Доверься мне

(Мария, Автор)
Стучится ворон в стекло чёрной ветвью,
Моей спокойной жизни предвещая крест.
Он — вестник всех утрат, болезней и потерь,
И знаю я — мой безмятежности конец.

От лица Энтони

Прошла неделя с той безумной, освобождающей вечеринки. И за эти дни в мою память, сквозь алкогольный туман, начали прорываться обрывочные, но яркие кадры. Я помню, как мы с Алией танцевали. Помню, как она смеялась, запрокинув голову, и в ее глазах не было ни капли былой боли или недоверия. И я помню, как в порыве эйфории, под звуки оглушительной музыки, я наклонился и поцеловал ее. Это был не расчетливый жест, не тактический ход. Это было что-то стихийное, настоящее, вырвавшееся из самых потаенных глубин моей уставшей души.

Слава богу, она, кажется, этого не помнит. Или делает вид. А у меня появилась проблема куда серьезнее любовных терзаний. Последние месяцы хронического стресса, давление, бессонные ночи и авралы не прошли даром. Мое и без того шаткое здоровье сдало окончательно. Всю неделю я находился в каком-то предобморочном состоянии: голова кружилась, в ушах стоял постоянный шум, мир плыл перед глазами. Таблетки, которые я глотал горстями, почти не помогали, лишь ненадолго возвращая меня к подобию нормы. Сегодня я, наконец, выкроил время и поехал к своему врачу, Анатоличу, который вел меня с университетских времен.

Больница, 11:30

Кабинет Анатолича пахло старыми книгами, антисептиком и спокойствием, которое было так чуждо моей нынешней жизни. Сам Анатолич, седовласый, с умными, добрыми глазами за толстыми линзами очков, выглядел на редкость озадаченным, разглядывая свежие результаты моих анализов.

— Ну, че, Энтони, — начал он, откладывая стопку бумаг. — Стараюсь тебя не пугать, молодость не вечна, а здоровье — не резиновое. Но гадость, как водится, нашлась.

— В смысле? — я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Анатолич, что нашел? Говори прямо.

Он тяжело вздохнул, достал мои снимки и выложил их на световой короб.
— Короче, в ходе полного обследования у тебя нашли опухоль. В надпочечнике. Называется феохромоцитома. Редкая штука, коварная.

Я непонимающе смотрел на него. Звучало как приговор из плохого медицинского сериала.
— И... что это значит?

— Это значит, что у тебя внутри сидит этакая «фабрика адреналина», — объяснил Анатолич, водя пальцем по снимку. — Она вызывает дикие, неконтролируемые выбросы гормонов стресса. Отсюда твои гипертонические кризы, которые ты списывал на усталость, и... парадоксальные, резкие падения давления между этими кризами, когда ты чуть ли не в обморок падал. Организм просто истощен этими американскими горками.

Я слушал, и мир вокруг меня медленно терял краски. Чуть ласты не склеил — это было мягко сказано.
— Так и что теперь? — голос мой прозвучал чужим, сдавленным.

— А теперь, дружок, обязательная операция. Адреналэктомия. Нужно удалить пораженный надпочечник. Через недельку ляжешь в стационар, мы тебя подготовим, и все будет хорошо.

«Все будет хорошо». Эти слова повисли в воздухе, словно насмешка. Анатолич продолжил сыпать медицинскими терминами: «сложность доступа», «надпочечники расположены глубоко», «риск кровотечения», «возможные осложнения». Каждое слово било по голове, как молоток.

Я вышел из кабинета, ощущая себя пустой, разбитой скорлупой. В машине меня ждал Алан. Он взглянул на мое лицо, и все понял без слов. Его собственное выражение лица — виноватое, сочувствующее — говорило о том, что он, возможно, догадывался или уже знал от Анатолича.

—Энтони... — начал он.
— Вези в офис, — оборвал я его, уставившись в окно. — Ни слова.

Снова очередная проблема. Только мы расправились с одним врагом, как жизнь подкинула нового, куда более страшного и беспощадного. Я старался дышать глубже и ровнее, как завещал Анатолич, чтобы не нервничать, не провоцировать новый выброс адреналина. Но как не нервничать, когда на кону стоит твоя жизнь?

И самой горькой иронией было то, что сегодня вечером у меня встреча с Алией. ужин в дорогом ресторане, где нам предстояло обсудить пару формальных юридических моментов по слиянию наших активов. Мы только-только нашли друг в друге опору, только-только начали выстраивать что-то хрупкое и настоящее. И теперь мне предстояло сидеть напротив нее, смотреть в ее глаза, и знать, что я, возможно, не смогу быть с ней рядом. Что я снова принесу в ее жизнь боль и неопределенность. Мысль об этом была больнее любого диагноза.

От лица Алии

Прошла неделя после той сумасшедшей вечеринки. Мои воспоминания были смазаны и отрывочны, как старый, испорченный фильм. Я помнила общее ощущение счастья, свободы, плечо Энтони в танце... и больше ничего. От этого становилось и смешно, и досадно. Мэдди периодически бросала на меня загадочные взгляды и хитро улыбалась, но на мои расспросы только отмахивалась: «Сама все узнаешь, не торопись».

Сегодняшний день выдался насыщенным: утреннее совещание с прорабами, потом выезд на государственный объект, где мне пришлось вставить по первое число нерадивым подрядчикам. Но несмотря на усталость, внутри меня пела какая-то тихая, светлая радость. Причина была проста — сегодня вечером я вижусь с Энтони.

Та битва с Игорем, которую мы прошли плечом к плечу, сблизила нас сильнее. Я чувствовала к нему нечто гораздо большее, чем симпатия или деловая благодарность. Это было теплое, щемящее чувство, которое согревало изнутри. Да, он причинил мне много боли в прошлом. Но он не просто извинился — он каждый день своими поступками доказывал, что меняется. Он стал моим щитом в этом жестоком бизнесе, моей опорой. Даже мой брат Артур, скептик и мой главный телохранитель, после всей этой истории изменил о нем мнение. «Он за тебя горой стоит, сестра. Видно, что парень в себе», — сказал он как-то перед отъездом.

Мне рассказывал Алан, что скоро должна приехать Лика, младшая сестра Энтони. И я ему поверила. И пока не жалела об этом.

Лишь одна тень омрачала эту светлую картину — его здоровье. Я заметила, как во время самых напряженных моментов борьбы с Игорем ему становилось плохо: он бледнел, у него кружилась голова, он делал вид, что просто устал, но я видела, что это не так. Он держался из последних сил, стараясь не показывать слабость. И это вызывало во мне не жалость, а гордость и тревогу одновременно.

Вечер 18:30

Я уже мчалась в своем BMW по вечернему городу, тихо подпевая знакомому треку, который как будто стал саундтреком к моему новому состоянию:
«Я щедра на траты, хороша в Louis Vuitton
Почти так же элегантна, как моё авто
Не оставлю конкурентам в банке ни рубля
Вот мой метод, детка, — это монополия...»

Мэдди, как настоящая фея-крёстная, старательно собирала меня на эту «деловую» встречу. Она сделала мне легкий, но подчеркивающий достоинства макияж и уложила волосы так, что они выглядели небрежно-идеально. Да, это была обычная рабочая встреча. Но мне так хотелось нарядиться. Просто для себя. Просто потому, что глядя на него, я снова чувствовала себя не железной леди, а просто женщиной.

И вот швейцар распахнул передо мной тяжелую дверь элитного ресторана. Мой взгляд сразу нашел его. Он сидел за столиком у панорамного окна, за которым зажигались огни ночного мегаполиса. Он смотрел куда-то вдаль, и его профиль в мягком свете свечи казался усталым и задумчивым.

Звук моих каблуков по мраморному полу отдавался в такт учащенному ритму моего сердца. Я шла к нему, и внутри не было прежнего шторма из страха и недоверия. Было спокойствие. То самое, взрослое и глубокое, когда ты просто знаешь, что с этим человеком ты — в безопасности. Не было взрыва салютов, как в юности. Была тихая, уверенная радость.

Конечно, первые полчаса мы обсуждали скучные юридические формальности, подписывали бумаги, которые принес его юрист. Мы были профессионалами до кончиков пальцев. А потом деловые папки были убраны, и мы остались просто Энтони и Алия. Мы говорили о чем-то легком, смешном, наши взгляды встречались, и в углах его губ играла та самая, редкая, искренняя улыбка, ради которой хотелось совершать подвиги.

А потом... он сделал глубокий вдох, его лицо стало серьезным, и он посмотрел на меня таким взглядом, от которого у меня внутри всё сжалось в комок. Взглядом, полным боли и чего-то такого, что я не могла сразу распознать, но что вызывало леденящий душу страх.