Доверься мне

Афанасий Фет
   Шёпот, робкое дыханье,
   Трели соловья,
   Серебро и колыханье
   Сонного ручья...
   Ряд волшебных изменений
   Милого лица,

От лица Энтони

Мы сидели в уютном полумраке ресторана, и я, как завороженный, слушал Алию. Она рассказывала что-то смешное про своего прораба, ее глаза смеялись, а в свете свечи играли золотые искорки. В этот момент она была не грозной бизнес-леди, а просто невероятно красивой, живой и увлекательной девушкой . Я ловил себя на том, что нервничаю, как мальчишка на первом свидании, и от этого становилось и смешно, и радостно.

Но эта идиллия длилась недолго. Резко, без малейшего предупреждения, перед глазами поплыла темная пелена. В ушах возник оглушительный, высокочастотный звон, заглушающий все остальные звуки. В висках застучало, отдаваясь болью в самой глубине черепа. По спине прокатилась ледяная волна пота, промочившая рубашку за секунды. Мир начал медленно заваливаться набок.

Я из последних сил, чтобы не рухнуть со стула, впился пальцами в край стола. Белая скатерть пошла складками под моей хваткой. Мельком, сквозь нарастающий туман, я увидел, как лицо Алии исказилось от ужаса. Как она молниеносно подорвалась с места, ее стул с грохотом упал на пол. Я увидел, как ее пальцы, дрожа, заскользили по экрану телефона, как она что-то кричала, но до меня доносились лишь приглушенные, искаженные звуки, будто из-под толстого слоя воды. Дальше... всё поглотила густая, беспросветная тьма.

От лица Алии

Мы сидели, мило болтали, и я в сотый раз ловила себя на мысли, как мне легко и спокойно с ним. И в этот самый момент его лицо стало абсолютно белым, как мрамор. Его зрачки расширились, взгляд стал стеклянным, невидящим. Он с силой вцепился в стол, его костяшки побелели.

Я подорвалась с места так резко, что мое кресло с громким стуком опрокинулось назад. Сердце в груди заколотилось, выпрыгивая наружу. Я почти не помню, как набрала Алана. Голос мой собственный прозвучал чужим и перекошенным от паники:
— Алан! С Энтони плохо! Ресторан «Ла Скала»! Быстро!

Энтони был тяжелым, практически без сознания. Донести его до выхода помог подоспевший охранник заведения — огромный мужчина, который без лишних слов взвалил его на себя. Я бежала рядом, бормоча что-то бессвязное, не в силах сдержать дрожь. Счет... я крикнула что-то официанту про то, что Алан все оплатит.

Буквально за четыре минуты, нарушая все правила, я доехала до клиники, которую назвал Алан. Гнала так, что у машины, казалось, закипал двигатель. Я выскочила, даже не заглушив мотор, и влетела в здание, как ураган.

— Помогите! Мужчине плохо! Срочно! — мой голос сорвался на крик у стойки регистратуры.

Медсестра, опытная женщина с усталым лицом, одним взглядом оценила ситуацию. Пока санитары выносили Энтони из машины, она налила мне в пластиковый стаканчик валерьянки.
— Выпейте, девочка, успокойтесь. Сейчас разберемся.

Меня трясло так, что я едва могла удержать стаканчик. Его увезли в палату, а я осталась стоять в коридоре, чувствуя себя совершенно беспомощной. Врач, тот самый седовласый Анатолич, которого я позже узнала, вышел из палаты и строго посмотрел на меня.

— Девушка, вы кем приходитесь пациенту? Если не родственница, прошу выйти, мы не можем разглашать...

Я не думала. Сработал инстинкт. Я перебила его, и слова вырвались сами, громко и четко:
— Я... я его невеста! Коул недавно сделал мне предложение!

Ложь обожгла мне губы, но она сработала. Лицо врача смягчилось, по нему поползла отеческая, немного грустная улыбка.
— Ну, тогда, будущая миссис Коул, я думаю, Энтони вам уже рассказал, что скоро у него будет операция? Довольно рискованная, но необходимая...

Мир вокруг меня закачался. Пол ушел из-под ног. Какая операция?! Какой нахрен риск?! Я инстинктивно ухватилась за тумбочку, чтобы не упасть, впиваясь в нее пальцами так, что они побелели.

— А-а-а... — это был нечленораздельный стон, единственное, что я смогла издать. — Это... мда... точно...

— Девушка, вы какая-то бледная, с вами все хорошо? — обеспокоился врач.

Я могла только бессмысленно кивать, не в силах вымолвить ни слова. Как только он ушел, я рухнула в кресло в коридоре, уставившись в белую, бездушную стену. В ушах стоял оглушительный звон. Операция. Риск. Серьезная болячка. Все кусочки пазла — его бледность, головокружения, странная усталость — сложились в ужасающую картину.

В палату влетели, запыхавшиеся, Мэдди и Алан. Мэдди сразу бросилась ко мне.
— Аля! Ты чего вся белая, как привидение? Что случилось? Что с Энтони?

Я перевела взгляд на Алана. В его глазах я увидела не удивление, а виноватое понимание.
— Алан, — мой голос прозвучал хрипло и безжизненно. — Ты знал. Ты знал, что у него какая-то болячка. И что предстоит операция.

Мэдди резко повернулась к нему, ее взгляд стал стальным, готовым испепелить. Алан молча, с тяжелым вздохом, кивнул. Больше ничего не нужно было говорить. Мы сидели в гробовой тишине, и по моим щекам медленно скатились две предательские, горькие слезы. Я даже не заметила, когда они успели навернуться.

И тут из палаты донесся слабый, но узнаваемый сиплый голос:
— Я че, помер что ли?

Я подлетела к его кровати. Он лежал бледный, с капельницей в руке, но в его глазах уже теплился знакомый огонек. Я, пытаясь скрыть дрожь в голосе и навернувшиеся слезы, в шутку упрекнула его:
— Ты че, дурак, не сказал, что у тебя такие проблемы?

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и жестом показал, чтобы я присела на край больничной койки.
— А почему я должен был нагружать своими проблемами такую шикарную даму? — прошептал он.

Все, включая Алана, нервно рассмеялись, сбрасывая напряжение.
— Ой, дурак, — выдохнула я, сжимая его холодную руку в своей.

В этот момент пришла санитарка и вежливо, но твердо попросила всех выйти, чтобы пациент отдыхал.

Мы с Мэдди поехали домой. Молча. В квартире подруга, не говоря ни слова, достала из холодильника бутылку дорогого белого вина и наполнила два бокала. Мы устроились на кухне, и эта знакомая с студенческих лет обстановка наконец-то позволила мне расслабиться.

— Ну, давай, выкладывай, что случилось? — проговорила Мэдди, отпивая большой глоток.

Я сделала глубокий вдох и выдохнула то, что давно уже вертелось у меня на языке, но не решалось вырваться наруху.
— Я влюбилась. По-настоящему.

Она чуть не поперхнулась вином. Я выложила ей всё. Про свое доверие, про его изменения, про тот страх, который я испытала сегодня, когда он потерял сознание. Мэдди слушала, и ее лицо отражало целую гамму эмоций: от шока и недоверия до понимания и сочувствия.

Короче, мы проговорили очень долго. Сначала Мэдди, как настоящая подруга, чуть не забила меня до смерти за мои, как она считала, наивные высказывания. Но к концу вечера, ближе к одиннадцати, бутылка вина опустела, а наши разговоры сменились попытками вспомнить слова старых песен Артик & Асти. Мы орали их на всю квартиру, смеясь до слез.

В эти минуты было так легко и беззаботно, словно мы снова вернулись в свои студенческие времена, когда главными проблемами были сессия и неразделенная любовь. Но где-то глубоко внутри сидела холодная, сосущая дыра страха. Страха за него. И понимания, что мои чувства к нему — уже не просто симпатия. Это было нечто большее. Нечто, ради чего стоит бороться и бояться.