Жребий

Мы подъезжаем к моему дому, и Люк, расплатившись, помогает мне вылезти. Я всё ещё плачу, хоть и не так сильно, как пятнадцать минут назад.

– Я могу с тобой побыть, если хочешь, – предлагает Люк. Сначала я задумываюсь, что это было бы хорошо, но потом вспоминаю о лезвии, с помощью которого я ненадолго забуду о проблемах. Вспоминаю, как его остриё войдёт в кожу, и я буду чувствовать лишь физическую боль, которая лучше, чем моральная.

– Нет, пожалуй, я сама дойду. Спасибо за беспокойство, – я растираю ладони и смотрю на Люка, чтобы выглядеть убедительно. Он пристально смотрит на меня.

– Знаешь, я всё равно пойду с тобой, – уверенным и безоговорочным голосом говорит Люк. – Я знаю твои мысли, потому что раньше думал, как ты. Всё, что ты сейчас хочешь – это просто засесть в ванне или в своей комнате, достать тонкое острое лезвие и провести им по участку кожи. Главное перебороть себя сейчас, Анника.

Я складываю губы трубочкой, опустив взгляд. Думаю, от него точно не отделаться. Ладно, не сейчас сделаю это. Люк же не сможет всю ночь быть со мной, чтобы следить. Я вытираю мокрые щёки и иду к подъездной двери, друг, конечно же, шагает за мной.

– Зато я попаду, наконец, к тебе через дверь, а не окно, – шутит Люк, пропуская меня первой и придерживая дверь.

– Мамы просто нет сейчас дома. Ушла скорее всего в какой-нибудь бар, где найдёт мужика, который заплатит за её напитки, – поясняю я, доставая ключи, но они падают на бетонный пол. Я цокаю и, вздохнув, наклоняюсь, но меня опережает Люк и первый хватает ключи, передавая их мне. – Спасибо.

Мы заходим в квартиру, я разуваюсь и жду Люка, чтобы он не забрёл в другую комнату.

– Привет, Тэки, – я наклоняюсь к собаке, которая приползла ко мне, и целую её в голову, почесав за ушком.

– Текила, как давно не виделись, – улыбается Люк и гладит её. Мы идём в мою комнату, а Тэки следует за нами.

Друг тут же задерживает взгляд на моей незаконченной картине и подходит к ней, разглядывая.

– Я подал тебе идею, – улыбается он.

– До этого я не задумывалась, что небо такое красивое, – говорю я, проведя пальцем по высохшему участку картины. – Я постаралась сохранить все детали, чтобы она была живой.

– Вышло превосходно, Ан-Ан, – Люк поворачивает голову и поднимает большой палец вверх. 

– Спасибо, – я слегка улыбаюсь и иду в сторону кровати, усаживаясь.

– Всё нормально теперь? – обеспокоено спрашивает Люк, подходя.

– Не знаю, – я пожимаю плечами и опускаю глаза, смотря на свои руки, тут же сменившись в настроении. Разговоры меня немного отвлекли, но после его вопроса, я вновь вернулась к проблеме, и этот тяжёлый груз вновь напомнил о себе.

– Помни, что держать всё себе – плохо. Это не покажет тебя сильной. А вместо очередного пореза, просто думай о том, как ты прекрасна. Ты калечишь себя из-за никчёмных людей, которые гореть в аду будут, потому что довели тебя до таких действий, Анника. И твой селф-харм – это не нежные поцелуи идеального и красивого парня в твои запястья, а шрамы, которые останутся с тобой навсегда и будут напоминать о пережитой боли, которую ты могла бы уже давно забыть.

Я шмыгаю носом и утираю слёзы, но всё равно это безнадёжно, потому что я не остановлю поток эмоций, которые выходят в виде солёной жидкости.

– Пожалуйста, не нужно, Люк. Мне очень больно всё это слышать, – отчаянно говорю я, заикаясь.

– Ты просто боишься моих слов, потому что не хочешь верить в них, – Люк садится рядом и берёт мою руку, которая ближе к нему. Сложив мои пальцы в кулак и оставив выпрямленным лишь указательный, он задирает рукав своей толстовки и прикладывает мой палец к выпуклому шраму на запястье. Я молчу, но продолжаю шмыгать. – Это был мой последний порез, который чуть не лишил меня жизни. К счастью, он был не смертельно глубоким, но крови было до хрена. И знаешь, что потом я понял?.. Что я, чёрт возьми, сильнее всей этой чепухи, которая заставляла меня страдать. Я стал учиться и сейчас учусь любить себя.

– Я не могу действовать как ты, Люк. Разве не понимаешь, не видишь?! Я просто не могу, – я вырываю руку и отодвигаюсь от него, обняв себя. Он думает, что я после его речей возьму и смирюсь со всем, забив на всё пережитое. Но нет. Я не забью.

– Анника...

– Я не сильная, ясно? – эмоционально выкрикиваю я. – Да, я слабая, и мне нормально. На большее я не способна.

– Успокойся, – очень мягким голосом просит Люк. Я вытираю слёзы. – Посмотри на Текилу. Просто посмотри, Анника.

Я делаю, как он говорит, и перевожу взгляд на собаку, которая лежит около наших ног и глядит чёрными яркими глазёнками.

– У неё нет задних лап, она инвалид, Анника, – начинает Люк, и у меня вновь вырывается плач. – Тэки не сдаётся и продолжает жить. Ты посмотри, как она счастлива только из-за того, что родилась... пусть и такой. Текила благодарна, что её хозяйка именно ты, и она любит тебя очень сильно, а ты – её, даже без задних лап. Понимаешь суть? Тогда почему ты должна сдаваться и так просто выйти из этой жизни? Ты поступишь очень эгоистично, если сделаешь один смертельный порез. Да даже просто вред самой себе – это уже эгоизм. Хоть это и твоё дело, но ты не имеешь право вот так обращаться с ним, понимаешь?

Я плачу, уже не в силах что-либо сказать. Люк давит на все больные точки, которые у меня только есть. Зачем ему это нужно? Чего он хочет добиться своими словами?

– Все мы переживаем трудности, Анника, – Люк обнимает меня, я утыкаюсь ему в плечо и обнимаю в ответ. – Давай ты не будешь плакать, а? Я рядом и всегда поддержу.

– Почему? – хриплю я, не отстраняясь.

– Что почему? – не понимает он.

– Почему ты говоришь всё мне это? Почему просто не оставишь? Зачем тебе утруждаться, чтобы пытаться вытащить меня из дна?

– Потому что я не хочу, чтобы ты совершала те же ошибки, которые делал я. В свои тяжёлые времена, я нуждался в помощи и хотел чувствовать любовь, чего не получил, а теперь мне не хочется вот так оставлять и тебя.

Мы замолкает и просто сидим, всё также обнимаясь. Я ещё несколько минут плачу ему в плечо, пока не успокаиваюсь. Слышу, как часто бьётся сердце Люка и как сильно вздымается его грудь. Всё это время держу глаза закрытыми, чтобы погрузится в другую атмосферу и отвлечь себя от мыслей, где я режу себя, лишь бы заглушить полыхающую боль. Не знаю, насколько мне помогут слова Люка, потому что я до сих пор не могу начать разбираться в себе и пытаться найти хоть какие-то достоинства, которые перекроют все мои недостатки. Мне кажется, я никогда не смогу полюбить себя. Только плохие мысли помогают мне чувствовать боль, чтобы понимать, что я жива.

– Есть всем известный так называемый проект «бабочка». Может слышала? – говорит Люк, дыша прямо мне в волосы, отчего я чувствую тепло.

– Нет, – я качаю головой и открываю глаза, прижав щёку к плечу Люка и уставившись в стену, которая была закрашена краской более тёмного оттенка, чем во всей комнате. А всё потому что, когда мне было пять я разрисовала её ручкой. Нужного оттенка найти не могли, поэтому зарисовали всё тем цветом, который был в магазине приближённым к нужному.

– Тогда я тебе расскажу. Ты же любишь бабочек?

– Наверное. Они красивые, – я пожимаю плечами.

– Может быть он подойдёт для тебя, – произносит Люк и снимает бейсболку, положив её около подушки. – В общем смотри, когда у тебя появляется желание порезать себя, рисуй ручкой бабочку на том месте, где ты хотела повредить себя. Самое главное – это не стирать и не резать бабочку. Нужно, чтобы она сама стёрлась. Ты можешь назвать её именем человека, который важен тебе.

Люк отстраняется от меня и идёт ко столу, что-то ища там. Когда он обратно садится около меня, я замечаю в его руках чёрную ручку. Молчу, но слежу за каждым движением с подозрением. Люк осторожно прикасается к моей руке и разворачивает запястьем вверх, закатив один рукав. Я не сопротивляюсь, давая ему возможность исполнить задуманные действия.

Он находит гладкий участок кожи и прикладывает кончик ручки к коже, на секунду замерев, как бы давая мне возможность отказаться от затеи, но я позволяю ему рисовать. Тогда Люк начинает выводить силуэт маленькой бабочки. Через минуту он отстраняется, и я могу разглядеть эту пометку.

– Пусть твоей первой бабочкой буду я, – говорит Люк, закрывая ручку колпачком. Я прикасаюсь пальцем к рисунку и приподнимаю уголки губ.

– Люк, – шепчу я, смотря на бабочку. – Я не покалечу тебя, чтобы не убить.

–  Молодец, Ан-Ан.

– Ты помнишь, как назвал свою первую бабочку? – спрашиваю я, подняв глаза на Люка.

– Кэтрин. В честь настоящей мамы. Я знаю только её имя, – грустным голосом отвечает он и глядит на свои запястья.

– Ты пытался найти её или отца?

– Конечно, и продолжаю свои поиски. Я занимаюсь этим уже три года, но безуспешно. Документы мне не хотят предоставлять в больнице, где я родился, по необъяснимой причине.

– Это очень странно, – я хмурюсь и опускаю рукав платья. – Они должны...

– Знаю, – Люк поджимает губы и потирает лоб.

Не представляю, как он всё это проходит. Так долго искать своих биологических родителей – не простая задача, особенно когда живёшь в надежде каждую минуту. Самое ужасное, что и они не хотят узнать о Люке, им не интересно, как вырос их сын, чего он добился и вообще в порядке ли он. Не понимаю таких людей. Даже в силу тяжелых обстоятельств я бы никогда не оставила своего ребёнка. А ведь в мире миллионы таких людей, которые бросают собственных детей, забыв о них, словно не они родили их.

– Ладно, это не так уж и важно, – махнув рукой, произносит Люк и встаёт. Он прячет лицо, отвернувшись, чтобы я не догадалась, что это имеет для него значение. Все мы пытаемся отгородится от чьей-то помощи, даже Люк, который утверждает обратное. – Наверное, мне пора, а ты не грусти и не убивай свою бабочку.

Люк разворачивается ко мне с мягкой дружелюбной улыбкой и обнимает меня.

– Спасибо, – шепчу я. Он отстраняется.

– Я рад, что помогаю тебе в таких сложных ситуациях, Анника, – признаётся Люк.

– Я ценю это.

Он кивает и, попрощавшись со мной и Тэки, выходит из комнаты, сказав, что провожать его не надо. Я ещё долго смотрю на выход, а потом на чёрную бейсболку, которую Люк забыл. Что-то странное творится и с ним, чего он пытается скрыть от всех. Надеюсь, не я этому виной.