Хрупкое молчание.
Минхо проснулся от ощущения сухости во рту и лёгкого гудения в голове. Он приподнялся на локтях, моргнул, огляделся… Хижина. Всё ещё лес. Его куртка, сваленная в кучу. Диван.
И воспоминания начали медленно возвращаться, как рваные кадры из сна:
…Каэлин на пороге.
…её смущённый взгляд.
…его голос — «Мне кажется, ты мне нравишься».
…шаги, шаги ближе.
…и потом падение на пол.
Он закашлялся от неловкости, сев на краешек дивана и провёл рукой по лицу.
— Блестяще, Минхо. Просто гениально, — проворчал он сам себе, глядя в пол. — Кто тебя вообще тянул за язык?
Он действительно не был пьян до беспамятства — скорее, просто «подогрет», чуть раскрепощён… но всё помнил.
И от этого ему становилось вдвойне хуже.
— Ты ей сказал, что она тебе нравится.
Он встал и начал расхаживать по хижине.
— А она тебе даже в глаза не смотрит последние дни, — тихо продолжал он, будто споря сам с собой. — Она тебя избегает, Минхо.
Остановился. Выдохнул.
— Но чёрт побери, я не врал.
Он замолчал.
А потом вдруг тихо рассмеялся, вспоминая, как Каэлин аккуратно дотащила его до дивана, накрыла курткой…
— Она не убежала.
Он провёл рукой по шее, улыбаясь.
— Значит, не всё так плохо…
Тем временем Каэлин сидела у себя в хижине.
Она тоже вспоминала всё до мелочей:
То, как он приближался.
Как сердце билось.
Как он сказал эти слова — и рухнул, почти символично.
А она стояла, как дура, не зная, куда девать глаза… и чувства.
— Он был не в себе, — тихо пробормотала она.
Пауза.
— Но это не значит, что я ничего не почувствовала.
И это пугало её сильнее всего.
Солнце уже стояло высоко, лениво растекаясь по крышам построек. Глейд жил своей привычной жизнью — кто-то работал в садах, кто-то на кухне, кто-то тащил ящики со снаряжением к стенам. Всё казалось обычным. Спокойным.
Кроме одного.
Каэлин не появлялась там, где можно было случайно столкнуться с Минхо.
Она встала рано, но к завтраку не пошла. Ела в одиночестве, сидя на заднем крыльце кухни, стараясь не попадаться никому на глаза. На тренировку тоже не вышла. Вместо этого бродила вдоль стены, делая вид, будто внимательно осматривает глиняные зазоры между камнями. Лишь бы не пересечься с ним.
Минхо заметил это почти сразу.
Он мельком видел, как она свернула в другую сторону, завидев его с Чаком. Как её шаг ускорился, когда он случайно вышел из медхижины в тот момент, когда она проходила мимо. И как она с каменным лицом отвернулась, когда он позвал её по имени.
Он не злился.
Но внутри будто скручивалось что-то — глупая, уязвимая надежда, что она не оттолкнёт его так быстро. Что её дыхание в том узком проходе, дрожь её руки, смущённый взгляд… что всё это — не обман.
Он просто наблюдал. Издалека.
Он хотел подойти, но не делал этого. Потому что видел в её взгляде холод. Видел, как она надевает свою броню — из равнодушия, из молчания, из упрямства.
Каэлин тем временем заперлась внутри. Не хижины — себя. Пугало даже не то, что он сказал. А то, что она это почувствовала тоже. Но позволить себе это? Нет. Она слишком хорошо знала, что бывает, когда подпускаешь кого-то близко.
К вечеру она всё ещё не проронила с ним ни слова. Даже не взглянула в его сторону.
Минхо сидел у костра, размешивая ложкой холодную еду. Ньют подошёл, хлопнул его по плечу:
— Ты как?
Минхо не ответил сразу. Только выдохнул, коротко, горько.
— Всё норм. Просто… думаю.
— Про Каэлин? — тихо спросил Ньют, прищурившись.
Минхо кивнул. Едва заметно.
— Ага. Она весь день делает вид, что меня нет.
— Ну… — Ньют замялся, — с ней не всё просто. Но она не из тех, кто избегает без причины.
— Знаю, — пробормотал Минхо, бросая взгляд в сторону её хижины. — Именно это и бесит.
Картохранилище было погружено в полумрак. Запах сухой земли, ящиков, старых мешков — всё это смешивалось с ощущением одиночества, которое Минхо сам же и выбрал. Он сидел на том же старом диване, где вчера… всё произошло. Где она стояла перед ним, растерянная, смущённая, упрямая. Где он сказал слишком много. И теперь — вот он, один.
Он откинул голову на спинку, глаза прикрылись. Может, он и правда всё испортил?
Скрипнула дверь.
— Минхо? — голос Ньюта, как всегда спокойный, но с оттенком тревоги.
Минхо не сразу отреагировал.
— Тут, — выдохнул он.
Ньют вошёл, взглянул на друга, быстро оценил состояние. Минхо был не в порядке, и дело было явно не в недосыпе или усталости после Лабиринта.
— Ты выглядишь как гнилой помидор, — произнёс Ньют, присев на край ящика. — Может, перестанешь страдать в одиночку?
— Всё норм, — глухо отозвался Минхо.
— Конечно, — усмехнулся Ньют. — Только Каэлин тебя весь день избегает, а ты сидишь тут с видом предсмертного философа. Просто норм, ага.
Минхо ничего не ответил.
Ньют встал. Подошёл к двери… и вдруг что-то в нём щёлкнуло. Он выдохнул, будто принимая странное, но окончательное решение.
— Погоди тут.
— Что?
— Я сейчас вернусь.
Минхо даже не повернул головы. Он был уверен, что Ньют просто уйдёт. Ошибся.
Каэлин стояла у одного из бревен, закинув голову к небу, будто ища ответы. Она тоже не спала полночи. И не улыбалась весь день. И чувствовала на себе взгляды, которых боялась.
— Эй, — позвал её Ньют.
— Что? — сухо.
— Ты мне нужна. Минут на пять.
— Если ты снова хочешь, чтобы я пошла на кухню…
— Нет. Пойдём со мной. Сейчас.
Она нахмурилась, но пошла. Просто чтобы отвязался.
Они подошли к картохранилищу. Ньют распахнул дверь, пропуская её внутрь.
— Что…
Но она не успела договорить — как только зашла, дверь резко захлопнулась. Щелчок. Потом — глухой звук чего-то тяжёлого, поставленного снаружи.
— Ньют?! — Каэлин резко обернулась, дёргая ручку. Она двигалась, но не открывалась — снаружи её заблокировали доской или мешками.
— Всё под контролем, — донеслось. — Вы оба мне надоели! Сидите и говорите. Или молчите. Но пока не начнёте себя вести нормально — не выйдете.
— ОТКРОЙ! — взвизгнула Каэлин, злясь и пугаясь одновременно.
— Нет, — спокойно, почти весело сказал Ньют. — Минхо, ты не против посидеть с ней взаперти? Договоритесь уже.
Тишина.
Потом его шаги затихли.
Каэлин тихо подошла к двери, дёрнула за ручку — та не поддалась. Она нахмурилась, потянула сильнее. Результат тот же.
— Он… нас закрыл, — пробормотала она себе под нос, выдохнув сквозь зубы.
Минхо молчал. Он сидел на старом ящике в дальнем углу, подперев подбородок рукой. Смотрел на неё, но ничего не говорил.
Каэлин повернулась, бросив короткий взгляд — и тут же отвернулась, делая вид, что занята осмотром полок.
— Прекрасно, — пробормотала она раздражённо. — Просто великолепно.
Тишина.
— Видимо, он считает, что если запереть нас в одной комнате, то всё как-то… волшебным образом решится, — сказала она уже громче, но больше себе, чем ему.
Минхо чуть усмехнулся. Тихо. Почти невесомо. Но Каэлин всё равно услышала.
— Чего ты улыбаешься? — резко спросила она, не поворачиваясь.
— Просто… — Минхо пожал плечами, устало, не глядя прямо на неё. — Он же нас знает. Как никто. Наверное, решил, что кто-то должен нас встряхнуть.
— Нас не надо встряхивать, — парировала Каэлин, — нас надо оставить в покое.
— Ты меня уже весь день в покое оставляешь, — бросил он, немного тише, но с оттенком горечи.
Она обернулась. Их взгляды встретились — коротко, на секунду. Потом Каэлин вновь отвернулась, будто это прикосновение взгляда обожгло.
Она прошлась по помещению, будто просто прогуливаясь, на самом деле — чтобы не сидеть рядом. Руки держала за спиной, взгляд — в пол.
— Минхо, — начала она, почти шепотом, — я не хочу ссориться. Просто… мне нужно время.
— На что? — Его голос прозвучал слишком быстро, почти срываясь. — На то, чтобы забыть? Или чтобы всё делать вид, будто ничего не было?
Каэлин резко повернулась к нему:
— Я ничего не притворяюсь.
— Правда? — Он встал. Не приближался, просто стоял, опершись на ящик. — Потому что вчера, в лабиринте, когда ты вздрогнула от боли — я это видел. Когда я держал тебя... когда ты смотрела, как мимо нас проходит Гривер — это был не просто страх. Ты мне доверяла. Хоть немного. А теперь снова стена.
— А может, так безопаснее, — вырвалось у неё. — И для меня. И для тебя.
Повисла тишина. Застывшая, плотная. Только лёгкий шум снаружи напоминал, что мир не остановился.
Минхо вздохнул, провёл рукой по лицу и опустился обратно на ящик. Он выглядел уставшим.
Каэлин стояла, не зная, что делать с руками, с дыханием, с сердцем, которое колотилось, словно Гривер вот-вот выскочит из-под пола.
Прошло несколько минут. Никто не произнёс ни слова. Только взгляд — украдкой, короткий. Она бросала его на него. Он — на неё. Но ни один не приближался.
И всё же…
Тепло этого молчания было странно спокойным. Ужасно напряжённым. Но живым.
Их снова тянуло друг к другу.
И каждый из них знал: следующая ошибка может быть началом чего-то настоящего.
Солнце давно скрылось за стенами лагеря. Внутри картохранилища становилось прохладнее. Воздух был спертым, но не до удушья — скорее до раздражения. Минхо всё ещё сидел у стены, теперь уже с локтями на коленях, подбородком на сложенных пальцах. Каэлин — ближе к двери, время от времени посматривая на неё, как будто взглядом могла заставить ту распахнуться.
Скрип.
Дверь снаружи снова зашевелилась. Шаги. Голос.
— Ну, что? Помирились? — раздалось весело, почти по-дружески. Это был Ньют.
Каэлин вскочила с места почти моментально:
— Да! Да-да, всё отлично! Открывай.
За дверью повисла тишина. Затем — голос Минхо, спокойный, как лёд:
— Нет. Не помирились.
Каэлин обернулась к нему так резко, что можно было подумать, она сейчас врежет ему мешком с картошкой.
— Что?!
— Мы не помирились, — повторил он, не глядя на неё, но явно зная, что делает.
— Минхо, какого... — прошипела она, — я сказала да! Зачем ты…
— Потому что ты врёшь. Мы не говорили. Мы всё так же молчим. Это не мир.
Снаружи послышался сдержанный смешок Ньюта:
— Ну, тогда не открою.
Пока не поговорите — сидите дальше.
— Я проголодалась! — выкрикнула Каэлин в дверь, в надежде на жалость.
— Там слева, под брезентом, фрукты и вода. Я подложил заранее, зная, какие вы оба упёртые, — лениво ответил Ньют. — Не благодарите. Вернусь утром.
— Ньют!! — Но ответа уже не было. Шаги удалились. И снова — гробовая тишина.
Каэлин медленно обернулась. Минхо уже смотрел на неё, чуть приподняв одну бровь.
— Ты… — начала она, но потом просто выдохнула. — Ты издеваешься?
— Нет. Просто… не хочу снова делать вид. Если выйдем сейчас — всё останется как есть. А я так больше не могу.
— Ты бы хоть предупредил, что начнёшь драматизировать! — зло прошептала она и села обратно на ящик, но уже ближе к нему, неосознанно.
— Я не драматизирую, — устало сказал он. — Просто... мне больно от того, что ты сбегаешь. Я не прошу признаний, не требую решений. Только честность.
Каэлин посмотрела на него — глаза потемнели, но не от злости. От чего-то другого. Что она прятала.
— Честно? — прошептала она. — Я боюсь. Тебя, себя… того, что чувствую, и что это вообще значит. Боюсь, что если позволю себе хоть что-то — всё рухнет. Или я.
Минхо на секунду прикрыл глаза. Впервые за весь день его дыхание дрогнуло.
— Я тоже боюсь, — сказал он негромко. — Но, чёрт возьми, Каэлин… я всё равно здесь.
Молчание. Но уже не глухое. Оно стучало где-то в груди — громче, чем шаги, громче, чем пульс.
Она закрыла глаза, будто на мгновение хотела исчезнуть…
Но потом — опустилась рядом. Совсем рядом. Между ними осталась лишь доля пространства — не враждебного. Не испуганного. Просто... осторожного.
— И что теперь? — прошептала она, не поднимая взгляда.
— Теперь мы сидим. Вместе. И не убегаем. Хоть на этот вечер.
И они сидели. Бок о бок. Не прикасаясь. Не говоря. Но в этой тишине было больше слов, чем во всём дне.
Каэлин ничего больше не сказала. Ни оправданий, ни откровений. Минхо тоже молчал — не потому что не хотел говорить, а потому что понимал: любые слова сейчас могут разрушить этот хрупкий, почти мирный момент.
Прошло не меньше получаса. За дверью было тихо. Где-то вдалеке кричала птица, хрустнула ветка. Потом снова — тишина.
Каэлин слегка поёжилась. Картохранилище быстро остывало по вечерам, и её тонкая рубашка не спасала от прохлады. Она подтянула колени к груди, обняв их, и уронила голову на согнутую руку. Дыхание стало ровнее, глубже.
Минхо тихо взглянул на неё.
Она спала.
Сначала он не поверил — подумал, что просто отвернулась. Но потом заметил, как дёрнулся край её ресниц, как губы разомкнулись в почти беззвучном выдохе. Она действительно заснула, прямо на этом деревянном ящике, среди мешков с картошкой и грубых стен, среди обид, страхов и недосказанности.
Минхо медленно встал, стараясь не шуметь. Пару секунд смотрел на неё — такой беззащитной он её ещё не видел. Он потянулся к своей куртке, висевшей на ржавом гвозде, и осторожно укрыл ею Каэлин. Она чуть шевельнулась, но не проснулась.
Ящик выглядел неудобно. Минхо вздохнул, подошёл и аккуратно — как только мог — поднял её на руки. Она была легче, чем казалась. Перенёс к дивану, положил её на грубую, но мягкую обивку. Она только тише вздохнула, не просыпаясь, натянула куртку ближе к себе.
Минхо опустился рядом. Сел сначала на пол у дивана, облокотившись спиной на его край. Потом, после долгого раздумья, всё-таки улёгся — не рядом с ней, а чуть поодаль, на старом покрывале, которое нашёл среди мешков.
Он не спал. Просто лежал и слушал её дыхание, ловил редкие движения, чувствовал странное, щемящее спокойствие.
Он не знал, что будет завтра. Но знал одно:
Сегодня — она осталась. Не убежала. Не отвернулась.
И этого было достаточно.
Ночь в картохранилище была тягучей и неуютной. Воздух — душный, тишина — слишком громкая. Минхо пытался заснуть на жёстком полу, но ничего не выходило: кости ныли, мысли крутятся.
Он приподнялся на локтях, взглянул на диван — Каэлин всё так же спала, свернувшись клубком под его курткой. Он не хотел её тревожить, но в горле пересохло.
Стараясь не шуметь, он встал и подошёл к ящику, где Ньют действительно оставил несколько фляг. Открыл одну, сделал пару глотков — в этот момент зашуршала ткань.
— Минхо?.. — еле слышно, сонно, с сиплым голосом раздалось с дивана.
Он обернулся. Каэлин не совсем проснулась — скорее, была где-то на грани сна и бодрствования, с приоткрытыми глазами, но затуманенным взглядом.
— Прости, разбудил?.. — так же тихо отозвался он.
— Почему не спишь?.. — Она говорила, не поднимаясь, щекой прижатой к подушке.
Минхо чуть усмехнулся:
— Пол твёрдый. И спина ноет.
Каэлин медленно, не до конца осознавая, повернулась на бок, отвернулась от него и пробормотала:
— Можешь лечь рядом… если хочешь…
И вновь затихла.
Минхо остался на месте. Сердце ёкнуло. Он смотрел на неё — долго. Словно боялся спугнуть этот неосознанный жест доверия.
Наконец, почти бесшумно подошёл и лёг на краешек дивана, стараясь не задеть её. Каэлин даже не шелохнулась — спала.