бей, если любишь [Нам Гю/ОЖП] заморожен

Яркий белый свет заполняет всё пространство. Он не как лампа и не как солнце — он живой, дышащий, бескрайний. В нём нет теней, нет времени. Только мягкое, ровное сияние, обволакивающее всё вокруг. Оно не ослепляет, но будто проникает в самую кожу, в кости, в сердце — и там становится спокойнее. Без мыслей. Без боли. Без вопросов. 

Издалека появляются силуэты — сначала туманные, почти призрачные. Но с каждым шагом они становятся яснее. Мужчина и женщина идут вперёд, рука в руке. Мама и папа. Взрослые, но не уставшие. Улыбка на лице матери мягкая и настоящая, от неё пахнет ванилью и детским шампунем. Отца окружает привычный запах табака и утреннего кофе — словно память, сохранившаяся где-то на уровне запаха, а не образа.

Между ними — две девочки. Похожие как отражения. Обе — лет восьми, босые, в лёгких платьях, волосы сбились в спутанные волны. Они смеются, держа родителей за руки, и переглядываются с заговорщическим весельем. В их глазах свет отражается, как в воде. Улыбки беззубые, искренние, счастливые. Как у тех, кто ещё не знает, что такое потеря. 

Рядом идёт мальчик, постарше. Лет тринадцать, может, чуть больше. Он идёт чуть впереди, изредка оглядывается через плечо. В его движениях спокойствие, будто он уже был здесь раньше. Его взгляд — внимательный, оберегающий, как у старшего брата, как у друга. В руках он сжимает что-то маленькое — то ли медальон, то ли ключ, но никто не спрашивает, что это. 

Они идут по ровной, светлой поверхности. Здесь нет земли, но нет и пустоты. Всё кажется лёгким, почти невесомым. Они не знают, куда идут — но и не сомневаются, что нужно идти. Там, впереди, может быть что угодно — сад, поле, река, дом — но главное, что они идут вместе. Здесь нет одиночества. Никто не один. 

Голоса звучат приглушённо, будто сквозь вату. Они говорят друг с другом — нежно, тихо, ни о чём. То, что нельзя вспомнить позже. Смеются. Иногда останавливаются, чтобы подождать, держась за руки. 

Но потом, среди этого безмятежного покоя, раздаётся первое слово. Оно будто царапает свет: 

— Забыла... 

Тон мягкий, женский, детский. Словно с удивлением. Потом вторит другой: 

— Забыла... 

И третий, чуть хрипловатый, мужской: 

— Забыла... 

Они не смотрят друг на друга. Просто продолжают идти. Но эти слова начинают повторяться всё чаще, словно заевшая пластинка: 

— Забыла.
— Забыла.
— Забыла... 

Свет дрожит. Пульсирует. В груди что-то сжимается. Как будто то, что было тёплым и вечным, вдруг становится зыбким. Как будто оно может исчезнуть. Сначала чуть тускнеют края платьев, потом — лица, как будто на них наложили туман. Глаза больше не видны. Их смех затихает. 

И тогда, в последний раз, всё звучит в унисон: 

— Забы-ы-ыла... 

Белый свет вздрагивает — и исчезает. Без предупреждения. Мгновенно. Как будто кто-то резко дёрнул штору. И остаётся только резкая, давящая темнота. Без формы, без звука. 

Ни тепла. Ни запахов. Ни шагов. Только пустота.

***

Лэйн вскочила с кровати так резко, будто кто-то схватил её за горло и выдернул из сна. Сердце колотилось в груди глухо, как кулак по железной двери. Всё тело было влажным, простыня прилипла к спине, волосы спутались и липли к вискам. Она не сразу поняла, где находится. Глаза метались по тёмной комнате, будто искали спасение в тенях.

Она тяжело дышала — как после бега, с надорванными лёгкими. Встала, пошатываясь, провела рукой по лицу. Пальцы были мокрыми от пота. В горле пересохло.

На ощупь нашла дорогу до кухни, налила воды. Стакан дрожал в руках. Первый глоток — как ожог. Второй — чуть легче. Только на третьем дыхание стало ровнее. Она сделала паузу, опёрлась о столешницу и закрыла глаза. Холод стекла у губ, слабый сквозняк, чужая тишина. Бессонная, плотная, как смола.

Но возвращаться в кровать не хотелось. Она чувствовала, как по внутренностям всё ещё ползёт остаточное эхо сна — и если ляжет, оно вернётся.

Лэйн медленно открыла балконную дверь. Холодный воздух врезался в лицо. Было темно, но не мёртво. Город жил — где-то гудели машины, вдалеке лаяла собака, ближе кто-то хлопнул дверью. Всё это казалось приглушённым, будто раздавалось из подводной глубины.

Она достала сигарету, зажгла её на автомате, даже не думая. Огонёк на секунду осветил её лицо — уставшее, бледное, с чуть распухшими глазами. Она затянулась глубоко, как будто хотела вдохнуть всё небо. Дым вышел вместе с дрожащим выдохом. Вторая затяжка — медленнее. Спокойнее.

Она оперлась локтями о перила и посмотрела вверх. Небо было звёздным, почти прозрачным. Как лист бумаги с пятнами света. В груди всё ещё гудело — не страх, но нечто похожее. Слишком личное, чтобы называть словами. Слишком старое, чтобы отпустить.

Лэйн докурила почти до фильтра, когда впервые за эту ночь что-то сказала. Тихо, с едва слышной иронией в голосе:

— Хорошо, что не уснула. А то вдруг было бы хуже.

Она бросила окурок вниз, наблюдая, как он чертит дугу в воздухе и исчезает. Потом вернулась в комнату. Лёгкий скрип балконной двери, тишина спальни. Простынь всё ещё тёплая, влажная. Она села на край кровати, обхватила колени руками.

Спать не хотелось. Сны пока не звали.

                                             ***

Утро выдалось серым — не из-за погоды, а просто внутри было именно так. Лэйн шаркала по квартире в старых носках, как будто вес её тела сегодня удвоился. Она молча открыла холодильник, долго на что-то смотрела, потом просто достала два яйца и поставила сковороду на плиту. Пока те потрескивали в жире, она заварила себе кофе — горький, как ночь до этого, без сахара, как обычно. 

Села за стол, разглядывая потолок. Потом — телефон. Листала ленту вяло, будто по привычке: друзья детства, с которыми давно не общается, бывшие, которые выглядят слишком счастливо, малознакомые люди с пустыми подписями вроде «новый день — новые возможности». Она зависла на профиле девушки, которую когда-то называла подругой. Та только что выложила фото с каким-то парнем в баре. Улыбается. Подпись: "такие как он не отпускают." Лэйн хмыкнула, не улыбнувшись. — Больше бы отпускали, — пробормотала она и допила глоток кофе. 

В этот момент раздался звонок в дверь. Резкий. Одинарный. Без повторов. 

Она вздрогнула — звук в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Лэйн быстро встала, машинально взглянула на вход.
— Кто там? — спросила она громко, подходя ближе. 

Никакого ответа. 

Она замирает. Взгляд скользит по щели под дверью. Тишина. Даже шагов не слышно за пределами квартиры — будто кто-то растворился в воздухе. Лэйн нахмурилась, затем отступила на шаг назад и подошла к шкафу. Вытянула из-за него биту — тяжёлую, деревянную, тёплую от тепла квартиры. Была ли она когда-то спортивной вещью или сразу стала оружием — уже и не вспомнить. 

Она убрала цепочку, проверила замок и медленно открыла дверь — сначала чуть-чуть, потом шире, настороженно выглядывая наружу. 

Пусто. Коридор — безлюдный. Стены облуплены, лампа в конце мигает. Только ветер, тёплый, затхлый, пронёсся по лестничной клетке, донеся слабый запах курева и пыли. 

Но у порога — кое-что было. Белый конверт, без адреса, без имени, аккуратно положен на её коврик. Как чужой след в собственной жизни. 

Лэйн посмотрела по сторонам, шагнула за пределы квартиры, заглянула вниз с лестницы — никого. Только гул соседского телевизора этажом ниже. Она присела, подняла письмо, поднесла ближе к глазам. Оно было тонким, будто внутри один лист, но ощутимо весомым — не из-за бумаги, а по ощущениям. 

Бросив короткий взгляд в пустой коридор, она вернулась в квартиру и закрыла дверь на два замка, после чего, не отпуская биту, медленно направилась вглубь квартиры. 

Что бы это ни было — просто так письма ей не оставляли.

Лэйн сидела на диване в своей просторной, но странно тихой квартире. В комнате висел утренний полумрак — солнце пробивалось сквозь шторы, не решаясь окончательно разбудить город. В руках у неё был тонкий, мятый конверт — белый, без марки и адреса, будто подброшенный кем-то лично. Он казался безобидным, но пальцы её всё равно дрожали, пока она вскрывала его ногтем.

Лист внутри был сложен пополам. Обычная бумага. Без логотипов, без лишних деталей. Но стоило развернуть, как в груди неприятно кольнуло.

«Слышал, ты теперь работаешь в "Пентагоне". Скоро увидимся.» 

Чернила немного потекли в одном месте, будто письмо писали в спешке или с трясущейся рукой. Почерк — прямой, резкий, словно царапины на стекле. Он не показался ей знакомым. Но что-то в нём всё равно было... тревожно-знакомым. Слишком уверенное. Слишком близкое. 

Сердце застучало быстрее. Не от страха, нет — это было похоже на то, как организм вспоминает, что значит быть в опасности. Всякая напряжённая часть её — плечи, шея, челюсть — словно узнала этот тон и напряглась в ответ. Она перечитала слова снова. Затем снова. «Скоро увидимся».
Кто? Когда? Откуда он знает? 

Лэйн машинально скомкала бумагу, но тут же разжала пальцы. Разгладила. Её взгляд был пустым, как у человека, которого только что позвали по имени в толпе, но он не обернулся. 

Она откинулась назад и долго смотрела в потолок, пытаясь расслышать хоть какую-то мысль в собственных мыслях. Письмо лежало на коленях, будто напоминание: это не шутка. это начало. 

Секунды, может, минуты спустя, Лэйн резко наклонилась вперёд, схватила телефон со столика и нашла в списке Чжун Хи. Не написала — позвонила. Когда подруги взяла трубку, её голос прозвучал сонно. 

— Это я. Привет... — голос Лэйн дрогнул, она прокашлялась. — Слушай, можешь приехать ко мне? Сейчас. Просто так, без причин. Поболтаем. Ну, или... посидим в тишине. 

Она попыталась говорить спокойно, но в последней фразе прозвучало что-то, что нельзя было не услышать: напряжение. Ощущение, будто что-то треснуло внутри и она отчаянно пыталась заклеить это обычными словами. 

Повесив трубку, Лэйн снова посмотрела на письмо. Оно уже не казалось таким безобидным. Она больше не чувствовала себя в безопасности в собственной квартире. 

Прошло почти два часа. Лэйн за это время успела сделать себе ещё одну чашку кофе, но так и не допила её — он остыл, оставшись сиротливо на столике. Письмо теперь лежало под свечкой, будто бумажка способна взлететь и убежать, если её не придавить чем-то тяжёлым. Квартира наполнялась напряжённой тишиной — не комфортной, не уютной, а такой, от которой зудит в затылке. 

И вот раздался звонок в дверь. 

Лэйн встала, не торопясь. Открыла. На пороге стояла Чжун Хи — в чёрной кофте, джинсах, с растрёпанными волосами и термосом в руке. 

— Я принесла чай. Мятный. — Она сказала это тихо, почти безэмоционально, но её взгляд быстро скользнул по лицу Лэйн, будто она искала подтверждение своим мыслям: что-то случилось. 

— Заходи, — Лэйн отступила в сторону. 

Они устроились в гостиной — кто-то бы сказал, уютно, но не в этот раз. Лэйн села в угол дивана, обняв колени, Чжун Хи — рядом, поджав ногу, поставив термос на стол. 

Сначала они просто сидели. Ни одна из них не нарушала молчание. Лэйн смотрела в пол, будто ждала, что кто-то другой скажет за неё. Чжун Хи не торопила. Они уже были на той стадии близости, когда тишина — не враг. 

Минут через пять Лэйн сказала глухо: 

— Кто-то подбросил мне письмо. 

Чжун Хи чуть повернула голову. 

— Какое? 

— Без имени. Просто... «Слышал, ты теперь в "Пентагоне". Скоро увидимся». 

Чжун Хи нахмурилась. 

— Ты думаешь, это кто-то из прошлого? 
— А кто ещё?.. — Лэйн натянуто усмехнулась. — Я же только в "Пентагон" пришла. Никому ничего не говорила. Только ты, Дэ Хо и... — она осеклась. — Ну, ещё кое-кто. Но они бы так не стали.

Чжун Хи молча потянулась к термосу, налив себе чаю. Сделала глоток. Потом посмотрела на Лэйн.

— Ты боишься?

— Не знаю. Нет. — Она откинулась на спинку дивана. — Но мне не нравится, что кто-то вообще знает, где я и чем занимаюсь. Не нравится, что я открыла дверь — а там никого. Просто письмо на полу. Как в фильмах. Только без титров.

Чжун Хи выдохнула:

— Может, это просто дешёвый трюк. Кто-то хочет напугать. Или привлекает внимание.

— А если нет?

Они снова замолчали. Лэйн потянулась за сигаретой, но не зажгла её — просто вертела в пальцах.

— Я позвала тебя не потому что боюсь. Просто... мне хотелось, чтобы здесь кто-то был. Чтобы я не сидела одна, пялясь в эту херню, — она кивнула в сторону письма.

— Я поняла, — спокойно ответила Чжун Хи и слабо улыбнулась. — И это нормально.

Снаружи начинал накрапывать дождь. Комната всё ещё была полутёмной, но в ней теперь было что-то тёплое. Даже если все идет ко дну.

Они сидели на полу у дивана, босыми ногами на прохладном паркете. Свет в квартире был приглушённым, только от кухни пробивался мягкий тёплый отблеск. На низком журнальном столике стояла открытая бутылка красного — недорогого, но терпкого. Две разные бокалы: один с трещинкой у основания, другой — почти новый. Лэйн наполнила оба.

— Просто... посидим? — спросила она тихо, без обычной иронии.
— Конечно, — кивнула Чжун Хи. — Мне и не надо больше.

Лэйн вздохнула, подогнула ноги под себя и прислонилась к стене. Сделала первый глоток, и словно что-то внутри отпустило. Не исчезло, нет — просто затаилось, сжалось и стало меньше.

Они не говорили какое-то время. Просто пили. Просто дышали в одном ритме. Где-то за окном шумел ночной город, но он не лез в их тишину. Чжун Хи слегка касалась плечом Лэйн — почти незаметно, как будто просто подсказывала: я здесь.

— Иногда, — Лэйн тихо крутила бокал в пальцах, глядя сквозь вино, — мне кажется, будто всё это не совсем моя жизнь. Как будто кто-то меня подменил, пока я спала. И вот — я в баре, я получаю странные письма, я просыпаюсь ночью и курю на балконе, а никто не спрашивает, нормально ли мне.

— Я спрашиваю, — мягко сказала Чжун Хи.
— Ну да. Ты.

Они снова замолчали. И в этой паузе не было напряжения — только какая-то странная, уютная грусть, вино, и лёгкое ощущение, что даже если всё летит к чёрту — на этот вечер они укрыты. Вместе.

                                             ***

— ...а потом, прикинь, он приносит мне этот кулон. Нацеплен на чёрную ленту, такой весь из себя винтажный, будто в «Сумерках» у кого-то вырвал, — Чжун Хи усмехнулась и сделала глоток. — Стоит посреди подъезда, мёрзнет, держит в руке коробочку. Говорит: «Прости, я был мудаком». Всё как в дешёвом клипе. 

— Был? — Лэйн изогнула бровь и лениво облокотилась на спинку дивана, поднося бокал ко рту. — Вот что они не понимают: если ты был мудаком, значит, ты всё ещё им и остаёшься. Только теперь ты мудак с подвеской. 

Чжун Хи фыркнула и откинулась назад, прижимая бокал к щеке. 

— Ну ты и злая.
— Я не злая. Я... логичная.
— Логичная, ага. С холодным сердцем и чёрным кофе вместо крови. 

Лэйн усмехнулась, вытянула ноги вперёд и посмотрела на свои носки — один с дыркой на мизинце. Её взгляд скользнул к бутылке. 

— Подарки как извинения — это собачий бред. Пусть лучше что-то меняют. Пусть слушают, перестают делать херню. А не вот это: «Я был не прав, но вот тебе штука блестящая, отвлекись». 

— Он просто... не умеет по-другому, — вздохнула Чжун Хи. — Мён Ги не самый чувствительный парень. Он вроде хочет быть лучше, но делает это так неловко, что мне смешно и грустно одновременно.

— Сложно быть взрослым, да? — Лэйн посмотрела в потолок, покачивая бокал. — Все такие поломанные, все что-то играют, строят из себя. А потом приходят с подвесками. Или исчезают, потому что не знают, как остаться.

Чжун Хи на секунду задумалась, потом вяло пожала плечами:

— Ну, по крайней мере, он не пишет угрожающие письма.
— Не начинай, — устало протянула Лэйн. — Мне одной хватило сегодняшнего квеста. «Скоро увидимся». Вот уж спасибо. Аж спать захотелось навсегда.

Обе рассмеялись, и на какое-то мгновение напряжение, повисшее с утра, растаяло в вине и тихом уюте чужой компании.

— Ладно, — сказала Чжун Хи, отставляя бокал. — А если завтра он припрётся с кольцом?
— Тогда я надену перчатки и выкину его в окно. — Романтика умерла в этой комнате.

— Она даже не заходила, — спокойно ответила Лэйн, и обе снова рассмеялись.

Была ночь, не такая уже тревожная. Была бутылка вина, крошки на столе, и два голоса, живые, уставшие, и такие человеческие. Иногда этого вполне достаточно, чтобы не свихнуться.