Глава 6: Кровь на простынях
Я шагнула в просторную, роскошную комнату. Всё было готово к предстоящей ночи. Большая, аккуратно застеленная кровать с мягкими подушками, ароматные свечи на тумбочках отбрасывали тёплый, мерцающий свет. В воздухе витал тонкий, чуть приторный аромат ванили, вперемешку с нотками роз. Лепестки были рассыпаны по полу, будто чья-то заботливая рука хотела создать иллюзию сказки.
На кровати лежала белоснежная шелковая сорочка — лёгкая, прозрачная. Я не знала, когда её нужно надевать — до или после. Но ведь есть традиция: платье невесты должен снять муж.
Боже...
Я подошла к кровати и медленно опустилась на край, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной. Хотелось освободиться от платья, сбросить с себя весь этот день, этот груз, лечь и исчезнуть в подушках. Заснуть, спрятаться, перестать чувствовать.
Но я знала: сна не будет. Не этой ночью. Только тревожное ожидание, страх перед неизвестным и надежда что всё обойдётся.
Руки вспотели. Грудь сдавила тревога.
Боже, пожалуйста, пусть он будет нормальным. Пусть всё закончится быстро. И без боли.
Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
И тут дверь открылась.
Саймон.
Он вошёл в комнату тихо, но с той самой тяжёлой поступью, от которой хотелось сжаться в комок.
Его лицо не выражало ничего — каменное, сосредоточенное, холодное. Я поднялась с кровати.
Он сразу начал снимать пиджак, делая это как-то резко, небрежно. Затем бросил его на кресло, не глядя в мою сторону.
Я не двинулась. Не осмелилась даже шевельнуться.
Он подошёл к комоду, снял часы, положил их рядом с телефоном и пистолетом, расстегнул верхние пуговицы рубашки — и всё ещё молча, не говоря ни слова, скрылся в ванной, захлопнув за собой дверь.
Я осталась одна. Снова.
Я почувствовала, как по щеке скатилась слезинка. Но я осталась стоять, не двигаясь. Просто стояла в тишине, сжав пальцы, чтобы не задрожать сильнее.
Прошло немного времени, и Саймон вышел из ванной. Его взгляд сразу упал на меня — цепкий, тяжёлый. Он остановился на пороге, осматривая меня с ног до головы, как будто я была вещью, не соответствующей его ожиданиям.
Он подошёл ближе.
Очень близко.
Воздух вокруг стал гуще, как перед грозой. У меня начали дрожать руки, но я не смела поднять голову. Смотрела в пол, затаив дыхание.
— Я уволю всех, кто тебя наряжал, — сказал он холодно, с отвращением. Я знала, что так и будет. — Что это за причёска? Убери. Распусти волосы.
Я молча потянулась к голове, дрожащими пальцами начала вытаскивать шпильки, одну за другой. Не поднимая глаз, не в силах произнести ни слова. Фата мягко соскользнула на пол, и волосы рассыпались по плечам.
Он продолжал смотреть на меня, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Холодный, оценивающий, тяжелый.
Я чувствовала, как он медленно, нарочито медленно, обводит меня глазами — от макушки до подола. Так смотрят не на человека, а на вещь. На неудачную покупку.
— Ты выглядишь, как будто сбежала с дешёвой фотосессии, — бросил он с каменным выражением. — Кто вообще выбрал тебе это платье?
Слова ударили сильнее, чем пощёчина. Я сжала руки, пытаясь не показать, как мне больно. Губы задрожали, но я ничего не сказала. Просто стояла перед ним, как обвиняемая на суде.
Он шагнул ближе, наклонился, будто хотел что-то сказать на ухо, но вместо этого холодно процедил:
— В следующий раз слушай, когда тебе говорят, что со вкусом у тебя беда. Если хочешь, чтобы тебя хотя бы можно было трогать — не позорься так.
Я прикусила губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас.
Горло сжалось.
Эти слова въедались под кожу, как нож.
Больнее всего было то, что я старалась.
Хотела понравиться.
Хотела быть красивой.
А теперь чувствовала себя ничтожеством.
— И ещё, — добавил он, отходя и снимая рубашку. — Не стой там, как статуя. Убери с себя это убожество. Мне неинтересно распутывать сто слоёв тряпья.
Он отвернулся, как будто я ему наскучила. Как будто даже не стоило потратить лишнюю минуту взгляда.
Я почувствовала, как сердце сжалось до боли. Глаза наполнились слезами, но я знала — нельзя плакать. Не перед ним. Не сейчас.
Я молча начала снимать платье, но пальцы не слушались. Каждое движение давалось с трудом, будто само тело сопротивлялось.
Я тянулась к застёжке, но не могла дотянуться. Не получалось. Беспомощность накрывала с головой.
Я подняла взгляд — и замерла.
Саймон стоял напротив, уже сняв рубашку. Его мускулистое тело бросалось в глаза — рельефная грудь, крепкие плечи, сильные руки. На левой стороне груди чернела татуировка: змея, обвивающая череп. Грубая, агрессивная. Такая же, как и он.
Он смотрел на меня, и в его взгляде промелькнула тень раздражения.
Он медленно пошёл вперёд, шаг за шагом.
— Даже это не можешь сделать нормально? — бросил он с холодной, презрительной усмешкой.
Я замерла. Хотела что-то сказать, оправдаться, но язык будто прилип к небу. И в следующую секунду он уже оказался за моей спиной. Его пальцы резко вцепились в застёжку платья.
— Стой спокойно, — прорычал он у самого уха, и я вздрогнула от близости его голоса.
Он начал грубо расстёгивать замок, движения были быстрыми, нетерпеливыми, будто он срывал не ткань, а кожу. Платье ослабло на плечах и медленно соскользнуло вниз, оставляя меня в одном нижнем белье и в чулках.
Я почувствовала, как он задержал взгляд. На спине, на талии, на бёдрах. Его дыхание стало тяжелее, но он всё ещё молчал.
— Вот теперь хоть чуть-чуть на невесту похожа, — выдохнул он, обойдя меня спереди. — Правда очень тощая.
Я стояла, опустив взгляд, стараясь не показать, как мне больно и стыдно. Щёки горели, сердце билось в панике.
Саймон посмотрел на меня с насмешкой, в которой пряталась другая — опасная — эмоция.
Я обняла себя руками и спряталась за волосами.
Он смотрел.
Изучал.
Его взгляд прожигал, заставляя желать исчезнуть, провалиться сквозь землю от стыда.
Он сделал шаг — близко. И воздух стал тяжелым, как будто его не хватало.
Его рука коснулась моей щеки, затем скользнула вниз, и он резко убрал мои скрещённые на груди руки.
— Ты понимаешь, что должна делать всё, что я скажу? — тихо, почти шепотом произнёс он.
— Д-да... — едва слышно выдохнула я.
Его ладонь — крупная, грубая, с мозолями — опустилась к шее, потом ниже. Я вздрогнула, тело сжалось от страха.
— Нечего даже подержать, — с усмешкой бросил он. — Если я дам денег на пластику груди, ты сделаешь?
— Э-э... Это ведь ваше тело... и ваше дело... — пробормотала я, с трудом подбирая слова.
Он усмехнулся.
— Похоже, твой папаша постарался с воспитанием. Послушная девочка, — пробормотал он, сжимая мою грудь. Я снова вздрогнула, дыхание сбилось. Волна страха накрыла с головой. Я не решилась даже отодвинуться или остановить его.
Он провёл пальцами по плечу, медленно, почти лениво, затем стянул бретельку. Я вздрогнула не от касания, а от чувства полной беззащитности.
Его рука обвила мою спину. Он наклонился ближе и начал расстёгивать лифчик.
— Посмотрим, что там у тебя, — произнёс он холодно, безразлично. Ни капли нежности. Ни тени уважения. Его голос был острым, как лезвие.
Застёжка щёлкнула, ткань ослабла. Он опустил её вниз, и его взгляд скользнул по моей обнажённой груди. Соски затвердели — от страха, от холода, от чужого внимания.
Он дышал чаще, грудь его поднималась и опускалась в такт странной, пугающей сосредоточенности.
Палец коснулся моего плеча, затем — медленно, нарочито — провёл вниз, рисуя круги на коже.
Я дышала тяжело, сердце грохотало в груди, как барабан.
Я горела от стыда и ужаса.
Он описал пальцем круг вокруг соска, не отрывая взгляда. Кровь бросилась в лицо, а внизу живота вспыхнула слабая искра.
Он поднял глаза, и наши взгляды пересеклись. В его взгляде мелькнул огонёк — насмешливый, уверенный. На губах заиграла лёгкая, почти ленивая усмешка.
— Нравится, да? — спросил он.
Я едва заметно покачала головой.
— Врунья, — усмехнулся он. — Только вот у меня что-то не встаёт член. От этой тощей фигуры никакого желания. Что, отец тебя не кормил?
Я сжала губы.
— К-кормил... Просто иногда приходилось... ограничивать себя. Из-за выступлений. Нельзя было набирать вес.
— Ах да, — протянул он с издёвкой. — Забыл, ты же у нас балерина. Не люблю я этот танец — скучный. Единственный плюс — ноги, наверное, хорошо раздвигаешь. А остальное — полный отстой.
Его слова обрушились, как удар. Всё внутри сжалось, перевернулось. Словно нож прошёлся по живому. В груди заныло от обиды и стыда, но я не смела ни вздохнуть, ни ответить.
Он провёл пальцем по соскам. Я невольно вздрогнула. Не от удовольствия. От холода. От власти, которую он демонстрировал каждым своим движением.
Он сжал пальцами мой сосок что из рта сорвался болезненный стон. Приятных ощущений он не вызывал. Наоборот страх.
Он даже не поцеловал меня, как это бывает в романтических фильмах. Не было ни нежности, ни ласки. Только холодный интерес, как будто он изучал не девушку, а товар — щупал, проверял, оценивал. Это было невыносимо. Стыд сжигал меня изнутри.
— Маленькие, — прошептал он, сжав пальцами грудь. — Тебя срочно надо откормить.
Он резко сжал вторую грудь сильнее, и я невольно ахнула — не от удивления, а от боли. Это было резко. Жестоко.
Саймон отпустил грудь и медленно провёл рукой вниз — по рёбрам, по животу. Каждый его жест заставлял меня вздрагивать, будто от прикосновения к огню.
Он опустился на корточки, и его взгляд остановился на моей нижней части — на животе, бёдрах, между ног. Кружевные белые трусики почти ничего не скрывали, и это было унизительно до головокружения.
Я закрыла глаза, не в силах больше смотреть, как он изучает меня. Его ладонь вновь легла на мой живот, скользнула вниз к резинке белья, провела по тонкой ткани... Потом он медленно опустил руки к бёдрам.
Я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться. Чтобы не закричать. Сдержаться. Устоять. Остаться в себе хоть на волосок.
Он скользнул рукой по бедру и снял застёжку чулка, медленно стягивая его вниз — так медленно, будто растягивал мучение.
— Подними ногу, — скомандовал он.
Я подчинилась. Слегка согнула колено, и он снял чулок вместе с туфлей. Затем повторил то же со второй ногой. Бросил оба чулка на пол, не удостоив их даже взгляда.
Я стояла перед ним, дрожа, почти полностью обнажённая. Беззащитная.
Глубоко вдохнула, пытаясь собрать в себе хоть каплю стойкости. Пытаясь не рассыпаться прямо сейчас.
На мне осталась единственная вещь — белые кружевные трусики. Я сглотнула. Горло было сухим, словно пересохшая земля.
Он наклонился ближе, притянул меня за бёдра и вдохнул аромат моей кожи, задержав дыхание у самого живота.
Я вздрогнула, не от прикосновения — от его близости. От того, как спокойно он делал то, что меня разрушало.
Я даже не могла осознать, как ступни касаются пола, как держу равновесие. Всё казалось чужим — тело, кожа, дыхание. Это была не я.
Он провёл пальцем по бедру, чуть выше колена, так медленно, будто смаковал. Его рука задержалась на краю трусов, но он не торопился. Он знал — мне страшно. И он этим наслаждался.
— Ты вся дрожишь, — прошептал он с притворным сочувствием. — Холодно? Или страшно?
Я не ответила. Я не могла. Комок в горле перекрывал даже воздух.
Он наклонился ближе, губами коснулся моего живота, словно проверяя реакцию. И в этот момент я поняла: это не ласка. Это демонстрация власти.
Он хотел, чтобы я чувствовала себя ничтожной. И ему это удавалось.
Он провёл языком по моему животу. Я вздрогнула, тело отреагировало инстинктивно, как будто это было щекотно, но ничего приятного в этом не было. Только мерзость. Только желание смыть это — с кожи, с памяти, изнутри.
Он отстранился, сел на край кровати и резко потянул меня за запястье. Я едва не споткнулась, оказавшись между его ног. Его лицо оказалось слишком близко. Его взгляд — как прожектор, высвечивающий мою уязвимость.
— М-м-м, — протянул он, медленно осматривая, словно приговаривал, — вот пытаюсь найти в тебе что-то, но это не удаётся. Где грудь, попа хотя бы есть?
Губы задрожали. В глазах защипало, и слёзы предательски выступили.
Он заметил.
Конечно заметил.
— Почему плачешь? Тебе страшно?
— Е... если честно... да, — прошептала я, еле слышно, почти не веря, что сказала это вслух.
Он усмехнулся.
— Детка, я ещё не начал, а ты уже ревёшь. Успокойся. Развернись ко мне спиной.
Я не сопротивлялась. Только кивнула и подчинилась — как будто тело уже давно мне не принадлежит. Я повернулась. Почувствовала его дыхание на спине.
Мне хотелось исчезнуть. Стереться. Раствориться.
— Наклонись. Выгни спину, — его голос стал холоднее. Это уже не был запрос. Это был приказ.
Я знала: ослушаться — нельзя. Внутри всё трясло.
Я опустилась, уперлась руками в колени, медленно, послушно, как будто в этом было хоть что-то правильное.
Я чувствовала, как его взгляд прожигает меня. Как он рассматривает, изучает, раздевает окончательно.
Его рука провела по ягодицам, задевая ткань трусов. Я вздрогнула.
— Вот это уже другое дело, — произнёс он, довольный.
Слёзы текли по моим щекам, обжигая кожу.
Мне было стыдно. Ужасно. Невыносимо.
Всё внутри растворялось, будто я стояла перед бездной, и каждый новый приказ только сильнее сталкивал в неё.
Я представляла себе это иначе.
Я думала — он будет нежным. Думала — это будет близость. А не холодное использование.
Но он даже не смотрит на меня, как на женщину. Только как на тело. На собственность.
— Опусти трусы вниз, — раздался его голос. Холодный. Безэмоциональный. Как будто отдаёт приказ служанке.
Боже...
Я чуть не задохнулась от волнения.
Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Колени подогнулись, и только чудом я устояла.
Механически, как будто меня больше не было в собственном теле, я потянулась к трусам и спустила их вниз. Ткань медленно скользнула по ногам, застряла на лодыжках. Я замерла, не в силах ничего сделать, кроме как стоять, сгорая от стыда.
Я попыталась выпрямиться, вдохнуть поглубже — хоть как-то вернуть себе контроль.
— Я не разрешал тебе выпрямляться, — грубо бросил он.
Я вздрогнула. Горло сжалось.
— М-м... можно спросить?.. — прошептала я, осмелившись слегка повернуться к нему.
— Нельзя, Фина. Выполняй. Положи руки на кровать и наклонись, — его голос стал жёстче. Как будто я — никто. Как будто мои слова не стоят ничего.
Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, дрожащими руками оперлась о край кровати и наклонилась. Всё тело тряслось — от страха, от холода, от унижения.
Я чувствовала себя грязной. Использованной. Лишённой воли.
И всё равно продолжала. Потому что он — мой муж. А я — его обязанность.
Потому что в глубине души всё ещё жила мысль, что "так, наверное, и должно быть".
Он стоял позади, и я чувствовала, как он смотрит. Этот взгляд сжигал кожу. Делал всё ещё хуже.
Я сжимала челюсть, чтобы не заплакать снова. Чтобы не закричать.
А потом он резко схватил меня за локоть. Я вскрикнула от неожиданности.
Он развернул меня лицом к себе, подтолкнул в грудь — и я упала на спину в кровать.
— Закончим этот цирк. Надоело, — бросил он. — Ложись нормально.
Я подтянула ноги и легла, как он приказал.
Каждое движение отдавалось в теле дрожью. Я чувствовала, как ком в горле становится всё плотнее, не давая дышать. Сердце стучало в висках, а внутри всё кричало: «Нет. Нет. Пожалуйста, не надо...»
Но я молчала.
Как всегда.
Он поставил колено на кровать, затем второе. Я слышала, как щёлкнул ремень. Как молния штанов медленно поехала вниз.
Я видела выпуклость, и мне стало дурно.
Сейчас он на меня залезет. Сейчас он это сделает.
И я ничего не смогу остановить.
Никто не придёт.
Никто не спасёт.
Я почувствовала, как его рука легла на моё бедро. Сильная, тяжёлая, чужая. Он сжал кожу резко, больно — так, что я вздрогнула и вжалась в матрас, как будто могла провалиться сквозь него.
Слёзы снова потекли по щекам. Они лились без звука. Просто катились, как признак того, что я ещё жива.
— Раздвинь ноги шире, — его голос был холоден, как лезвие, — будет больно.
Он не пытался быть мягким. Он не пытался даже сделать вид, что это близость.
Он просто взял. Как будто так и должно быть.
Брюки и бельё опустились вниз, и теперь он был обнажён. Я увидела его член, и страх накрыл меня волной.
Я никогда не видела это в реальности. Только мельком, в видео, которые однажды показывала сестра — и тогда я закрыла глаза, не выдержав. И сейчас... закрыла снова.
Я уставилась в потолок. В одну точку. Чтобы не видеть. Чтобы не чувствовать.
Пусть это просто закончится. Быстрее. Поскорее. Пусть я смогу забыть. Выкинуть. Стереть.
Он наклонился ко мне, дыхание обдало кожу, и прошептал в ухо:
— Не смей плакать. Ты должна доставить мне удовольствие. Не забывай, ты моя жена. Ты обязана исполнять мои желания.
Я кивнула. Машинально. Молча.
Потому что я больше ничего не могла.
Одна его рука упёрлась в простыню у моей головы, другая — направила его член между моих ног.
Я почувствовала, как головка члена касается меня.
Это было странно. Непривычно. Чуждо.
И чувствительно.
Я не издала ни звука. Только продолжала смотреть в потолок, застывшая. Как кукла.
Он пытался войти во влагалище, но нервничал — пальцы дрожали, дыхание было резким, срывающимся.
— Да ты сухая вся, не возбуждаешься ни черта! — рявкнул он и резко отпрянул. Потянулся к комоду, выхватил флакон — я сразу поняла, что это смазка. Холодный страх ударил в грудь. Он с силой мазанул её между моих ног, не глядя, как будто натирая бездушный механизм.
— Так и знал, толку от тебя ноль...
Он резко смазал свой член, снова навис надо мной, и, уперевшись рукой рядом с моей головой, двинулся внутрь.
Я вскрикнула — боль разорвала меня мгновенно.
— Молчи! Не смей!
Каждое его движение было медленным, давящим, как пытка.
Он входил всё глубже, растягивая меня, как будто намеренно испытывая предел моего тела.
С каждой секундой боль усиливалась — тупая, режущая, разрывающая. Я пыталась дёрнуть ногами, оттолкнуть его, но вес его тела прижал меня, как бетонная плита.
Я зажала губы, пытаясь не кричать, но стоны вырывались сами собой.
— Не дёргайся! — прорычал он, и я замерла, вцепившись в простыню до судорог в пальцах.
Он продолжал входить, медленно, мучительно, и мне казалось, что моё тело раскалывается. Я мотала головой, как загнанное животное в ловушке.
И всё же вскрикнула.
Он мгновенно закрыл мне рот ладонью, грубой.
— Тише... Не ори. Я даже наполовину не вошёл. Потерпи.
Я кивнула сквозь слёзы, не в силах говорить. Горло сдавило судорогой, в груди стоял сплошной спазм. Он снова двинулся. Слёзы катились по щекам, падали на подушку. Я снова вскрикнула — приглушённо, в его ладонь.
Саймон не убрал руку, а лишь сжал сильнее. Его лицо было напряжено, будто он сдерживал себя — пот с его лба стекал и капал мне на лицо, как ледяные плевки.
Вдруг он резко вжал себя до конца — боль вспыхнула ярким огнём. Я захрипела и попыталась оттолкнуть его, царапая спину, извиваясь, но он был слишком тяжёл. Это не было страстью. Это было наказанием. Насилием. Мучением.
Он вошёл до конца. Мои крики захлебнулись в его руке. Он начал двигаться быстрее. Глубже. Жестче.
Саймон двигался все яростнее, его тело навалилось на меня, лишая возможности дышать.
Боль стала невыносимой, острой, словно тысячи иголок вонзались в меня изнутри.
Слезы безудержно текли по щекам, смешиваясь с потом. Я чувствовала себя сломанной, униженной, использованной. Каждое движение Саймона причиняло адскую боль, но я была бессильна остановить его.
Движения Саймона становились все более хаотичными, он будто забыл о моем существовании, сосредоточившись лишь на удовлетворении своих животных инстинктов.
В какой-то момент боль притупилась, сменившись полным опустошением. Я перестала сопротивляться, просто лежала, ожидая, когда этот кошмар закончится.
Наконец, Саймон замер, тяжело дыша. Он рухнул на меня всем своим весом, не обращая внимания на мои страдания. Я лежала под ним, не в силах пошевелиться, чувствуя себя раздавленной и сломленной.
— Дальше будет легче, — пробормотал он, тяжело выдохнув, и лёг рядом.
Я лежала, не двигаясь. Слёзы катились по щекам, и я уже не пыталась их сдерживать. Плакала почти вслух, глухо, захлёбываясь. Чтобы заглушить себя, сунула кулак в рот и прикусила, до боли в деснах.
— Твою мать, ты чего ревёшь? — раздражённо бросил он, приподнявшись на локте. Его глаза сверкнули в полумраке. — Хватит, слышишь?
Я повернула голову и посмотрела на него. В эти холодные, чужие глаза. Кивнула. Как автомат. Как будто отказалась от самой себя.
— Чтоб я больше этих соплей не видел. Вставай, примем душ. Они скоро придут, — произнёс он, поднимаясь. Потом грубо схватил меня за локоть и рывком поставил на ноги.
Я пошатнулась. Ноги дрожали. Опустила взгляд — простыня была испачкана кровью. И между ног тоже — пятно алое, мерзкое. Сердце сжалось от ужаса, живот скрутило, как от удара.
Я шагнула вперёд, и в этот момент что-то тяжёлое и тёплое потекло по бедру. Я глянула вниз и увидела, как из меня медленно выходит его сперма.
Меня затошнило.
— Пошли, — бросил он, обхватывая за талию и ведя в ванную.
Я шла, будто не в теле. Всё ныло между ног, как будто внутри что-то сломалось. Даже не от боли — от того, что меня больше нет. Только оболочка, которую он держит за руку.
от автора:
Мои дорогие как вам глава? Было жарко? Оставьте свое мнение в комментариях ❤️❤️🔥и не забудьте вставить Звездочку