Моленья.

But you should know that I died slow
Running through the halls of your haunted home
And the toughest part is that we both know
What to happened to you
Why you're out on your own
Merry Christmas, please don't call

* * *

— Не могу поверить, сколько времени ты прятал эту важную информацию о моей матери. Смотрю на тебя и вижу предателя, Этелберт...

Ларсон и Делвон медленно направились к общежитию, отступив в сторону, когда мимо пронеслась  машина стального оттенка. Нат зацепилась за слова Этелберта, произнесенные для друга: мол, Делвон — та, кому можно доверять. Это не сулило ничего определенного, но, если хорошенько подумать, из этого можно извлечь выгоду.

— Я... — Этелберт, казалось, впервые замычал, и это походило на нечленораздельные звуки. Может, он просто искал оправдание. — Я ждал подходящего момента. Не думай, что я как-то связан с похищением Ханны или рад её пропаже. Просто начинать с пустого места — не в моем стиле.

Мысль ускользала от Нат, словно тень.

— Мне нужно узнать что-то еще?

— Наверное, нет. — Он качнул головой, бросив равнодушный взгляд под ноги. — Пока что нет, Нат.

***

Ненавидя себя за беспокойство, он вернулся домой за полночь. Дядя решил переговорить с мистером Ларсоном, который, впрочем, был на другом конце города. В гостиной царила тишина. Когда он вошёл, первым, кто попался на глаза, был Эдмунд. Он выглядел так натянуто, что Эктор ненароком это заметил, а другого собрата смог зацепить только краем глаза. Гостиная осветилась белой вспышкой от включенного фильма, выдающего приглушенные звуки. Хирш укрыл лицо за согнутой в колене ногой, его шатеновые волосы были растрепаны. В правой руке он сжимал бутылку виски. Не понимая, что происходит, Эктор направился к дивану, на котором сидел Эдмунд, темноволосый окинул его внимательным взглядом.

— Известно что-нибудь? — чуть наклонился он.

Эдмунд стал вторым человеком, которому он позвонил. Они успели привязаться друг к другу, и эта привязанность не всегда была хорошим чувством в их мире. Она несла с собой переживания, страдания и вынужденные разрывы. Родители не должны знать о Ханне, так сказал дядя, и Эктор был согласен.

— Мы не продвинулись. Сестра будто сквозь воду провалилась. — наконец, чтобы унять бурю внутри, он оперся локтями в колени и сомкнул пальцы, желая унять их. Желание подраться с кем-то определенным терзало его, не давая спать. — Так просто это не сойдёт, она обязательно..

— Не...

— Да ты чертов оптимист... — с сарказмом прервал Хирш, и этого хватило, чтобы Эктор и Эдмунд прислушались к последующим словам. — Думаешь, что у тебя всё такое худшее? Хрен тебе! Весь этот мир — один большой ебучий цирк, где мы играем роли, которые никто не выбирал. А твою сестру — твою мелкую сестру — возможно, уже грохнули, и она лежит не пойми где, а ты сидишь тут, пытаясь держать себя в руках, будто всё нормально! — закончил он и расхохотался так, что это походило на истерику. Герберт шумно втянул воздух, когда Эктор тут же поднялся, а Эдмунд мрачнел на глазах. Эдмунд понимал, что ни при каких обстоятельствах не должен вмешиваться.

Кудрявый насторожился. Отголоском сознания он, возможно, понимал, что у собрата-Хирша свои проблемы, учитывая его вид, но это не остановило его. Решимая злоба и нежелание принимать слова Хирша подтолкнули его к тому, чтобы с силой ударить правой ногой, и бутылка отлетела к стене, расплескивая остатки содержимого. Звук разбитого стекла не отрезвил. Хирш был старше, а следовательно, сильнее, учитывая накопленные знания, которые он получал от старших собратьев. Но, возможно, координация подведёт его.

— Замолчи!

Наконец, Герберт, словно пробуждаясь, поднялся. В его серых глазах загорелся огонь, и он выпрямился, равняясь с младшим названным "братом".

— Ты думаешь, что можешь просто так меня заткнуть? — прохрипел он.

— Ты не знаешь, с чем имеешь дело, Хирш, — выплюнул тот.

Казалось, что в этот момент между ними возникла стена. Ненависть? Однако он знал, что ненависть как вспышка, что разгорается мгновенно. Она не требует долгого пути, чтобы зажечься; достаточно искры - обидный взгляд, укоризненное слово, предательство или даже просто ощущение, будто тебя предали, что твоя боль осталась незамеченной.

Ненависть словно ветер, что срывает с души всё лишнее, оставляя лишь острое сердце, полное жажды мести и боли.

От ненависти к другому человеку начинается ощущение, будто сердце загорается холодом. Внутри рождается глухая, непреклонная волна, которая не отпускает, даже когда разум пытается остановить. Ненависть -  чувство грозное и чистое одновременно. Оно не любит ложь, не ищет объяснений. Оно есть, и всё остальное лишь тень, что мешает ему полноценно проявиться. Пусть и короткое по сути, оно как удар, что звенит в голове и сердце.

Неуважение, презрение, злоба - всё это одна волна, что накрывает человека, оставляя в сердце пустоту, и кажется, что выхода уже нет.

Хирш никогда не медлил, он шагнул вперед, и рука, сжатая в кулак, пришлась в челюсть испанцу. Если тот ощутил, как боль пронизывает всё его естество, он постарался не показать этого, переключившись на раскаленный металл во рту. Он скривился, но не упал. Вместо этого его гнев только разгорелся. Ему даже показалось, что он ждал этого момента, чтобы выплеснуть на Хирша всё — от негодования до разочарования.

Последнее заставило ударить Хирша прямо в нос. Послышался хруст, и кровь брызнула, окрашивая их лица в алый цвет. Герберт отшатнулся, но быстро собрался, его глаза полыхнули яростью.

— Ты заплатишь за это! — прорычал он, бросаясь вперед. Лютая ненависть была в его ударе. Эктор ощутил, как кулак Хирша попал ему в живот, заставив вскрикнуть от боли. Он почувствовал, как что-то внутри него лопнуло. Быть может, шов?

Схватка разгорелась, как спичка. Он вцепился в футболку Хирша, с силой толкая его к стене. Кровь капала на пол, смешиваясь с виски. Ему удалось встряхнуть Герберта Хирша, припечатав к стене так легко, словно тряпичную куклу. Это было мимолетное мгновение.

Последующие секунды он ощущал, как его тело с каждым ударом прогибается и ломается внутри. Губы окрасились кровью, ушибы горели. Но он знал, что Герберт показывает свою настоящую силу — ту, что берется из жестокого опыта, из того, кто много раз ловил на слабое место и наоборот.

Герберт схватил Эктора за шею и прижал к стене:

— Вот куда надо бить, — бормотал он, — там, где больно...

С каким-то усилием воли он оттолкнул Герберта и чуть не сломался; к нему вернулась боль — тяжелая, пульсирующая, сковывающая все движение. Он чувствовал, как кровь на его лице застилает глаза, как умирающая искра внутри медленно угасает.

Эктор опустился на колени, его дыхание было сбитым, тело — словно расплавленное. Мышцы дрожали, сердце колотилось так сильно, что казалось, его можно было услышать в тишине комнаты. В этот миг казалось, что вся сила уходит из него, уступая место слабости и усталости.

Но вдруг он заметил искру — осколок стекла. Медленно, будто в замедленной съемке, его рука протянулась вперед, пальцы дрожали, когда хватались за острый кусок. Глубоко в душе он желал одного.

«Не дать победить», — сказал бы дядя.

В ту же секунду Герберт — в состоянии, которое казалось запредельным — приблизился, в его безумных глазах было лишь одно: разрушение.

В последнем усилии он, едва дыша, резко вскинул руку, направляя осколок прямо в лицо Хиршу.

Раздался свист, и осколок вошел в кожу Герберта с мучительным сопротивлением, что тут же вызвало его крик — сильный, как рваная рана, что заполняет комнату звуками боли и ярости. Кожа разрезалась, кровь хлынула из раны, разбрызгиваясь искрящимися каплями на пол и на его лицо — кровь, что пылала ярче любой ярости.

Герберт даже не успел изругаться; кровь застилала глаза, лицо умывалось кровью. Ни одного чистого места за каких-то пару минут.

Эктора словно вышибло из колеи — в этот момент он почувствовал, что чуть было не остановился, чуть было не упустил свой шанс. Если бы не этот осколок — ни сила, ни разум, ни даже безумие не помогли бы ему сейчас. Герберт был сильнее — в этом он не сомневался — и если бы не риск такой раны, он бы, скорее всего, проиграл.

Но теперь всё было по-другому. Он знал: тот пример боли, что он только что нанёс своему противнику, — это и есть его оружие, его последний бастион.

Именно в этот момент его лицо исказила боль, и он понял: главное не только победить. Главное — не сломаться.

Ему казалось, что драка длилась целую вечность, а на деле — всего несколько минут. Несколько минут для того, чтобы более старшие на годы парни спустились вниз, на шум, и остановились посреди гостиной. Увиденное могло вселять ужас.

— Неплохая работа, — бесцветно произнес Каден. Крис, который был старше Эктора на два года, присвистнул.

Кудрявый болезненно поморщился. Ему вдруг стало дурнее, чем было. Что если Герберт окажется прав? Может, к счастью, а может, напротив — он вдруг спускается вниз по стене из-за сильной боли в животе, там будто отвёртку крутят и вместе с этим прижигают. Сцепляя зубы, чтобы не заскулить от боли, он зажимает определенное место. Краем сознания Эктор понимает, что именно в этом месте он и получил пулю, следовательно, нити разошлись, а рана вновь кровоточит, заставляя выплюнуть все внутренности.

Он совсем не замечает мельтешение рядом, но в следующие минуты, когда он сквозь щемящую боль открывает веки, которые каким-то моментом ранее прикрыл, — видит, что уже лежит на кровати в своей комнате, а Каден смиряет его тяжёлым взглядом сверху вниз. В этот момент кудрявый особенно концентрируется на этом взгляде. Они как чистое небо без единого облачка, и... небо вдруг исчезает, а боль остаётся.

В одиночестве он пробыл совсем недолго, Каден задрал толстовку, откинул руку страдальца и с особой щедростью полил на открывшуюся рану перекисью. Каден сделал свою работу быстро и аккуратно. Не в первый раз он штопает своих "братьев".

Этой ночью он особенно плохо спит.

* * *

Прошлая ночь была ужасной, Нат проворочалась несколько часов, не находя места и, кажется, ответов. Студенческие часы она выдержала лишь когда на предпоследнем уроке отключилась на целый час, а после её потрепали за левое плечо. Это была Ева, которая обеспокоенным взглядом пыталась добиться от Нат объяснений. Хоть каких-то. Еву интересовал уставший вид знакомой, а также Ханна. Должно быть, Лиззи рассказала ей о том, что Этелберт и Нат были у куратора.

С трудом Делвон проглатывает слова.

Часами позже она сидит в библиотеке и под тихое шелестение страниц больше раздумывает о самой Ханне Форт. Такая личность, которой предстала Ханна для Нат, ни в каком случае не пожелала бы «пропасть и скрыться» по собственному желанию; негодник или негодники приложили к её исчезновению свои загребущие руки. И это страшно. В мыслях практически сразу появляются вопросы: кому Ханна показалась неугодной? И почему? Как? Через несколько минут Делвон оказывается в прострации, так ей думалось, пока воспоминания не начали отдавать отголосками голосов:

« — Он не очень хороший парень...

Отдалились они на достаточное расстояние, когда кудрявая заговорила.

— Есть в нём что-то такое, не знаю, правда, что. Но мне кажется, он друг Этелберта, разве нет?

Ханна поглядела на неё с пару секунд, кусая нижнюю губу. Думая, а может, и вовсе пытаясь понизить тревожность?

— Я не думаю, что Берт считает его таковым, равным себе. Но Лор как-то избил моего брата, это одна из причин, почему я предпочитаю не связываться с ним.

— Ооо... — только и всего протянула Нат.

— Хотя, мой брат даже ничего такого и не сделал, только пара слов, которые иногда слетают с его языка, и кажется, всё... Раньше мой брат был не особо внимательным в своих выражениях. — Она поджала губы, прежде чем продолжить: — Ну он отделался синяками, и кажется, у него был перелом ребра, повреждение лёгких. »

И бога ради, но Нат настораживается. По описанию складывается впечатление, что у Лорсена не всё в порядке с головой. Но почему этим не озаботились родители паренька? Не посчитали нужным, или же сами не видели ничего агрессивного и неуравновешенного в поведении сына? Делвон не думает заглушать свои догадки, под подозрением могут быть многие, и это не делает Нат какой-то уж слишком жестокой. Это даже обоснованно и кажется зацепкой.

* * *

Проходят три долгих дня, прежде чем Эктор решает подъехать к общежитию колледжа, где должна учиться Ханна. В этот раз он лишь звонит Ларсону, уведомляя его, и ждёт.

А вместе с этим и догадывается о том, что Берт скорее потащит за собой и малознакомую девчонку. Только он забывает важную деталь, связанную с Делвон, матерью самой Нат.

Эктор вдруг видит плюсы. Сейчас они поедут в определенное место, он будет доставать её «лёгкими» вопросами, пока его не поддержит Этелберт, и тогда, тогда будет можно наблюдать за сценой.

В окно кто-то постучал. Эктор успел их заметить краем глаза ещё минуту назад, когда в машине оказались двое; он наконец двинулся с места, и машина плавно вывернула на полупустую дорогу.

— Выглядишь неважно.

Кудрявый скосил взгляд карих глаз на друга, но в ответ ничего не сказал.

— Нат? Нат... — вместо этого он решил обратиться к единственной девушке в их «компании». — Есть ли у тебя имена тех, с кем могла общаться моя сестра?

Этелберт вдруг шумно вздохнул.

— Казалось, что Ханна может дружить со всеми, а не просто общаться.

— Я замечал это поведение за своей сестрой, признаюсь, но мне следовало с этим что-то сделать. Например, отнять свободное время. — Поджал он пухлые губы.

Спидометр превысил сто восемьдесят семь... он усмехнулся краем губ.

— Послушайте... уже второй день я думаю и подозреваю одну очень странную личность, и ты его знаешь, Э...

— Продолжай, — резко прервал он. На это было две причины: желание поскорее связаться с нежельцом и нежелание того, чтобы Нат узнала его имени. Он будто поставил табу на собственное имя из-за незнакомки.

— Лорсен. — как на духу выдохнул Этелберт Ларсон.

Кудрявый едва не затормозил. В любой другой момент это имя вышибло бы воздух из его лёгких, но точно не сейчас. Лорсен... это имя до скрежета зубов, до сломанных рёбер, на деле больше, чем известно кому-либо. Его имя до крови. Как же тут забыть эту странную и дерьмовую личность?

Он шумно выдохнул через зубы, желая обругать определенную личность.

Позади было подозрительно тихо, он кинул взгляд через зеркало переднего вида; подобие блондинки с тихим удивлением в глазах прожигала Этелберта.

— Дальше?

— А дальше он исчез.

— Как? Куда? — подала она свой голос, чуть поддаваясь вперёд. Эктор разделял её искренний интерес. Лорсен - ублюдок.

— С трудом, но я смог узнать, что он перевелся в другой колледж, а о большем мне неизвестно.

— И ты не мог попытаться узнать, далеко ли этот Лорсен или нет? — хмуро поинтересовался Эктор.

— К сожалению.

Лорсен - паршивец.

Наконец он остановился на пустой трассе, до моря рукой подать. Воздух обжигающий. Ветер желал пробраться под одежду.

Девушка подозрительно долго молчала, и, кажется, никто не желал начинать беседу. Но он должен.

— На выход. — велел он обоим, а сам первым поспешил, под тихие смешки Этелберта и Нат...

Всё произошло быстро; едва двери закрылись, он прижал её к дверце и одновременно с этим к горлу приложил кинжал. Он чувствовал её страх; мгновенное оцепенение захватило тело напротив, и сам того не осознавая, он поддался ещё ближе.

— У тебя проблемы с... — но договорить он не дал, надавил на тонкую кожу, и этого вполне хватило для виднеющейся капли крови. Уголки губ дрогнули. Он и сам не понял, в желании усмешки или же презрения.

— В последнее время ты была близка с моей сестрой, кивни, если да. — Он должен чувствовать себя мерзавцем, а не испытывать нарастающее удовольствие от того, что девушка перед ним замерла; в её глазах он видел своё отражение.

— Э... — как заводная кукла, предпринял попытку Этелберт в желании отвлечь внимание на себя. Он остановился от них в паре шагов.

Негласное правило в их семье гласило: «Ни при каких обстоятельствах не вмешиваться в дела братьев, если те того не попросят». Совсем недавно Этелберт Ларсон нарушил "негласное", когда спас его от смерти. И оборачиваясь назад, можно ли было подумать, что человек в маске, незнакомец, который прижал к его виску пистолет, был вовсе не незнакомцем? Маска скрывала лицо, но человека — нет.

Оглядываясь назад, можно предположить, что мерзавец в маске — никто иной как сам Лорсен.

— Терен. Ты переступаешь все границы дозволенного. Отпусти её или я приму меры.

На самом деле он уже отпустил, нож более не прикасался к нежной коже; он лишь дразнил саму Нат и Этелберта.

— Ответь мне.

Нат лишь моргнула и каким-то чудом не проронила ни одной слезы. Он отступил назад не по своей воле, а потому что Этелберт в мгновение оказался слишком близко для того, чтобы перехватить кинжал. Уголки губ Эктора приподнялись.

— Забавно. — Он прочистил горло, словно только сейчас обрёл возможность говорить.

— Ты в порядке?

Далее он предпочёл не слышать того, о чем воркуют эти двое; он только хотел окунуться в свои мысли, когда прозвучал звонок. Вытащив телефон из кармана брюк, он ответил на звонок дяди.

— Сейчас же едь домой. У нас собрание. — Коротко и по делу.

Стоило ему взглянуть в сторону двоих, которые взирали на него с любопытством в глазах, он чуть не сощурил свои глаза. Это опять же выглядело з-а-б-а-в-н-о.

— Я отвезу вас обратно. — Этелберт без возражений прошагал вперёд, тогда как Нат источала нежелание следовать его словам. Открыв перед ней дверь заднего сиденья, он в ожидании уставился на неё. Ничего не последовало; казалось, от вновь возникнувшей близости она хотела удрать. — Прошу, садись.

Он заметил, как её плечи едва вздрогнули, но она последовала его приказу. В неловком молчании они ехали до общежития. Если быть точнее: Нат прожигала пейзаж за окном, тогда как Этелберт... о чем мог думать он? Наверняка, парень понял, кто ему звонил и по какому делу. А неловко было самому Эктору. Из-за мыслей, а не из-за действия, который он выкинул перед незнакомым человеком. Мысли были о собрании, и это вызвало почти что приступ напряжения.

____

Не всё в порядке, но следующей главе быть. (Планируется множество событий)