Часть Третья.
С неба лило. Меня уже тошнило от этого дождя. Прошло две недели с того момента, как я вернулась в Петербург. Я пялилась в окно, думая о том, как мне не хватает солнца. И в прямом смысле и… Я очень скучала по Соне. Я вновь истязала себя мыслями о том, что я не стою даже её маленькой частички. Эгоистичная, ленивая, излишне чувствительная, ветреная… Перечислять свои отрицательные черты я могла очень долго. Эти четырнадцать дней я только и делала, что занималась самокопанием, находя всё новые и новые поводы для загонов, коих и так было очень много. Слишком худая, слишком чувствительная, ничего полезного не умею. «Так стоп! Алина, перестань» — говорю себе я, садясь за стол у окна и беря скетчбук. За эти дни он заполнился неимоверным количеством изображений Сони, а еще скорченными от влаги страницами — я рыдала как последняя сука над своими же рисунками. Я даже купила личный дневник, который превратился в записки сумасшедшей дурочки. На каждой странице было, как минимум, одно её упоминание. А как максимум, спросите вы? Как максимум, я исписывала всю страницу её именем. И всё же, я считала, что недостойна её. Да и откуда мне знать, вдруг она гомофобка… На размышления и попытки понять, кто же она по ориентации, я потратила ещё сутки, однако однозначный ответ можно было получить только спросив у неё самой или признавшись в чувствах, что делать я точно не собиралась. Примерно так прошли две недели, и я поняла, что совершенно бессмысленно просираю драгоценное время. Я стерла слёзы с лица, а вместе с ними и неудавшийся рисунок с листа скетчбука. Сегодня всё шло через одно место, хотя, кажется, всё пошло не так ещё в момент моего рождения. Я села «дышать». Мыслей было много, но я гнала их прочь, не хотя думать вообще ни о чем. Я бездумно пялилась на стену на протяжении всего времени ингаляции. По итогам врачебной комиссии мне должны были заказать препараты из-за границы по жизненным показаниям, но… Почему никогда всё не может идти как надо? Почему везде есть какие-то свои «но»? И здесь этим «но» были долгая доставка и попытки министерства оттянуть сроки заказа. Минимум 3 месяца мне нужно было ждать лекарства, а капаться нужно было уже сейчас.
Соня не выходила на связь уже шестые сутки, и я начинала не на шутку волноваться. Пусть мы обменялись телефонными номерами, она не отвечала даже по нему. Механический голос робота вторил о том, что абонент находится вне зоны действия сети. Я вновь села за скетчбук и, начав рисовать, залила слезами всю страницу. «Олешева, засунь себе в жопу свою гиперчувствительность» — наорала я на себя, раз это не мог сделать никто другой. Я всеми силами пыталась успокоиться, но чем больше я старалась, тем хуже морально мне становилось. Я села на кровать и начала качаться из стороны в сторону в духе типичных американских фильмов про депрессию у подростков. Понятия не имею, сколько времени так прошло, но отвлек меня звонок в дверь. Я поднялась и подошла к двери, смотря в глазок. У двери стояла Соня! Я была шокирована и тут же провернула ключ в замке, едва сдерживая себя чтобы не наброситься на неё, заключая в объятия. Она шагнула вперед и обессиленно опустилась на пуфик у входа, протягивая мне шоппер. Я заглядываю внутрь него и теперь уже кидаюсь обнимать её. В небольшой тканевой сумке лежали те самые антибиотики, ради которых была затеяна вся эта эпопея.
— Как? — меня в тот момент волновал всего один вопрос.
— С огромным трудом. Из Германии. Незаконно, — отделяя каждую фразу паузой ответила она.
— Сонь, ты совсем ебанулась?! А если бы тебя засекли бы? А если тюрьма? — я засыпала её вопросами, не отпуская из объятий.
— История не имеет сослагательного наклонения… — ответила она, — никаких «бы». Что сделано, то сделано. Всё. Главное, что теперь есть, чем тебя капать, и ты не откинешься в восемнадцать, я надеюсь. Я отстранилась, взглянула ей в глаза. Она плакала. Я стерла слезу с её щеки и легонько, вроде по-дружески, поцеловала в щеку, как можно ближе к губам. В ответ она усадила меня к себе на колени и крепко-крепко прижала к себе. — Нам нужно серьезно поговорить, — произнесла она, осторожно опустив меня на пол, — где мы можем сесть? — На кухне, — ответила я, только сейчас обратив внимание на расцветку шоппера, валяющегося на полу прихожей — он был радужным. Без одного цвета. — Пойдём. Я сделаю нам чай.