бей, если любишь [Нам Гю/ОЖП] заморожен

Ночь тянулась бесконечно. Лэйн лежала на спине, глядя в потолок, то переворачивалась на бок, то снова вытягивалась, как будто от смены позы что-то могло измениться. Глаза закрывались, но сон все никак не приходил — вместо него в голове кружили обрывки воспоминаний, разговоров, чужих лиц. Прошлое словно сидело рядом и шептало на ухо, не давая выдохнуть.

В очередной раз резко открыла глаза, она поняла, что больше не выдержит. Отбросила одеяло, спустила ноги на пол, и, не включая свет, вышла на балкон.

Первое, что она сделала, — достала сигарету. Щёлкнула зажигалкой, вдохнула дым. Было где-то час ночи, но по ощущениям Лэйн где-то часа три. Внизу — пустая улица, черный асфальт блестит от недавнего дождя. Ни машин, ни людей. Где-то мяукнул кот, который и приврал тишину, заставив Лэйн дернуться. Прохладный ветер зацепил волосы, тихо шурша в кронах деревьев, и в этой тишине было всё, чего ей не хватало внутри: покой. Но не в голове у Лэйн — там по-прежнему было тесно и шумно от мыслей, которые все никак не хотели затыкаться.

Лэйн стояла, опершись локтями о холодный металлический перила балкона. Сигарета тлела в пальцах, дым поднимался лёгкой завесой и тут же растворялся в ночном воздухе. Внизу раскинулся пустынный город — час ночи, редкие фонари и полная тишина. Но внутри всё гудело, будто кто-то включил радио на частоте, где только шипение.

Мысли метались вразнобой, и как-то сама собой она снова наткнулась на одну из них — «Пентагон». Не Нам Гю, не его кривые ухмылки и не раздражающие взгляды. А сам клуб. Чёрт возьми, его и так было слишком много в её жизни, даже с учётом того, что она там не появлялась уже неделю... или полторы.

Плевать, уволят — найдёт другую работу. Бары в городе не на вес золота, но и не в дефиците. И всё же, если так случится, она будет скучать. По персоналу, по привычной возне, по знакомым лицам. Даже по Нам Гю. Совсем чуть-чуть. Самую малость.

Затянулась, выдохнула, глядя куда-то в пустоту ночной улицы. Мысль ушла в сторону. Она вдруг поняла, что давно не навещала кое-кого. Людей, которые когда-то были ей дороги. Которых она по глупости или занятости просто... оставила в стороне.

Днём придётся сходить. Да, придётся. И не для того, чтобы загладить вину, а хотя бы просто напомнить себе, что они всё ещё здесь. В глубине ее души.

                                           ***

Утро не началось — оно просто наступило, будто кто-то лениво перевернул страницу, не заметив, что предыдущая ещё не дочитана. Лэйн сидела за столом, держа в руках тяжёлую, обжигающую кружку с кофе. Пальцы медленно крутили ручку, и пар тянулся вверх, растворяясь в тишине. Она не спала всю ночь. Лежала на спине, уставившись в потолок, и позволяла мыслям блуждать куда угодно, только не туда, где притаилась память о том снимке. Думала о вещах, которые завтра забудет. О ненужном, о случайном, но в этой ненужности было спасение — как если бы бессмысленные мысли стояли на входе в её сознание, не пуская туда самое главное.

Когда в кружке остался лишь глоток, кофе уже успел остыть. Лэйн допила, отставила чашку, неторопливо доела завтрак и поднялась. В ванной зеркало встречало её чуть уставшим лицом, бледным, но удивительно спокойным. Вода стекала по коже, смывая сонливость и холод ночи, а с ним и часть лишних мыслей.

В гардеробе взгляд скользил по вешалкам без особого интереса, пока она не достала одно из самых неприметных платьев. Оно было простым, скромным, с мягкой тканью, в которой не хотелось ни выделяться, ни прятаться — просто быть. В качестве украшений Лэйн выбрала пару металлических крестов, один на тонкой цепочке, другой — на серьге. Завершающим штрихом стал тёмный платок, который она повязала на голову, аккуратно спрятав волосы.

Макияж даже не пришёл в голову. В том месте, куда она шла, он был бы чужим, лишним. К тому же, всё смоется. Там это никого не волнует.

Закрыв дверь квартиры, Лэйн медленно спустилась вниз, вдыхая влажный утренний воздух. Солнца не было — только блеклый свет сквозь облака. Она решила зайти в магазин, просто так, без особой цели.

Когда дверь за ней закрылась, Лэйн ощутила, как на неё навалилась пустота. Было в этом что-то предвкушающее — предвкушение грусти, которая вот-вот должна будет обрушиться. Она медленно двинулась в магазин. Первым делом к отделу с конфетами и, не раздумывая, взяла горсть тех самых — некогда любимых. Когда-то они были маленьким счастьем, вкусом детства, но теперь... теперь они только причиняли боль. Слишком много воспоминаний. Слишком остро напоминали о том, чего уже нет.

Она сжала пакетик в руке и направилась к кассе, но вдруг её внимание привлекла сцена сбоку. У полки с продуктами стояла пожилая женщина и рядом с ней — мальчик лет восьми. Он тянулся к яркой упаковке сока, глядя на бабушку с надеждой, но та покачала головой.
— Нет, золото моё, — тихо, явно с горечью сказала она. — Денег лишних нет.
Мальчик нахмурился, но ничего не сказал. Он опустил руку, кивнул, будто принял это как должное, и повернулся к тележке.

Лэйн осталась стоять на месте. В груди что-то неприятно кольнуло. В детстве у нее никогда такого не было. Семья всегда была в достатке, но Лэйн всегда испытывала жалость к таким семьям. Лэйн прекрасно понимала, что всем не помочь, но иногда все же помогала. 

Она открыла сумку, нашарила в кошельке купюры и быстро прикинула, хватит ли. Не раздумывая, развернулась и пошла к стойке с напитками. Нашла именно тот сок, который смотрел на мальчика с яркой упаковки, и направилась к кассе.

Оплата заняла всего пару минут, но почему-то казалось, что время тянется медленно. Лэйн вышла из-за кассы и осталась неподалёку, ожидая, пока бабушка с внуком подойдут. Когда они оказались рядом, она протянула сок мальчику.
— На, — сказала она коротко.

Мальчик удивлённо распахнул глаза, будто не верил, что подарок предназначен ему.

— Спасибо... — тихо сказал он, но в голосе уже мелькнула радость.

Бабушка посмотрела на Лэйн, чуть растерянно, но с теплом в глазах.

— Спасибо вам, девушка, — сказала она искренне. — Вы очень добры.

Лэйн лишь кивнула и отвернулась, не желая продолжать разговор. Она вышла из магазина и медленно пошла по улице, чувствуя лёгкую прохладу ветра. В голове крутилась только одна мысль: может, хоть что-то хорошее я сделала в этой жизни.

Лэйн вышла из магазина и какое-то время просто стояла на месте, вдыхая прохладный утренний воздух. Внутри было странное ощущение — пустота, смешанная с тихим ожиданием грусти, как будто она заранее знала, что день приведёт её туда, куда идти тяжело. Она направилась к цветочному магазину и, не торопясь, зашла внутрь. Её взгляд скользнул по ярким витринам, но она выбрала простое — три небольших букета, каждый разный: белые лилии, тёмно-красные гвоздики и скромные ромашки. Оплатив, она сжала цветы в руках и вышла. Дорога казалась длиннее обычного, каждый шаг тянулся. Годами она избегала этого места, но сегодня решила иначе. Медленно, почти неслышно ступая по гравию, Лэйн пошла к кладбищу — туда, где не была уже три года. К своей семье.

Лэйн стояла перед тремя мраморными плитами, и холодный ветер тихо шевелил платок на её голове. Она смотрела на имена, врезанные в камень, и чувствовала, как в груди снова медленно расползается пустота, та самая, что она научилась прятать за разговорами и делами.

Первой она подошла к могиле матери. В руках — белые лилии, свежие, с едва уловимым сладковатым запахом. Лэйн провела пальцами по выгравированным буквам и тихо выдохнула. Мама всегда любила эти цветы, говорила, что они словно созданы, чтобы украшать жизнь. Лэйн помнила, как та, смеясь, ставила лилии в вазу на кухонный стол, а свет из окна делал её лицо мягким, почти сияющим. Но фотография на надгробии была другой — серьёзная, тень на лице, будто судьба заранее знала, куда всё приведёт.

— Ты ведь не любила быть грустной... — мелькнула мысль, и Лэйн опустила цветы, поправив стебли, словно от этого становилось легче.

Отец. Ромашки в её руках казались почти слишком простыми для него, но именно в этой простоте и было то, что она чувствовала. Он был человеком противоречий — тяжёлый, замкнутый, временами почти непостижимый. Для посторонних — холод, для семьи — редкие, но искренние тёплые жесты. Он не говорил о любви, но однажды, в детстве, просто посадил её рядом с собой, когда чинил старую гитару, и молчал, а она знала — это был его способ быть рядом. Лэйн поставила ромашки и задержала взгляд на камне чуть дольше, чем планировала.

И, наконец, Элизабет (Лэйн всегда называла ее кратко, даже мило — Лиззи) — её отражение и противоположность одновременно. Гвоздики в руках Лэйн были яркими, почти вызывающими, как и её сестра. Они обе любили красный цвет, но если Лэйн носила его скрыто, в деталях, то Лиззи оборачивала его в своё знамя — платьями, губами, смехом. Похожие лица, одинаковый изгиб бровей, но разный свет в глазах. «Мы были как две стороны монеты... и всё равно ты была ближе ко мне, чем кто-либо другой». Лэйн опустила гвоздики, провела рукой по прохладному камню и почувствовала, как подступает ком.

Она не плакала. Слёзы были привычными гостями, но сегодня она держалась. Держалась потому, что так проще — прийти, поставить цветы, поговорить молча и уйти. Потому что иначе она снова останется здесь до вечера, сидя на холодной земле, как тогда, три года назад.

— Я не приходила к вам, не навещала.. — тихо, как будто не своим голосом прошептала Лэйн, стала убирать могилы. — Не потому что я вас забыла, не потому что я вас разлюбила. Потому что я слабая и трусливая. Трусость синоним к слову слабость. Слабость всегда жестоко карается.

В воздухе повисло напряжение. Ветер стал сильнее, пошел дождь. Иногда Лэйн представляла, что это не дождь, а слезы. Слезы ее семьи, которые скучают по ней. Или наоборот, она скучает по ним.

— Мне так сложно. Но я ничего не делаю для того, чтобы было легко. Заглушаю боль алкоголем и сигаретами. Не думаю, что вы бы гордились такой дочерью, — взгляд метнулся к могилам родителей. — Простите меня.

Прошло минут 20. Дождь усиливался, смывая всю грязь с плит. И с самой Лэйн. Из-за дождя она не почувствовала как слезы лились по ее щекам. Или она не хотела признавать, что плачет. Пообещала ведь не плакать тут.

— Я так скучаю по вам. Мне так больно. Больно вас вспоминать, думать о вас. Но и забывать больно. Я потерялась. Не знаю, что правильно, а что плохо. Не могу принимать решения. Мне, блядь, хуево.

Лэйн залезла в сумку, чтобы достать пачку сигарет, но увидела пакет с конфетами. Она его достала и положила на могилу Лиззи.

— Я помню, что ты их любила. Но после твоей.. — не смогла произнести это слово. — не могу их есть. Ненавижу их, но я люблю тебя. С тобой мне было бы легче, — Лэйн резко замолчала, не могла произнести ее имя. — ..сестра. Не могу принять тот факт, что ты не со мной. Судьба нам подарила слишком мало времени.

Лэйн стояла неподвижно, словно укоренилась в промокшую землю, и смотрела на чёрные камни с выбитыми именами. С каждым ударом капель по холодному граниту память оживляла обрывки тёплых моментов — тихий смех сестры, солнечные проблески в её волосах, лёгкий шёпот перед сном. Воспоминания накатывали так же внезапно, как и усиливающийся дождь.

Она всегда любила дождь. Не только за его прохладу и запах мокрой земли, но за то, что он умел делать то, чего не могла она сама — смывать следы, прятать слёзы, сливать их с небесной водой так, что никто не замечал, что плачешь. Лэйн казалось, что в такие моменты мир тоже грустит вместе с ней, и в этой грусти было какое-то странное, тёмное утешение — будто сама природа подставляет ей плечо. Ливень забивал все звуки, оставляя её наедине с собственными мыслями, и, как старый друг, не задавал вопросов.

Минуты текли, и она уже не чувствовала холода — только тяжесть мокрой одежды и вязкую усталость в груди. Она простояла так ещё полчаса, может, час — пока внутри что-то не стало понемногу стихать, как стихал и дождь. Громкие капли превращались в мягкий, едва слышный шелест, а вместе с ними и её дыхание становилось ровнее. Лэйн медленно повернулась и ушла, оставляя позади кладбищенскую тишину и мокрый камень, на котором уже не было видно, где дождевая вода, а где её собственные слёзы.

Дождь почти иссяк, остались лишь редкие капли, лениво скатывающиеся по крышам и стёклам витрин, будто не спешили покидать город. Лэйн шла по мокрой дорожке, чувствуя, как асфальт отливает блеклым серебром в свете редких фонарей. Воздух был свежий, но тяжёлый, с запахом мокрой земли и холодного камня кладбищенской ограды, который всё ещё держался в памяти.

Она достала из кармана пачку сигарет. Пальцы чуть дрожали — не от холода, а скорее от какой-то странной усталости, в которой смешалось всё: мысли, воспоминания, и ощущение, что день будто вытянул из неё силы. Вытащив одну, она зажала её в зубах. Подпалить оказалось непросто — зажигалка то тухла, то срывалась с пальцев. Мелкий дождик ещё сыпался сверху, мешая пламени. Лэйн прикрыла огонёк ладонью, и, наконец, кончик сигареты затлел, окрасившись тёплым оранжевым светом. Первая затяжка будто обожгла лёгкие, но вместе с дымом внутрь пришла странная тишина.

Улицы были пустыми. Настолько, что шаги Лэйн отдавались глухо и одиноко, а звуки капель казались громче, чем обычно. Ни машин, ни голосов, ни даже далёкого лая — город будто вымер. И эта пустота была одновременно неприятной и... успокаивающей. В такие моменты можно было позволить себе не думать о том, что ждёт завтра, не улыбаться, не подбирать слова.

Лэйн шла без спешки, глядя, как тонкие струйки дождевой воды бегут по тротуару. В голове не было чётких планов — просто хотелось немного пройтись, дать мыслям рассеяться, как дым в воздухе. Она свернула на знакомую улицу, и вскоре впереди показалась вывеска «Пентагона» — тот самый клуб, где она проводила свои ночи за стойкой, среди смеха, музыки и вечной возни пьяных клиентов.

Остановившись напротив, она некоторое время просто смотрела на здание. Свет внутри пробивался сквозь затемнённые окна, доносился приглушённый гул музыки. Сегодня туда явно стекалась та самая жизнь, которая не торопилась показываться на улице. Но Лэйн не хотелось заходить. Не хотелось снова надевать на себя привычную роль — с улыбкой, с остроумными репликами, с готовностью выслушать и обслужить.

Она сделала ещё одну затяжку, позволила дыму раствориться в ночном воздухе и развернулась в другую сторону. Сегодня — не её вечер.