Моленья.

***

Ханна и Нат сидели за маленьким столиком в уютном кафе, выполненном в мягких голубых тонах. Дымок от горячего шоколада парил в их стаканах, и девушки помешивали его, не торопясь, словно наслаждались моментом. Это, пожалуй, была их первая встреча после каникул — завтра снова начинались занятия. Хотя Нат отдохнула отлично, в душе она чувствовала тепло и спокойствие.

Вместе с тетей Сарой она успела посидеть в кино — посмотреть фантастические фильмы и погрузиться в вымышленные миры. После этого они накрепко объелись сладостями и вредной едой, будто с началом каникул все ограничения спали волшебным образом. А ещё в их отдыхе было одно очень важное событие — совместное посещение кладбища, где они навещали любимых, тех, кого уже давно нет, но они чувствовали их присутствие в сердце и в памяти.

Сейчас Делвон смотрела в глаза Ханны — карие, большие, искренние. В глазах девушки всё ещё было что-то незаконченное, как если бы она не была совсем той же, что в начале сентября. Между ними вдруг вспыхнула нежданная тема: семья.

— Ты мне не рассказывала о них, — тихо начала Форт, убирая курчавую прядку волос за ухо. — Если у вас с родителями сложные отношения... Или тебе трудно об этом говорить... я не настаиваю, Нат.

Делвон на мгновение улыбнулась, будто искреннее тепло заискрилось в её взгляде.

— Ох, если бы... — прошептала она, боясь быть услышанной. — Плохие отношения можно исправить в любой момент, а вернуть родителей..увы, невозможно. Память — это всё, что осталось. — и, пожав плечами, она больше не стала развивать тему. Главное, что в руки себя взяла, главное, что смогла сказать пару слов.

Нат наблюдала за мимикой Ханны — зрачки расширились, как у кота, что-то между задумчивостью и удивлением. Она заметила, как Ханна нервно то открывает, то закрывает рот, словно пародируя рыбу, выброшенную на берег. Возможно, она сделала это намеренно или просто так реагировала на неловкость.

Мысленно Форт желала, чтобы этот вопрос не вылетал с её уст.

— Ох, Нат, Нат... — вдруг зашептала она, чуть запинаясь.

— Ничего, — остановила Нат, — мы можем поговорить о чём угодно другом.

Ханна смотрела в чашку, чуть смущаясь, но с полным желанием извиниться.

— Я не хотела... не знала, прости меня.

— В самом деле, незачем извиняться. Давай лучше обсудим что-то...

Делвон мягко схватила руку Ханны, которая отчаянно всплеснула руками, не понимая, что делать дальше. Эмоции зашкаливали, губы Ханны сомкнулись, но она всё равно сжала ладонь Нат в ответ.

— Знаешь, я утром видела кое-что... Перед тем как мы ушли из общежития, — начала Форт, — мне показалось, что я заметила, как Этелберт и Софи куда-то вместе шли. Они были как-то ближе, чуть спокойнее и... проще.

— Обычно они выглядят надменно? — тихо спросила Нат.

— Очень. Софи — сестра-двойняшка Лоренса, того самого, что избил моего брата, — Делвон кивнула, помня мрачного парня. — Это меня напрягает.

Улыбка Нат вышла чуть ироничной, но кудрявая подруга продолжила:

— Берт — друг моего брата, а Лоренс и так с ним поссорился. А тут выходит, что у них какая-то связь, роман... Не держу на неё зла..она, по сути, хорошая.

— А ты уверена, что обида на Лоренса у тебя из-за того, что он избил брата? Или просто так кажется потому что они поссорились и вы больше не общаетесь? И вообще... ты всё ещё чувствуешь эту обиду или страх? — пыталась уцепиться хоть за что-то, Нат.

Форт задумалась, морща лоб, и наконец ответила:

— Ссора была между моим братом и Лоренсом. Так что... всё не так просто.

***

Прошло два дня, когда Нат, как обычно уснувшая поздней ночью, проснулась от шума в комнате. С трудом открыв глаза, она увидела, как собиралась Ханна. В сумочку она добавила карты, наличку и уже собиралась накинуть на плечи пальто черного оттенка, когда Нат, не осознавая, что происходит, задала «очевидный» вопрос:

— Я опаздываю?..

— Чт... Нет, нет, Нат... — девушка шумно выдохнула, щеки её были бледнее обычного, казалось, что кровь схлынула с лица. Ханна подняла свои глаза, когда Делвон села на кровати, ощущая легкое головокружение. Что могло случиться? — У меня... у меня... проблемы в семье приключились, я не могу сказать, но мне нужно уезжать.

Однако Делвон заметила слёзы в уголках глаз Форт, которая подошла к ней и обняла за плечи, сильно сжимая. Она точно желала, чтобы её тревогу разделили, но Нат лишь ответно коснулась плеч Ханны, как та подошла к своей кровати, которая не была заправлена, и схватила сумку.

— Будь осторожна, я надеюсь, всё будет в порядке.

— Ты тоже, Нат... ты тоже будь осторожна. Не скучай. — Натянуто улыбнувшись уголками губ, Ханна послала воздушный поцелуй и покинула комнату в общежитии.

И стало пусто, местами грустно. С нарастающей головной болью Нат посмотрела на часы: 6:00. Она могла спать, но проблема была в том, что сна теперь не было ни в одном глазу.

***

Can't you understand
Неужели ты не понимаешь,
Oh my little girl
О, моя маленькая девочка.
All I ever wanted
Всё, что я когда-либо хотел,
All I ever needed
Всё, что мне когда-либо было нужно,
Is here in my arms
Здесь, в моих руках.

Неделю он не вставал с кровати, был прикован к ней, чем когда-либо, бинты ему меняли, обезболивающие и антибиотики давали, а он чувствовал какое-то опустошение, какую-то легкую депрессию, которая накатывала на него, пока он лежал и изредка думал... думал... думал.

Что было бы, если время можно было повернуть вспять? Например, люди шли по улицам, а кто-то, кто особенно не смирился, возникал посреди улицы, прямо как грёбаные волшебники? Прямо так, оказываясь в нужном времени, но не в нужном месте.

Что общего между тем, кто смирился, и тем, кто не принял действительность?

Известно, что смирение и отрицание как две разные реакции на одну и ту же боль. В обоих случаях присутствует чувство потери, будь то утраченные мечты, здоровье или близкие. И те, кто смирился, и те, кто не принял реальность, стремятся найти смысл в своих переживаниях. Смирившиеся могут видеть в своих страданиях уроки или возможность для роста, в то время как те, кто отказывается принимать действительность, могут чувствовать, что их борьба имеет смысл, даже если это приводит к саморазрушению.

А ещё: он должен навестить свою младшую сестру. За долгими размышлениями он вдруг почувствовал себя более мужественным, более способным подобрать слова, предпринять действия, прийти к сестре, к близкому человеку. А как она отреагирует? Ханна не будет злиться, она принимает, но он-то знал, что этим нельзя пользоваться, это совсем бесчеловечно по отношению к близкому человеку... «и к любым другим» — прошептала бы совесть.

На второй неделе он с утра опалил себя горячим душем, который другие охарактеризовали бы как нехватку человеческой близости. Но для него это не так.

***

Неделю Нат ходила как в воду опущенная. Вроде учебная нагрузка так повлияла, а вроде... вроде Ханна Форт, которая подозрительно притихла и вот уже неделю ни слуху ни духу. В последний раз они списались в тот же день её ухода, но только под вечер.

Все эти дни рядом старалась быть Ева, новая знакомая, однокурсница. Вроде что-то «заменялось», а вроде сердце чуть сжималось. В самом деле... Как Нат смогла привязаться за такое короткое время? Раньше она за собой такого не наблюдала или, быть может, не была такой особо внимательной, чувственной. А после... а после одного события всё вдруг стало особенным.

И вправду фраза: чтобы что-то взять, нужно что-то отдать, имеет особый смысл.

Правда, дело было в том, что Ханна Форт просто хороший, отзывчивый и чувственный человек, способный запасть в самую душу. Её присутствие напоминало теплоту летнего вечера — лёгкое, но ощутимое, дарящее ощущение безопасности и спокойствия. Ханна улавливала эмоции других. Её доброта и отзывчивость притягивали людей, словно цветы к солнечным лучам.
Она умела слушать, и её карие глаза сияли пониманием, когда кто-то делился своими переживаниями. Ханна Форт всегда была рядом, когда кому-то требовалась поддержка, и её смех был способен развеять тьму. В её душе прятались мечты, как в красивой коробке, и она щедро делилась ими с другими, вдохновляя забыть о своих заботах.

Но, как мотылёк, который стремится к свету, Ханна Форт была незащищённой перед жестокими реалиями жизни, к которым принадлежал её старший брат. Её хрупкость и доброта делали её уязвимой, и, несмотря на яркость её света, тень неизбежно подкрадывалась. Она жила с открытым сердцем, и в этом было её величие, но также и величайшая опасность.