Глава 58
Тот, кто любит, не оставит тебя в темноте, даже когда весь мир уходит.
— Лев Толстой
Прошёл почти месяц.
После возвращения из Сочи всё шло спокойно. Почти слишком. Егор уехал в тур, один концерт сменял другой — города, сцены, залы, толпы. А где-то между этим — тёплые сообщения от Маши, её голос по телефону, и короткие, но важные фразы:
«Мы скучаем»,
«С малышом всё хорошо»,
«Ты не переживай, я берегу себя».
Он присылал ей видео со сцены, она — фото утреннего чая, пледа и книги на животе.
Он шептал в камеру: «Люблю»,
Она отвечала: «И мы тебя».
Маша действительно старалась беречь себя. Она чувствовала, что внутри неё — не просто крохотная жизнь, а их общее дыхание, их надежда, их начало. Она хотела, чтобы Егор чувствовал себя спокойно, уверенно. Чтобы не отвлекался на тревоги.
Он много работал, уставал, но всё равно каждый вечер находил время ей позвонить.
А она каждый раз говорила:
— Мы тут ждём тебя. Всё хорошо, правда.
И ей самой хотелось верить, что так будет всегда.
* * *
За день до возвращения Егора в Москву город будто застыл в духоте. В квартире было невыносимо душно, несмотря на открытые окна и приглушённый свет. Маша провалялась полдня в постели — тошнота не отпускала. Она едва могла проглотить даже воду, а чай вызывал неприятную горечь во рту.
Телефон Егору она так и не написала. Хотела, но не хотелось его отвлекать — у него концерт, он волновался за неё и так слишком сильно. А ей просто было скучно. Одинокой. Пустой. И в какой-то момент это ощущение стало невыносимым.
Она встала, надела свободное платье, кроссовки, закинула на плечи лёгкую сумку и вышла.
Она хотела просто пройтись. Немного проветриться. Погреться под тёплым московским солнцем. Но ушла дальше, чем планировала. Машины гудели, люди шли навстречу с кофе в руках, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. Всё вокруг было слишком живым.
А потом она почувствовала, что ноги стали ватными. В голове зазвенело. Сердце забилось как-то иначе, слишком быстро. Живот потянуло… странно. Давяще. Нехорошо.
Маша попыталась дойти до скамейки, но мир перед глазами качнулся. Шум улицы стал глухим, как будто она нырнула в воду.
— Девушка… Эй, с вами всё хорошо?
Чей-то голос. Женский. Тёплый.
Маша опустила взгляд — под ней уже была тротуарная плитка. Одна коленка в пыли, вторая дрожала. А потом… она увидела.
На платье, внизу, начала расплываться тёмная влага. Кровь. Горячая. Слишком явная. Слишком реальная.
— Господи… у неё кровь! Мужчина! Помогите!
Какая-то женщина присела рядом, обняла Машу за плечи. К ним подошёл мужчина, наклонился, схватил телефон.
— Что случилось? У вас живот болит? Что-то резкое?
Маша глотала воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— У меня… у меня второй месяц… — выдохнула она, и в тот же миг всё потемнело.
Она упала в чужие руки, как тряпичная кукла, глаза закатились, а сознание — оборвалось.
Больница. Ночь.
Машу везли по коридору — об этом она не помнила, но позже ей скажут. Скорая приехала быстро. Женщина, которая помогла — Галина Ивановна — настояла, чтобы её тоже взяли с собой. Она жила в том же доме, что и Егор. Видела Машу пару раз. Когда-то — три года назад, когда они только начинали появляться вместе, тогда ещё никто не знал.
Она сидела в приёмном отделении, пока врачи за закрытой дверью боролись за малыша, которого уже нельзя было спасти. Она слышала обрывки фраз:
— «Сильное кровотечение…»
— «Пульсация плода не зафиксирована…»
— «…самопроизвольный выкидыш…»
— «…пациентка в нестабильном состоянии…»
Она сжала в пальцах маленькую иконку, которую носила в сумке.
«Господи, не дай ей одной всё это переживать», — подумала она.
Утро.
Комната была бледной. Всё было бледным: простыни, стены, свет из окна. И даже душа.
Маша проснулась резко. Не от боли. От пустоты.
Она открыла глаза — и перед ней сидела женщина. Пожилая, в платке, с седыми волосами и очень тёплым, немного тревожным взглядом. Она улыбнулась.
— Привет, дочка. Ты очнулась.
Маша села резко — и тут же закружилась голова, тело предательски ныло.
— Стой, стой, — Галина Ивановна встала и мягко уложила её обратно. — Так нельзя, тебе ещё лежать надо. Тебе операцию делали… после…
— Где… — Маша пыталась понять, что происходит. Сердце сжалось. — Где… он?
Пауза. Молчание. Только шум дыхания и слабый писк аппарата сбоку.
— Я не могу… я не чувствую…
Слёзы не лились. Слишком рано. Слишком неожиданно.
— Ты… упала, милая. Сильно. Я рядом была, узнала тебя… Скорая приехала
быстро, но… — она тяжело вздохнула.
— Врачи сказали, что не смогли… спасти.
Маша смотрела в потолок, не моргая.
— Я… виновата? — прошептала она. — Это я? Я не поела… я ушла одна…
— Нет. Ни в коем случае, слышишь? Это не ты. Это бывает. Иногда… просто не держится. Это природа. Это не твоя вина.
Галина Ивановна молчала. Сидела рядом, тихо, как будто боялась спугнуть хрупкую тишину в комнате. Только взгляд её оставался на Маше — тёплый, внимательный, материнский.
Маша смотрела в потолок, будто там могли быть ответы. Она чувствовала, как в груди начинает подниматься что-то тяжёлое, как будто внутри копилось и теперь медленно рвало изнутри. Горло перехватило, как от горячего воздуха. Грудь сжалась. Кончики пальцев задрожали.
— Я ведь... хотела просто выйти... — выдохнула она хрипло. — Просто... пройтись. Совсем немного...
Сначала это был всего один вдох, другой — уже прерывистый. Потом — одна слеза, медленно сползшая по щеке.
А затем — потекли все. Сразу. Молча, как дождь по стеклу.
— Я… берегла его… — голос Маши дрожал. — Я всё делала правильно… правда… Я пила воду, я лежала, я не ела даже шоколад! Я не кричала, я не бегала... Почему? Почему?..
Она закрыла лицо ладонями, и в груди вырвался первый сдавленный звук. Как будто застрял ком, и он начал рваться наружу.
— Почему он не остался?..
И всё. Слёзы лились, как поток, она больше не могла сдерживать. Плечи затряслись. Она прижалась лицом к подушке, сжалась, как ребёнок. Боль нашла дорогу. Молчание рассыпалось.
Галина Ивановна положила руку ей на спину, тихо гладила, ни слова не говоря. Потому что в такие моменты слова не помогают. Только жизнь, дожитая рядом. Только тихое “я с тобой” без звука.
— Ты не виновата, солнышко… — прошептала она едва слышно, почти шёпотом. — Не держи это всё в себе. Плачь. Плачь, пока не отпустит.
Но не отпускало.
***
— Тебе надо поесть хоть чуть-чуть… — Галина Ивановна села напротив Маши, придвигая к ней тёплую тарелку. — И таблетки. Врач сказал, обязательно.
Маша молчала. Она держала ложку в руке, но не шевелилась. Пальцы дрожали. Лицо было побледневшее, глаза — опухшие от слёз.
— Я не могу, — прошептала она наконец. — Мне всё будто горло режет изнутри…
Галина мягко прикоснулась к её ладони.
— Девочка моя, я всё понимаю. Но тебе надо восстановиться. Он же… он тоже тебя любит.
И тут Маша подняла глаза. Красные, острые, будто в них что-то сломалось.
— Егор не поймёт.
— Маша…
— ЕГОР НЕ ПОЙМЁТ!! — закричала она, так громко и резко, что у Галины дрогнуло сердце. — Он… он… он так ждал этого ребёнка… Он привязался… Он думал уже, как мы его назовём… А я… — она ударила кулаками по груди, — Я не уберегла!
И её сорвало. Снова.
Плач стал истеричным. Не таким, как раньше. Это было отчаяние, паника, страх, перемешанные с виной и невозможностью принять случившееся.
Галина вскочила:
— Маша, пожалуйста! Выпей хоть успокоительное! Прошу тебя!
— НЕТ!! НИЧЕГО НЕ ХОЧУ!! — крикнула она и смахнула таблетки со стола. — Я… я боюсь смотреть ему в глаза. Он увидит, что внутри меня больше ничего нет!
— Милая…
Но Маша уже встала и почти побежала в комнату. Закрыла дверь — резко, с глухим звуком, от которого у Галины сжалось всё внутри.
— Маша! Маша, открой! Пожалуйста! — она стучала, но в ответ — только всхлипы.
Плач был настолько пронзительным, что пробирал до мурашек. Словно весь дом кричал вместе с ней.
А потом — тишина. Резкая. Как будто сердце перестало стучать.
Галина прислушалась — и поняла: Маша уснула. От слёз, от истерики, от боли. Тело сдалось.
Она присела на диван, опершись на подлокотник. Смотрела в стену. И молилась, чтобы ночь прошла спокойно.
Поздний вечер. Около 23:00.
Галина дремала, укутавшись в плед. Словно чувствовала — скоро всё изменится. Внезапно она резко проснулась. В комнате было тихо.
Но… что-то было не так.
Телефон.
Зазвонил где-то за дверью Машиной комнаты. Несколько раз. Потом — смолк.
Она поняла: Маша не отвечала. А потом — видимо, телефон просто разрядился.
И тут — звук ключа в замке.
Галина вскочила.
Он приехал.
Егор вошёл в дом.
Сначала — спокойно. Он уставший, с чемоданом, в чёрной толстовке и бейсболке. Всё как всегда. Только… всё не как всегда.
Он сразу заметил: в квартире странно. Слишком тихо. Ни Маши, ни телефона. Свет не включён.
— Маш? — позвал он с порога.
Из кухни вышла Галина Ивановна. Она сняла очки, и глаза её были взволнованы.
— Добрый вечер, Егор. Ты… приехал.
Он поставил чемодан. Улыбнулся — нервно.
— Добрый вечер… да, Маша не отвечает. Всё нормально? Она дома?
Пауза.
— Ей… надо поговорить с тобой. У неё… проблемы.
— Что с ней? — голос стал серьёзнее. — Она заболела?
— Поговори с ней. Ты поймёшь.
Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Взял рюкзак, прошёл мимо, к спальне. Дверь — чуть приоткрыта.
Он толкнул её, заглянул внутрь.
И увидел её.
Маша стояла у окна. В длинной кофте, закутавшись в плед, босая, худая. Спина — прямая, плечи напряжены. Ветер шевелил занавески, за стеклом моросил дождь.
Она не обернулась.
Он застыл в дверях. Сердце застучало быстро.
— Маш, я дома, — тихо сказал он.
И в эту секунду она вздрогнула. Медленно обернулась. В глазах — почти ничего. Только бесконечная усталость.
Он хотел что-то спросить, но не успел — она подбежала к нему и обняла. Резко, сильно, как будто искала в нём спасение.
— Малыш… что случилось?.. — он обнял её крепко. Почувствовал, как она дрожит.
И тогда она заплакала. Уже не истерикой — тихо, глухо, как будто из самого сердца.
— Прости… — выдохнула она. — Прости меня…
Он сжал её крепче, провёл рукой по затылку, прижимая к себе.
— За что ты просишь прощения, а?..
— Я не смогла… — её губы дрожали. — Я не уберегла. Я…
— Стой. Что ты несёшь? Маша… что случилось?
Она отстранилась, посмотрела в глаза. И прошептала:
— Его больше нет.