Жребий

Господи, какой же ужасный день! Во-первых, сегодня понедельник, во-вторых, друзья уехали на свои проклятые соревнование, а в-третьих, это, чёрт возьми, проходит в другом городе и означает, что они вернуться лишь завтра. Как же хорошо, что я не останусь одна и со мной будет Люк. В противном случае, я бы стала ещё более прозрачной личностью, хотя куда уже прозрачней?

– Прекрасная погода за окном, а мы проводим своё время, сидя за партой в кабинете биологии. Что может быть хуже? – говорит Люк, внимательно рассматривая ручку, словно это самая занимательная вещь. Сегодня мы сели вместе, пока ребят нет. Учитель рассказывает что-то о половом созревании, пока я рисую в тетради большое дерево.

– Каждый день слушать разные слухи и сплетни про себя, –отвечаю я, наклонив голову в бок, рассматривая новый рисунок.

– И какие они сегодня? – интересуется друг, наконец, отложив ручку, которой он раздражающе клацал пару минут назад, пока ему не сделали замечание.

– Хм, ты знал, что я переспала с Микаэлем, чтобы то фото не дошло до директора? – ухмыляюсь я.

– Чего? Серьёзно? – удивляется Люк и смеётся.

– Я вот тоже не знала, а оказывается это было. Наверное, у меня потеря памяти в определённых промежутках времени. И наш секс выпал как раз на момент этой самой амнезии. Забавно.

– Чёрт, это смешно слушать.

– Шутка забавная, ситуация страшная. Не понимаю, как остальные верят в эти тупые сплетни? – я вздыхаю и поворачиваю голову в бок, наткнувшись на двух девиц, рассматривающих меня. Они без стеснения обсуждают меня, даже когда я заметила их взгляды.

– Покажи им средний палец. Пусть идут на хрен, – произносит около моего уха Люк. Я усмехаюсь и смотрю на него, после чего снова оборачиваюсь к двум одноклассницам, последовав совету друга. Они тут же перестают хихикать и пару секунд глядят, пока я не убираю палец и не отворачиваюсь.

– Это было круто, – говорю я, улыбаясь.

– Остальные верят в сплетни, потому что они хотят в них верить. При осмыслении, полученной от кого-либо информации, у них есть выбор: верить или нет. И мозг выбирает лёгкий путь, заставляя нас верить во что-то абсурдное и ненастоящее. А потом уже действует эффект так называемого сарафанного радио. Ты просто не представляешь, сколько можно насчитать в этой цепи когнитивных искажений, которые действуют, как психологические уловки для всех.

Я расширяю глаза от его заумных фразочек, но решаю не просить пояснить всё подробнее. Вроде первую часть поняла, на этом достаточно.

– Ага, пожалуй, ты прав, – киваю я, сделав вид, что всё ясно.

– В общем, просто не парься. Этот круг будет бесконечным, так что лучше потратить свою энергию в другое русло. В рисование, например, – Люк указывает на тетрадь с нарисованным деревом.

– Да, мне вчера как раз звонил новый клиент и заказал портрет. Селеста вовремя зарегистрировала меня в Инстаграм, потому что так я смогу получать нужные фотографии.

– Ты до этого не была зарегистрирована? – Люк поднимает брови, удивляясь моему заявлению.

– Да, мне не интересно это. Хотя все современные подростки жить не могут без Твиттера, Фейсбука и Инстаграм. Глупая трата времени, но ради работы я пошла на такие жертвы и зарегистрировалась.

– Ого. Ещё остались такие же люди, которые думаю, как я, – гордо произносит Люк, смотря на меня.

– Ещё плюс к общим интересам, – я посылаю Люку улыбку и отвожу взгляд.

Вернувшись после школы домой, захожу в свою комнату, бросив рюкзак около стола. Мы с Люком договорились встретиться в восемь около школы. Поэтому в запасе у меня примерно три часа. Мама сидит на кухне, как всегда, в компании с бутылкой. Хорошо, что не просит сходить за ещё одной в магазин, так как скорее всего сама уже была там. Текила радостно приветствует меня, и я решаю её выгулять после чего продолжу рисовать портрет.

На улице уже наступают сумерки, но в переулках по-прежнему валяются на земле бомжи и те, кто под кайфом после очередной дозы. Ужасная картина, хотя я привыкла с детства над этим наблюдать. Позволь туристу сюда забрести, как он сразу поменяет восприятие Парижа в целом. Все так привыкли видеть красивые и знаменитые достопримечательности этого города, что не видят происходящего, как только ты свернёшь в какой-нибудь двор, а вот уже там можно встретить весь сброд, люмпенов, которые являются просто отбросами общества. Я не хочу как-то отговорить ехать в Париж, здесь без условно необходимо побывать хотя бы раз в жизни, просто не надо питать надежд о том, что столица Франции идеальна во всех смыслах. Во всём есть свои слабости.

Сев на лавочку, я отцепляю поводок от Тэки, давая ей свободу для прогулки, и достаю телефон. От скуки открываю Инстаграм и тут же в ленте вылезает опубликованная фотография Селесты. Листаю немного вниз, чтобы увидеть полностью. Она, Жозефин и Марсель сфотографировались на фоне пустого поля, на котором они, скорее всего, играли. Я улыбаюсь и ставлю лайк. Заблокировав телефон, поднимаю голову, осматривая двор, в который мы зашли. Текила радостно бегает по поляне, где, слава Богу, нет цветов, иначе они бы уже были подавлены энергичной чёрной собакой на колёсах.

Пока погода не настолько холодная, я наслаждаюсь последними моментами ношения толстовки и джинсового пиджака. Скоро зима, снег и холод. Если смотреть с окна на зимнюю улицу, то в принципе всё прекрасно и красиво, но не когда ты там идёшь и мёрзнешь. Ещё и Новый год недалеко. Наверное, как всегда покушаем и после боя курантов мы с мамой ляжем спать. У меня никогда не было чего-то особенного на Новый год, не считая детства, когда всё казалось волшебным. Мне нравился тот факт, что я могла ложиться позже двенадцати ночи и родители не ругались. Всё бы отдала, чтобы повторить прекрасные моменты.

– Текила, – зову я собаку, которая не сразу обращает на меня внимание, увлекшись найденной палкой. Я склоняюсь и хлопаю по своей ноге, глядя на неё. – Иди ко мне.

Тэки подходит, и я прицепляю к ней поводок. Встаю и направляюсь в сторону дома. По возращению, приступаю к работе, полностью погружаясь в неё. Как же я люблю рисовать. Это занятие всегда меня успокаивает. Я начала рисовать в раннем возрасте. Чем взрослее я становилась, тем понятнее было, что в моей жизни точно будет присутствовать это увлечение. Думаю, тяга к рисованию у меня от бабушки, которая, к сожалению, в возрасте пятидесяти лет по необъяснимым причинам повесилась. Мне до сих пор грустно вспоминать об этом, потому что чувство, что и суицидальные наклонности мне передались от неё. Ведь говорят, что это как психологическое заболевание, а оно может передаваться детям или внукам. Не знаю, может, я говорю бред, но мне верится в него.

Чёрт, моя кисть для рисования изрядно потрепалась за столько лет так называемой службы. Я помню, что в шкафу в гостиной лежит такая же, потому что, когда я покупала эту, уже испорченную, взяла про запас ещё, не прогадав.

На диване в гостиной сидит мама и смотрит какой-то фильм или сериал, потягивая вино из бокала. Прохожу к шкафу, где хранятся куча коробок. Я как назло не помню в какой из них находится кисть. Придётся всё смотреть. Вздохнув, достаю самую верхнюю и ставлю на пол, усаживаясь рядом. Здесь хранятся разные книжки по типу самоучителя. Можно искать дальше. Во второй коробке я нахожу разные фотоальбомы и кассеты с видео. Это интересно. Я открываю первый попавшийся альбом и попадаю на фотографии, где мне около шести лет. На одной из них родители стоят с двух сторон от меня, обнимая и улыбаясь. На душе становится тепло от воспоминаний. Достаю следующий альбом, и он оказывается свадебным. Здесь мои родители так молоды и счастливы. Кто же знал, что спустя четырнадцать лет брака они вот так разойдутся?

– Что ты делаешь? – спрашивает мама, довольно неожиданно появившись за моей спиной. Я быстро закрываю альбом и складываю в коробку.

– Кисточку ищу, – коротко отвечаю ей.

– В коробке с фотографиями и кассетами?

Я закатываю глаза, не отвечая ей и достаю другую коробку. А вот здесь как раз и есть кисточка для рисования. Отлично.

– Я сама уберу, – говорит мама, когда я встаю, чтобы поставить всё на место. Пожимаю плечами и молча ухожу. Главное, что я нашла кисть и могу продолжить своё дело.

Ближе к восьми я ужинаю и переодеваюсь в более тёплую для улицы одежду. Моя бабочка на запястье практически стёрлась. В какой-то степени она удерживает меня от порезов, но как долго это продлится, я не знаю. Мне кажется, что при любой сложной проблеме я сорвусь. Может, Люк мой удерживающий якорь? После разговоров с ним или, когда он рядом, я чувствую, что имею человека, который переживал то, что сейчас имею я. Селеста, Джозефин и Марсель безусловно мои близки друзья, но Люк... он отличается чем-то. У него другой взгляд на жизнь. Мне нравится это неординарность. Редко можно встретить таких людей, особенно в моём возрасте, когда всё опошляется и сгребается под одну гребёнку.

Как всегда, не предупредив маму, я попадаю на улицу через окно в своей комнате. Прихожу как раз ровно в восемь к школе также, как и Люк. Он обнимает меня, приветствуя таким способом.

– Предлагаю сходить на крышу, где есть диван, – говорю я, пока мы не начали идти.

– Хорошо, – соглашается он, и теперь мы шагаем в сторону нашего «убежища».

– Ты без скейта, – замечаю я, не увидев доску в руках друга.

– Да, я одолжил его знакомому на сегодня.

Мы доходим до дома довольно быстро и поднимаемся на лифте на последний этаж. Я не забыла ключ, чтобы открыть дверь на крышу. Он есть у каждого из нас. Осталось только сделать Люку.

– Появилась кое-какая информации по поводу моей настоящей матери, – делится новостями Люк, когда мы садимся на диван. Я достаю припрятанное вино и два пластиковых стаканчика.

– Это же отлично. Какая? – я сажусь рядом, а Люк открывает бутылку.

– Она работает в больнице медсестрой, где-то около центра.

– А как ты узнал?

– Папа, когда был пьяный, сказал, – Люк наливает в стаканчики вино и передаёт один мне.

–Спасибо. Так ты будешь искать?

– Конечно, но я не знаю, как смогу узнать её. Не буду же я делать ДНК тест на родство со всеми медсёстрами центральных больниц Парижа, – Люк усмехается и делает глоток, повернувшись назад, чтобы увидеть открывающийся вид.

– Ну, знаешь, говорят же бывает какое-то чувство в душе, когда встречаешь родного человека, особенно, кто вынашивал тебя и рожал. Что-то трепещет внутри, подсказывая, – я пожимаю плечами и тоже поворачиваюсь, смотря на «железного монстра» вдалеке, который покрыт яркими огнями.

– Хм, не верю в это. Мне нужны факты. Может, в отчаянный момент я поверю в это, но точно не сейчас, когда сижу здесь, рассуждая о том, кто мои биологические родители.

Теперь мы молчим. Я смотрю на тёмное небо. Сегодня оно не покрыто облаками, из-за чего можно смотреть на миллиард ярких звёзд. Теперь эти виды меня вдохновляют. Раньше, чтобы написать картину, я ходила к берегу Сены – она единственная, до этого момента, могла натолкнуть меня на творение. А оказывается любое место может вдохновить на создание. Самое интересное, что и настроение отражается на творчестве. Так картины могут нести грустный смысл, если ты испытываешь это чувство, или же радостный, когда яркая палитра цветов на холсте прямо готова вырваться в мир, чтобы разукрасить мрачность. Да даже влюблённость отражается, картины становятся романтизированными, полными любви и все в этом духе.

Люк выглядит так красиво. Он сочетается с этим видом. Я вижу сейчас его в профиль. Он действительно один из тех людей, кто красив внутри и снаружи. Аккуратный маленький нос, не слишком пухлые губы, чётко выраженный подбородок и, конечно же, красивые яркие карие глаза. А кепка уже как визитная карточка – без неё Люк никуда. Он может быть неплохим парнем, в любовном смысле. Мне кажется, в нём собраны все классные качества для серьёзных отношений. Чёрт, мне даже на секунду захотелось поцеловать его, но нет, это просто мимолётные эмоции, которые иногда могут появляться у всех.

– Ты веришь в любовь, Люк? – спрашиваю я, чуть прищурившись, и подпираю голову рукой, развернувшись лицом к нему.

– Знаешь с чем я сравниваю любовь, Анника?

– И с чем же?

– С падением со скейта. Помню, как первый раз стал на него и попытался проехать, но не удержал равновесие и упал на асфальт, расшибя до крови колени и ладони. Также и с любовью. Ты любишь, теряешь равновесие и расшибаешься о жестокую реальность.

– А у меня ассоциация со страданием и болью. Хотя может я и не любила, но была влюблена.

– Это ужасно, что у нас плохие мысли о любви, она ведь может быть прекрасной, но это случается так редко. Где сейчас встретить настоящую любовь, без корысти и искусственности? Сложно найти таких людей. Они либо ещё не дошли до любви, либо не имеют вообще никаких чувств, кроме эгоизма.

– Наверное, так и есть. Сложно найти любовь, которая будет с тобой до конца, – я осушаю стакан и ставлю его на стол. Дует ветер, из-за чего стаканчик падает, и мне приходится зафиксировать его так, чтобы он точно не упал.

– Если бы тебе дали книгу о твоей жизни, ты бы прочитала её до конца? – спрашивает Люк. Я люблю его интересные вопросы. Мы можем долго обсуждать их, представляя свои ответы.

– А вдруг я дойду до того момента, где я сейчас, и обнаружу, что осталось несколько страниц до конца?

– Значит не читала бы? – догадывается он, подняв брови.

– Думаю, да. Так неинтересно.

– Согласен, жизнь должна быть непредсказуемой, а когда ты всё знаешь, так скучно. Ты просто тратишь остаток жизни, избегая всего, что покалечит тебя.

Я улыбаюсь и киваю. Люк оставляет недопитый стаканчик с вином и достаёт сигареты.

– Можно...мне тоже? – прошу я, чуть запнувшись. Парень протягивает мне вторую сигарету и поджигает свою, после передавая зажигалку мне. Я прикрываю ладонью зажигалку, потому что дующий ветер гасит огонек.

– Курить вредно. Знаешь об этом, Ан-Ан? – ухмыляется Люк, смотря как я вдыхаю и расслабленно выдыхаю дым.

– От курильщика слышу, – фыркаю я, а друг смеётся и окидывается на спинку дивана. Я улыбаюсь и, качая головой, вновь смотрю на улицу.

– Ладно, я понимаю последствия курения и давно принял их.

– Я сегодня нашла старые семейные фотографии и кассеты, – произношу я.

– Это интересно...

– Я смотрела свадебные фотографии родителей и никак не могла понять, почему так происходит. Почему вот были два человека, они любили друг друга, а потом спустя время все чувства сошли на нет. Разве не должна любовь длится до конца смерти или какие там клятвы дают на венчании?

– В этом вопросе есть очень много моментов и частных случаев, Анника, но самое главное, что ты не относишься к ним, – в своей рассуждающей манере отвечает Люк, стряхивая пепел.

– А кто из них виноват? Папа, который изменил, или мама, которая начинала истерики, из-за чего они ссорились?

– В ссоре всегда виноваты двое, Ан-Ан. Не нам обсуждать решение твоих родителей.

– Не нам, но я-то коснулась их проблем и страдаю последние три года, – я тушу сигарету о бетонную перекладину и убираю окурок в пепельницу на столе.

– Для этого и есть друзья, чтобы не сойти с ума в своих личных проблемах. Я рад, что ты рассказываешь это всё мне и делишься своими переживаниями. Тебе же становится легче? – Люк неожиданно берёт меня за руку, чуть сжимая её. Я пару секунд смотрю на наши соединенные ладони, а потом киваю.

– Отчасти.

– Я тоже плохо переносил расставание родителей... – Люк тушит сигарету и, освободив руку, приобнимет меня, – приёмных родителей. Где-то внутри... мне до сих пор грустно, но я просто смирился с тем, что уж точно ничего не сделаю.

Я медленно, практически незаметно, провожу большим пальцем по коже Люка на руке, чувствуя небольшую шершавость. Поднимаю голову чуть ли, не натыкаясь на губы парня, и даже на секунду засматриваюсь на них, но поднимаю глаза выше, чтобы это не выглядело странно.

– Мне постоянно кажется, что я сдамся. Я не могу что-то отпустить, пережить, забыть, задерживаясь на проблеме и отпечатывая её на своей коже.

– Нужно научится, как бы тяжело не было, – Люк смотрит на меня, аккуратно убрав мешавшие моему лицу волосы. – Очень плохо, когда доходишь до попытки самоубийства. Я говорил тебе, что у меня они были. Я чувствовал себя херово, и когда хотел убить себя, не думал ни о ком, кто был мне близок. В эти моменты ты очень уязвим и эгоистичен. Для всех ты становишься главной королевой драмы, потому что никто не понимает твою внутреннюю борьбу с самим собой. В такие моменты главное хоть как-то восстановить связь с родными, чтобы они смогли вытащить тебя. Ты думала о суициде?

– Я режу себя, о чём ты? – хмыкаю, закатив глаза, и кладу голову на плечо Люка.

– Это не обязательно означает наклонности к самоубийству. Калечить себя можно по разным причинам. Так ты думала?

– Конечно. Мне кажется нет и дня, когда я бы не думала об этом и о том, что будет, если я умру.

– И что будет?

– Не знаю. Друзья, то есть вы, погрустите месяц-два, а потом забудете обо мне. Мама ещё раньше забудет о моём существовании. Одноклассники пустят слухи, сделав из меня ужасную личность. И всё. В принципе ничего хорошего.

– И ты так захотела бы оставить всё? Чтобы тебя забыли? Жизнь дана, чтобы ты оставила свой след. Вот ты рисуешь. Делала бы это до конца жизни, а там может и в Лувре потом повесят твои творения. Все люди будут называть их шедеврами и помнить о тебе. Мы тем более тебя не забудем, Анника. И мама с папой тоже, какие бы они ни были. Я реально говорю тебе. Можешь верить, а можешь нет.

Я задумываюсь, представив всё в ключе, когда меня бы не было. Не знаю, всё равно не могу поверить, что кого-то будет заботить моё существование. Я привыкла к роли серой мышки. Я нужна, наверное, только в роли того, кого можно обсуждать и высказывать все плохие мысли. Чёрт, кажется я сильно пессимистична по отношению ко всему. Мне кажется, такие мысли угнетают ещё больше, чем сами проблемы.

– Я ни разу не видела твой дом, – говорю я, переводя тему в более нейтральное русло.

– Хочешь посмотреть, где я живу? – усмехается Люк, сняв бейсболку, чтобы поправить под ней волосы.

– Если ты не против, – я пожимаю плечами и выравниваюсь на диване. – Мне просто стало интересно. После школы мы прощаемся, и ты уезжаешь на скейте в неизвестном направлении.

Люк встаёт и начинает прибирать со стола.

– Что ты делаешь?

– Убираю всё. Мы же идём ко мне домой, – отвечает он, посмотрев на меня.

– Ты покажешь, где живёшь? Блин, отлично, – я улыбаюсь и поднимаюсь, помогая ему.

Выбравшись на улицу, мы начинаем идти вдоль дороги. Люди здесь ещё ходят, но их не так много. Всё-таки приближается ночь и большинство уже дома. Лишь единицы идут с работы или магазина. Разговаривая, мы проходим школу и даже то заброшенное место, где есть площадка для скейтбордистов. Неужели Люк живёт так далеко от школы?

– Папа будет в одиннадцать дома, так что я успею тебе всё показать, – говорит парень, когда мы подходим к высокой серой многоэтажке. Дом выглядит довольно старым и скучным со стороны. Я киваю, осматривая двор. Мимо нас, ссутулившись, проходит не побритый грязный мужчина, у которого точно, что кожа да кости. Не смотря на прохладную погоду, на нём белая майка, хотя белой она была, скорее всего, давно, и, прожжённые в некоторых местах, штаны. Я поднимаю брови, но не задерживаюсь разглядывать дальше мужчину. Выглядит он болезненно.

– На каком этаже ты живёшь? – спрашиваю, подняв голову, чтобы увидеть последний этаж дома.

– На пятом.

Когда подходим к подъезду, вместе с нами забегают пару парнишек лет десяти. Они выглядят такими же худыми и в такой же не совсем тёплой одежде, как мужчина, которого мы встретили. Я думала, что живу в плохом районе, а есть ещё хуже, где даже детям не могут купить нормальную одежду. Больше интересно, почему Люк живёт здесь? Он не похож на слишком бедный слой населения.

– Папа не хочет переезжать в другое место. Ему здесь нормально, среди людей, которые подходят ему по уровню, – Люк будто бы отвечает на мой внутренний вопрос.

– А-а, ясно, – протяжно говорю я. Мы поднимаемся по ступенькам на пятый этаж, проходим длинный коридор и останавливаемся около последней двери с облупленной краской. Люк ключом открывает замок и пропускает меня внутрь.

– Вот здесь я и живу, – вздыхает он, закрывая за нами. Я осматриваюсь, заметив, что здесь приятней пахнет, чем в коридоре. Квартирка довольно милая и с виду как уютная. Даже отдалённо напоминает мою. – Можешь не разуваться.

– Хорошо, – я киваю и выравниваюсь, потому что до этого наклонилась чтобы развязать шнурки на кроссовках. Снимаю куртку, и парень вешает её около своей на крючок.

– Будешь чай или кофе? – завернув налево, спрашивает Люк. Я следую за ним, успевая разглядывать квартиру.

– Чай, пожалуйста, – произношу я, крутя головой в разные стороны, словно в музее рассматриваю экспонаты.

В некоторых местах на обоях есть жирные пятна от чего-то и пол скрипит, когда наступаешь на дощечку посередине. Попав на кухню, Люк предлагает мне сесть за стол, пока сам ставит чайник на плиту и достаёт что-то из маленького серого холодильника. Комнатка скромная и небольшая, с ремонтом, который, наверное, делали последний раз в прошлом веке.

– Ну что? Как тебе моё жилище? – интересуется Люк, не поворачиваясь ко мне.

– Не ожидала, что ты можешь жить в таком доме. Но всё довольно...мило, наверное, – чуть замявшись, говорю я.

– Мило? – Люк смеётся и поворачивает голову. – Здесь ужасно. Стены тонкие из-за чего слышен каждый вздох соседей, не говоря уже про разговоры. Ремонт здесь делали, когда только построили в восьмидесятые этот дом. А на одном этаже я живу с наркоманами, алкоголиками и одним психом, который сидел в тюрьме за убийство тёщи. Весёлая компания, да?

– Неплохая, – усмехаюсь я, качая головой. Люк ставит на стол две чашки и тарелку с несколькими сэндвичами. – Хозяюшка. Спасибо.

Люк закатывает глаза, улыбаясь, и садится около окна, открыв его и схватив с подоконника сигареты. Он закуривает и делает глоток кофе, который сделал себе. Для меня чай ещё очень горячий, поэтому я пока ем всухомятку.

– Как поживает твоя бабочка? – задаёт вопрос друг, опустив глаза на мои руки. Я закатываю рукав толстовки, осматривая запястье, где практически ничего не осталось от рисунка. Люк видит это и берёт с подоконника ручку. Он просит протянуть руку, что я и делаю, после чего на том же месте рисует новую бабочку. – Помогает?

– Наверное, – я пожимаю плечами, прожёвывая сэндвич. Люк заканчивает с рисованием и откладывает ручку в сторону, продолжая курить. – А почему вы переехали в Париж?

– Из-за маминой работы. А потом, когда она ушла от нас, не было смысла переезжать обратно в Лион.

– Да, хорошо, что не уехали, иначе мы не познакомились бы, – я делаю глоток чая, следя за движениями Люка.

– Кто бы сейчас рисовал тебе бабочку на запястье и приготовил сэндвичи?

– Кто бы рассказал о таких же проблемах, как у меня? И кто бы вдохновлял меня своими рассказами? – я слабо улыбаюсь.

– Да, верно. Хорошо то, что хорошо идёт, – Люк тушит сигарету в пепельнице и закрывает окно.

– Спасибо тебе, Люк. Реально, спасибо, – я откладываю еду и беру его за руки. Он тянет меня к себе, я встаю и попадаю в его объятия. Люк позволяет сесть на его ноги чтобы мне было удобно. Теперь я ещё крепче его обнимаю, уткнувшись в шею и вдыхая запах сигаретного дыма, смешанного с каким-то слабым, практически выветрившимся, парфюмом.

– А тебе спасибо, что остаёшься жива, – тихо говорит Люк, положив одну руку на волосы на затылке. Я прикрываю глаза, улыбаясь, пока он не видит мои эмоции. Мне нравится сейчас то, как мы обнимаемся, не хочу ничего менять, пусть со стороны всё выглядит крайне странно. Но наши объятия не несут никакого другого смысла, кроме как выражения поддержки.

Я снимаю бейсболку Люка, кладу её на подоконник и провожу рукой по не слишком длинным тёмным волосам. Вновь обнимаю его, прижимаясь, как ребёнок к матери, и расслабленно выдыхаю, осознавая, что я в полной безопасности. В безопасности с Люком.