла врач — высокая женщина с мягким, но уверенным голосом. Светлана Алексеевна, как он помнил. Она улыбнулась им едва заметно и подошла к кровати.
— Маша, здравствуй. — Её взгляд скользнул и к Егору. — О, вы как раз приехали. Очень вовремя.
Маша вздохнула и поправила одеяло на коленях. Егор поднялся со стула.
— Я, если нужно, выйду...
— Нет, оставайся, — неожиданно сказала Маша. Тихо, не глядя на него, но достаточно ясно, чтобы он понял — это не ошибка.
Он медленно сел обратно.
Врач кивнула.
— Тогда я быстро. Маша, анализы пришли, показатели стабильные. Завтра мы сделаем УЗИ — просто чтобы убедиться, что всё идёт как должно. Но в целом, при таких результатах, я думаю, мы сможем начать готовить документы к выписке дня через два. Может, три, если ты не будешь спешить.
Маша кивнула. Всё так же — отстранённо.
— Психолог заходила?
— Нет, — коротко ответила она.
— Хорошо. Я попрошу, чтобы пришла сегодня. Без давления. Просто поговорить, ладно?
Маша не ответила. Светлана Алексеевна посмотрела на неё с теплотой, потом — на Егора.
— С ней сейчас трудно. Но она держится лучше, чем кажется, — сказала она ему уже в полголоса. — Главное — не торопите её. Ни в чём.
Он кивнул. И когда врач вышла, снова повернулся к Маше.
— Я не тороплю, — сказал он. — Просто... останусь. Если ты не против.
Она долго молчала. Потом, не поворачиваясь к нему, тихо сказала:
— Делай, как хочешь. Я больше ничего не чувствую.
Но он остался. Молча. Сидел рядом. Ждал.
Прошёл час. Потом второй.
Солнце за окном сползло к горизонту, заливая палату тёплым янтарным светом. Медсестра заходила принести таблетки. Кто-то звонил Егору, но он нажал «отклонить» и перевёл телефон в беззвучный режим.
Маша почти не говорила. Иногда задавала короткие вопросы врачу, если та заходила. Иногда пила воду, глядя в одну точку. А Егор... просто сидел. Не приближался. Не трогал. Только рядом.
Иногда, если её дыхание становилось резким, он поднимал глаза. Иногда пытался заговорить — но вовремя останавливался. Она была как хрупкий лёд: одно неловкое слово — и трещина.
Когда солнце почти ушло за крышу соседнего здания, Маша немного поёрзала в кровати и наконец посмотрела на него.
— Ты не устал?
— Нет, — ответил он спокойно.
— Тебе, наверное, хочется уйти.
— Если бы хотел — ушёл бы.
Она кивнула. Снова откинулась на подушки. На секунду закрыла глаза, потом открыла и тихо выдохнула:
— Я думала, что если приду в себя, то сразу встану. Пойду, сделаю кофе. Позвоню кому-нибудь. Буду сильной. А теперь просто... ничего нет. Я пустая.
Он не ответил. Только чуть наклонился вперёд.
— И знаешь что самое страшное? — продолжила она. — Что я боюсь: как только мне станет легче — я забуду. А я не хочу забывать.
Он чуть сжал подлокотник стула, но голос у него остался ровным:
— Это не забывается, Маш. Просто перестаёт болеть так, будто ты задыхаешься. Но помнить — будешь всегда.
Она молчала. Потом потянулась к стакану воды, но рука чуть дрогнула, и он аккуратно подал ей его, не дотрагиваясь до пальцев.
Маша сделала пару глотков и прошептала:
— Спасибо.
Он снова ничего не сказал, только кивнул.
Потом она откинулась, положила голову на подушку и устало прикрыла глаза. Дыхание стало тише, ровнее. Тело расслабилось, как будто впервые за последние дни ей стало чуть спокойнее.
Через несколько минут, совсем незаметно, она соскользнула на бок, и её голова легко опустилась ему на плечо.
Он замер.
Повернул голову, чтобы не шевельнуться, не испугать этот момент. Сердце билось медленно, но глубоко.
Она спала.
Он положил ладонь рядом на край кровати, не касаясь её, просто — как якорь. И остался сидеть. Пока не стемнело.
Впервые за все эти дни — она не плакала. И не отталкивала. Она просто спала, опираясь на него.
И для него это было самым важным. Началом.