Моленья.

Je t'aime,
Я люблю тебя,
Je te hais,
Я ненавижу тебя,
Je t'aime,
Я люблю тебя,
Je te hais,
Я ненавижу тебя.

* * * *

Ларсон никогда не отличался чувствительностью. Возможно, это было хорошо, но с другой стороны, такое бесчувствие несло за собой не видение. Бесчувствие спасало лишь самого Ларсона. Его бесчувствие заключалось в интуитивном уровне, которое обычно спасает, помогает человеку, если не прислушиваться к сердцу.

Настали осенние каникулы, когда он вернулся домой, как обычно в доме стояла тишина. Наверное, это потому, что миссис Ларсон болеет. Этелберт уже не удивлялся слабому здоровью своей матери, это стало принятием.

В конце концов, он обязательно навестит её.

Часом позже, когда он, оставив вещи в своей комнате, спустился вниз, чтобы зайти в комнату к матери, то застал отца у двери — похоже, он только что вернулся. И тут Этелберт замер. При свете он заметил темные круги под тонкой кожей лица, весь вид мужчины выдавал какую-то ношу. Именно чуть сгорбленные плечи выдавали его. Этелберт вздохнул, прежде чем поздороваться с отцом.

— Привет... что-то случилось?

Холодный оттенок глаз будто полоснул по нему.

— Сходи к матери, Берт.

И от этого Этелберт нахмурился ещё больше: он и так собирался к матери.
Ларсон прошёл мимо отца и совсем ничего не почувствовал.

В комнате, где первым делом в глаза бросались светлые цвета, он и застал Элизабет Ларсон. Блондинка сидела на кровати и перелистывала фотоальбом.

— Мам?

Не дождавшись ответа, он подошёл к женщине и опустился перед ней на корточки. В самом деле было что-то не так. Элизабет едва заметно вздрогнула, когда заметила своего сына. Наверное, это будет тяжело.

Её зелёные глаза с теплом смотрели в его.

— Как ты себя чувствуешь, Берти? — растрепав его причёску, словно ему лет девять, — не меньше, Элизабет как-то грустно улыбнулась.

— Всё... всё в порядке. Я встретил отца, и кажется, он не в духе, с ним что-то случилось? Он болеет? Или с тобой что-то...

— Нет, нет, нет, мальчик мой, прекрати. — Элизабет удалось схватить руки сына, она чуть сжала его ладони. — Случилось с твоей сестрой.

Она вновь заглянула в его глаза, в надежде, что он поймёт её. В надежде, что ей не нужно проговаривать эти слова. Этелберт с парой секунд недоуменно глядел на неё, не осознавая, что могло случиться с Никой. С Н-и-к-о-й-к-о-т-о-р-а-я-в-с-е-г-д-а-ч-е-р-т-в-о-з-ь-м-и-п-о-д-о-х-р-а-н-о-й. Больно не будет?

— Совсем недавно она распрощалась с нами, — её глаза остекленели, но она не хотела, чтобы сын видел её такой. — Мой первый ребёнок погиб.

Она не удержала всхлипа и даже не поняла, когда слёзы вновь потекли по её лицу, в который раз она их проливала. Не было ни дня с того губительного момента, когда Элизабет не чувствовала бездну в своей груди.
Этелберт не совсем принимая реальность, опустился на кровать рядом с матерью и обнял её, ощущая, как слёзы пропитывают его футболку. Вот уже с парой минут он наконец понял, что его сестры больше нет и никогда не будет. Но, главное, что не принял. Он уронил голову на плечо Элизабет, когда глаза, казалось, зажгло.

Все моменты со старшей сестрой будто пронеслись перед глазами. Ники-ники была старше его, а потому когда маленький мальчик бегал за ней, она злилась на него и говорила, чтобы он уматывался подальше. В редкие моменты, когда он подрос, Ники-ники иногда оттаивала и проводила с ним время, играя; это были игры с домино. Они это любили. Их это связывало, а помимо кровного родства они оба имели привязанность к одному человеку... Возможно, что Ники-ники ревновала этого человека, когда Этелберт пытался стать другом для этого человека, и, что правда, у него это получилось. Ники-ники, его старшая сестра, какой бы глыбой льда она ни казалась, была для него близким человеком, которого он любил. Этелберт ценил её, а потому когда сестра время от времени просила не доставать её — он не доставал.

С недавних пор он давал ей личное пространство, потому что наконец понял, в чём Ники нуждалась.

Больно было.

* * *

Erst kommt Stolz
Сначала приходит гордость
Dann kommt dein Land
Тогда придет твоя страна
Steine sind Steine
Камни — это камни
Alle an die Wand
Все к стене.

Он упал, привалившись к стене, как бы ему не хотелось дышать — глубоко нельзя, пуля от какого-то парня угодила ему прямо в живот. От криков и беготни в глазах появилось мельтешение, но больше всего отвлекало жжение в определённом месте. Сцепив зубы в немом крике, он дышал медленнее обычного. Кажется, ему не стоило отправляться на эту облаву. Мистеру Ларсону удалось найти ещё одного причастного к издевательству над его дочерью — Никой. Кудрявый не удивился бы, если за этими людьми скрывается группировка, мафия. И, возможно, сильная.

Собралась определённая группа парней, более старших членов «семьи», коими друг для друга считались мафиози, во главе, конечно же, был мистер Ларсон, схвативший определённого мужчину. Всё происходило в суматохе, когда они нагрянули в ресторан в центре города. Это было очень опасно и муторно, если они не успеют уйти и их хватятся полицейские. Поэтому мистер Ларсон не желал терять времени, а сразу схватить, либо уничтожить нерадивого мучителя.

Шла пятая минута, когда к Эктору вдруг склонилась чья-то тень, но он был уже не в силах как-то реагировать, главное — он не выпускал пистолета из правой руки, а левой зажимал ранение.
Выпустит пистолет — подставит всех членов «семьи».

— Вы думали, что пришли с облавой?

И ему удалось поднять голову, чтобы взглянуть на говорившего. Непонятно кто, ведь на лице черная маска, видны лишь глаза — карие, нервные.
Эктор не знал почему, но ему точно подумалось, что неизвестный улыбнулся сквозь маску. У кудрявого какой-то холод и мурашки по всему телу пробежали, только секундами спустя он понял, что к его левому виску приложили пистолет. Он бы содрогнулся, но вместо этого чувствует холод металла у виска и липкий страх. Он знает, что это не просто столкновение с оружием — это точка, где всё может разрушиться. Он в полнейшей опасности, которая заставляет сердце биться всё чаще, так что кровь буквально ударяет и вместе с этим он теряет её.

Он ощущает тонкую вибрацию — не боль, еще нет. Но внутри, в глубине его сознания, — ощущение грядущей боли. Это как предвидение разрыва, предчувствие плотной, жгучей боли, которая проникнет во всё тело, скроет сознание за пеленой тьмы. Он находится между началом и концом, ему бы в начале остаться.

Как чувствуется начало конца? Кажется, что это ощущение — почти как предчувствие, будто собственное тело уже знает, что следует за этим касанием, — и страх исчезает на мгновение, уступая терпкому пониманию: лучше не допускать этого.

Откуда не возьмись удар. Пистолет скатывается прямо на пол рядом с кудрявым, он чувствует, что не способен двигаться, и лишь позже ему удается узнать своего спасителя. Это Этелберт, в их «семье» более нет платиноволосых парней. Последнее, что удается увидеть Эктору, прежде чем тьма заслонит глаза, это то как Берт пнув незнакомца в живот, направился к нему.

***

— Ты думал, что он готов?

Это первое, что он услышал после тихого звона в ушах.

— Я был уверен. Я готовил его к этому целые годы.

— И что? Его это не спасло. Парень не выдержит, того гляди на второй вылазке вновь получит пулю, но не в живот, а прямо в лоб.

Мистер Ларсон, это был его голос — высокий, но теперь уже с хрипотцой.

— Итак, слушай как мы поступим дальше, парень. Знаю, что ты не спишь.

Кудрявый не смутился, лишь открыл глаза и попытался привстать, но резкая боль повалила его обратно на подушку. Он заметил, что был без верха и низ торса был полностью перебинтован.

— Отпустить тебя уже невозможно, конечно, если ты не хочешь умереть от моей руки. — невесело хмыкнул белобрысый, он сел напротив, в кресло, его холодный оттенок глаз резал, точно нож. Мистер Ларсон вызвал чувство дискомфорта. Дядя стоял чуть поодаль, не сводя с него глаз. — Будешь заниматься слежкой и реже — бывать на ввиду у других мафиози, они тебя быстро раскусят.

Он, что издевается? Он, тот, который по сути только начал вливаться в эти дела мафиози, должен строить из себя кого-то более опытнее? Как дядя? Это же смехотворно. Но..Эктор кивает. Он не многое теряет, наоборот облегчит психику, в последнее время пошатнувшуюся, наверное.