Доверься мне

Александр Блок
   Мы были вместе, помнишь ты?
   Делили хлеб, и соль, и ночи...
   А оказалось — просто сны,
   И ты — лишь призрак во плоти.

От лица Энтони

Ну вот, теперь у меня есть надежный поставщик, и с Игорем мы скоро посчитаемся. Это пахло не просто победой, а началом чего-то нового, прочного. И этим нужно было отметить. Отметить с ней. С Алией, без которой эта победа была бы невозможна.

— Стой, — сказал я, когда мы вышли от Андрея на прохладный казахстанский вечер. — Поехали в какой-нибудь приличный ресторан? Отпразднуем как следует. Согласна?

Алия выглядела уставшей, но счастливой. Моё предложение вызвало у нее легкий шок, но через секунду на ее лице расцвела улыбка, и она кивнула. Юсупович, не слушая наших вежливых возражений, что мы сами справимся, приказал своему водителю отвезти нас в лучшее заведение города.

Там и правда было красиво. Панорамные окна с видом на ночную, подсвеченную Астану, приглушенный свет, тихая музыка. Мы сели за столик в уютном углу и начали выбирать из меню, параллельно болтая обо всем на свете. Алия стала настолько открытой, какой я ее еще не видел. Она смеялась моим глупым шуткам, улыбалась, и ее глаза сияли в свете свечи. И внутри меня, в том самом месте, которое я давно считал окаменевшим, разжигался маленький, но упрямый огонек. Огонек надежды.

От лица Алии

Энтони предложил отпраздновать нашу мини-победу, и я, не раздумывая, согласилась. С ним время пролетало быстрее и окрашивалось в какие-то новые, яркие цвета. Несмотря на всю боль, что он принес в прошлом, он дал слово исправиться и действительно встал на этот путь. Я уже обсуждала это с Мэдди, и та, к моему удивлению, тоже похвалила его старания. «Люди меняются, Аля, если очень хотят», — сказала она.

И я поняла. Поняла, что мои чувства к нему — это уже не просто симпатия или деловая благодарность. Это что-то большее, щемящее и пугающее.
Мы заказали еду, и он, жестикулируя, рассказывал какую-то невероятно смешную историю из своей студенческой жизни. Я смеялась, глядя на него, и в этот момент чувствовала себя по-настоящему счастливой. Я отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слезы умиления, наблюдая, как последние лучи солнца тонут в стеклах небоскребов. И в этот момент услышала его голос, но тон был совсем другим — мягким, томным,.

— Да, привет, привет, любимка, — сказал он в телефон, и мир вокруг меня замер. — Ну как ты там? Не скучаешь?

Он говорил не мне. В этот момент что-то внутри — хрустальное, хрупкое и только-только начавшее формироваться — с треском разбилось.

Неужели... все это время у него была другая?

Неужели для него это нечего не значило?
Я что это все придумала...

Почему-то дико захотелось заплакать, но я сдержала все мускулы на лице, превратив его в безжизненную маску, и продолжила смотреть на город, но теперь он казался мне чужим и безразличным.

Я слышала отрывки его диалога сквозь нарастающий гул в ушах:
— Да, я скоро приеду. Уже жду не дождусь, когда ты вернешься...
— Только привези хоть какой-нибудь подарок, ладно?
— Конечно, милая, всё будет...

Его слова долетали до меня, словно из-под толстого слоя воды. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встает ком. Я поняла — еще секунда, и я потеряю контроль над собой прямо здесь. Резко вставая, я с такой силой отодвинула стул, что он чуть не упал.

— В уборную, — коротко бросила я, не глядя на него, и пошла прочь, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Войдя в стерильно-белую комнату, я прислонилась к холодной стене, пытаясь дышать, но воздух не поступал в легкие. Я подошла к раковине и, не глядя на свое отражение, включила ледяную воду, с силой умывая лицо, пытаясь смыть предательские следы надвигающихся слез. Потом зашла в кабинку, заперлась и, дрожащими пальцами, набрала номер Мэдди.

— Всё, — прохрипела я, как только она ответила. — Он гандон. Настоящий.

Я вся ей рассказала, срывающимся шепотом.
— Вот же тварь! — закипела Мэдди. — Ну ничего, колеса та я ему пооткручиваю Петушара бесхребетная! А ты, слышишь, не расстраивайся! Он не стоит ни одной твоей слезинки!

Мы проговорили минут десять, и ее яростная, безоговорочная поддержка стала тем спасательным кругом, что не дал мне утонуть. Этот разговор словно исцелил самую острую боль, оставив после себя лишь тяжелое, свинцовое равнодушие. Я вышла из уборной собранная, с высохшим лицом и ледяным спокойствием в душе.

К этому моменту Энтони уже закончил свой сладкий разговор, и официант как раз принес наши блюда. Я села, делая вид, что всё в порядке. Я пыталась выдавливать из себя вежливые улыбки, отвечала на его вопросы, но еда была безвкусной, словно картон. Каждый кусок вызывал тошнотворный рефлекс. Слава богу, мы завтра уезжаем. И я четко решила — нужно будет максимально сократить время Энтони в моем расписании. Доверилась, как дура, на свою же голову. Ну и ладно. Прорвемся.

Энтони пытался завести разговор, спрашивал, не случилось ли чего, но я отвечала односложно: «Всё хорошо», «Просто устала», «Вкусно». В такси мы ехали в гробовой тишине, и я слала мысленные благодарности всем богам, что он наконец-то молчит. Наконец-то мы разошлись по своим номерам.

Я зашла в свой, скинула измученные лодочки и плюхнулась на кровать. Прямо напротив висело огромное зеркало в полный рост. Я смотрела на свое отражение несколько минут — на женщину в дорогом платье, с идеальной укладкой и макияжем, а внутри — пустоту и разбитые надежды. И тогда я не выдержала. Тихие, бесшумные слезы покатились по щекам, оставляя на пудре темные дорожки. Потом я разрешила себе заплакать по-настоящему — с всхлипами, с дрожью в плечах.

Было ощущение, словно меня выкинули на помойку и растоптали, пока я наивно тянулась к солнцу. Я пыталась дышать сквозь слезы, когда зазвонил телефон. На экране — брат. Я сделала несколько судорожных вдохов, пытаясь взять себя в руки.

— Але, привет, братик, — голос мой прозвучал хрипло, но, надеюсь, не слишком подозрительно.

— Аля, ну как ты? — его голос, такой родной и спокойный, обжег мне душу.

У нас с Артуром всегда была особая связь. Он всегда, всегда чувствовал, когда мне по-настоящему плохо. Главное было сейчас — убедить его, что всё в порядке.

— Да всё хорошо, — выдавила я. — Ты как?

И тут мой брат обрадовал меня, ворвавшись в мое свинцовое отчаяние, как луч света.
— Скоро я приеду. На неделю. Жить буду у себя на квартире, чтобы не смущать твою Мэдди.

Я начала пищать как маленький, обиженный ребенок, не в силах сдержать новые слезы, но теперь — от облегчения. Неужели, спустя целый год, он наконец-то приедет?
— Правда? — прошептала я.

— Правда, — он помолчал. — А ты мне расскажешь, что случилось. Я чувствую, что у тебя что-то произошло. Что-то серьезное.

— Хорошо, — коротко и покорно ответила я.

Конечно, я не расскажу ему про Энтони. Слишком унизительно. Слишком бессмысленно. Мы поговорили еще минут сорок, и он, успокоенный моим, как ему показалось, нормальным состоянием, сказал, что ему нужно собирать вещи.

Я только собралась снова окунуться в пучину своих страданий, как мне позвонила Мэдди.
— Аля, мелкий кризис, — сказала она виноватым тоном. — Мне срочно нужно уехать на неделю к маме, у нее там что-то с сантехникой случилось, потоп, паника.

Я, конечно, сказала, что без проблем, пусть едет. И тут же написала брату, чтобы он смело приезжал ко мне — место будет.

После всей этой эмоциональной бури я снова посмотрела на себя в зеркало. Зрелище было удручающим. Я, наверное, влюбилась в этого чертового Энтони. Итог был налицо: моя несмываемая тушь растеклась по всему лицу, создавая эффект панды, а аккуратная укладка превратилась в перепуганное гнездо.

«Мама, спаси меня. Гордость, прости меня», — мысленно взмолилась я, размазывая по щекам черные следы.