8 глава
Сергей Есенин
Милая, прости, прости,
За всё, за всё, чем я виновен.
Я готов хоть в гроб сойти,
Но только б ты не была суровой.
От лица Энтони
Мое сердце колотилось где-то в горле, когда я лихорадочно набирал номер Мэдди. Когда она ответила, мой голос прозвучал сдавленно и неестественно тихо:
— Мэдди, с Алией плохо. Очень плохо. Это... похоже на паническую атаку. Я не знаю, что делать. Я только усугубляю.
Голос Мэдди в трубке был резким, как удар хлыста, но в этой резкости была железная уверенность, которая мгновенно прорезала мою панику:
— Слушай меня внимательно. Ты сейчас ее единственная связь с реальностью. Если ты запаникуешь — ей будет в десять раз хуже. Возьми себя в руки. Прямо сейчас.
Ее тон заставил меня выпрямить спину. Я сделал глубокий, дрожащий вдох, сжимая свободную руку в кулак, чтобы прекратить дрожь.
— Хорошо. Говори.
Мэдди засыпала меня четкими, безличными инструкциями, как врач в реанимации:
— Во-первых, дистанция. Не подходи близко, не пытайся ее обнять или прижать. Твое присутствие сейчас может быть триггером. Оставайся в поле ее зрения, но дай ей пространство. Сядь на пол, стань меньше, чтобы не доминировать.
Я немедленно, почти не глядя, опустился на дорогой персидский ковер, прислонившись к противоположной стене. Расстояние между нами было в три метра, но оно казалось пропастью.
— Во-вторых, дыхание, — продолжила Мэдди. — Она сейчас не дышит, она задыхается. Ты должен дышать громко и четко, чтобы она это слышала. Сделай вдох на четыре счета и медленный выдох на шесть. Повторяй, пока она не начнет дышать с тобой в такт. Командуй ей. Говори: «Алия, дыши со мной. Вдох... раз, два, три, четыре. Выдох... раз, два, три, четыре, пять, шесть».
Я закрыл глаза на секунду, собрался с мыслями и начал говорить ровным, метрономичным голосом, как будто отдавал самый важный в жизни приказ.
— Алия, слушай мой голос. Дыши со мной. Вдох... раз, два, три, четыре. Выдох... раз, два, три, четыре, пять, шесть.
— В-третьих, якорь, — голос Мэдди снова вернул меня к реальности. — Она сейчас в своем аду. Вытащи ее оттуда. Говори с ней о чем-то простом и конкретном, что ее окружает. Спроси... спроси, какого цвета ковер под ее ногами. Какой рисунок на обоях. Заставь ее мозг переключиться на детали, а не на внутренний ужас.
Я кивнул, хотя она не видела, и перевел взгляд на Алию.
— Алия... Алия, посмотри на ковер. Какого он цвета? Опиши его мне. Видишь узор? Он геометрический, да?
Сначала в ответ был только хрип и прерывистые всхлипы. Но через несколько циклов моего настойчивого, спокойного дыхания ее собственное дыхание стало чуть глубже, чуть менее прерывистым. Она не отвечала, но, казалось, слушала.
Мэдди, должно быть, услышала это по изменению фона.
— Хорошо. Так, держи ритм. Я уже выезжаю. Оставайся с ней. Ты все делаешь правильно.
Она бросила трубку. И я остался один. Один с этой хрупкой, разбитой версией Алии, которую я сам же и создал когда-то. Я продолжал сидеть на полу, метрах в трех от нее, дыша и говоря с ней спокойным, настойчивым голосом. Я не пытался ее утешить, не извинялся. Я просто был человеческим метрономом, который отсчитывал ритм, возвращающий ее к жизни.
Я смотрел, как медленно, очень медленно, спазм отпускает ее плечи. Как она перестает сжимать голову руками и просто сидит, сгорбившись, уставшая и пустая, но уже дышащая почти ровно. Она подняла на меня взгляд, сквозь пелену незасохших слез, и в этот момент я с леденящей душу ясностью понял: я стал свидетелем чего-то самого сокровенного, самого уязвимого и тщательно скрываемого, что есть в этой железной женщине. И мой долг — охранять эту тайну. Не как соперник, жаждущий слабости врага, а как союзник, давший клятву.
Когда ее дыхание окончательно выровнялось, я решился задать вопрос, боясь сорвать хрупкое затишье.
— Я не уйду, пока не буду уверен, что ты в порядке. Ты в безопасности. Можешь сказать... это из-за меня? Из-за того, что я сказал?
Алия отвернулась, сжимая виски пальцами так, что кожа вокруг них побелела. Она не отвечала, но ее молчание было красноречивее любых слов.
Я сделал осторожный шаг вперед, подползя чуть ближе, но оставаясь на полу. Мой голос потерял всю свою привычную уверенность.
— Я... я никогда не связывал это. То, что было тогда... Алия, то, что я делал... Это был просто бизнес. Жесткая, беспринципная конкуренция. Ты была молодой, неопытной... Я видел слабость и наносил удар. Такова была игра. Я не думал...
Алия резко повернулась, и ее голос прозвучал сквозь стиснутые зубы, обжигающе тихий и ядовитый:
— Ты не просто наносил удар. Ты травил меня. Ты платил журналистам за грязные статьи о том, что «девочка не справится с империей отца». Ты переманивал ключевых клиентов, суля им золотые горы и рассказывая, что моя компания — тонущий корабль. Ты чуть не добил то, что мой отец строил всю жизнь. Ради чего? Ради лишних процентов на рынке?
С каждым ее словом я бледнел. Я впервые слышал эту боль не как абстрактный проигрыш в конкурентной борьбе, а как личную, выстраданную трагедию. Я видел не соперницу, а человека.
Я попытался найти оправдание, но звучало оно жалко и фальшиво:
— Я... Я не знал. Я не думал, что это дойдет до...
Алия резко встала, и в ее глазах бушевала та же паника, что и минуту назад, но теперь смешанная с чистейшей, первобытной яростью.
— НЕ ЗНАЛ? — ее голос сорвался на крик, от которого задрожали стекла в витринах. — Что именно ты не знал, Энтони? Как это — ночи напролет рыдать от бессилия в своем кабинете? Как это — слышать шепоток за спиной: «Вот, посмотрите, ее сейчас сожрут»? Как это — бояться собственного телефона, потому что очередной звонок приносит весть о срыве сделки? ИЛИ КАК ЭТО — ТЕРЯТЬ КОНТРОЛЬ И ПАДАТЬ В ОБМОРОК ОТ ОДНОГО ТВОЕГО ПРИСУТСТВИЯ, ПОТОМУ ЧТО МОЕ ТЕЛО ПОМНИТ ТОТ УЖАС, ДАЖЕ ЕСЛИ РАЗУМ ЗАБЫЛ?!
Ее голос срывается на последнем слове, и она замолкает, тяжело и шумно дыша, обхватывая себя за плечи. Волна паники накатывает с новой, сокрушительной силой. Она отступает назад, прислоняясь к стене, пытаясь стать меньше, спрятаться.
И только сейчас до меня доходит вся глубина моего идиотизма. Весь ужас того, что я совершил. Я не просто вел бизнес. Я калечил человека.
Я не сдержался и встал перед ней на колени. Унижение, которое я чувствовал, было ничтожным по сравнению с ее болью.
— Боже мой... Алия... Прости. Я не... Я был слепым, черствым и жестоким честолюбцем. Эгоистичным ублюдком.
Я видел, как ее зрачки снова расширяются от страха, как она начинает терять связь с реальностью. Но теперь я понимал. Я не подходил ближе, не пытался ее трясти.
Я продолжал говорить очень тихо и спокойно, оставаясь на коленях в метре от нее, стараясь казаться меньше, неопаснее.
— Я не тронусь с этого места. Я здесь. И я не уйду, пока тебе не станет лучше. Я просто буду здесь. Дыши, Алия. Пожалуйста, просто дыши. Я никуда не уйду. И я больше никогда не сделаю тебе больно. Никогда.
Я не давал ей команд, как Мэдди. Я просто признал свою вину. Без оправданий, без оговорок. Впервые в жизни я не пытался решить проблему, а просто присутствовал при ней, разделяя ее тяжесть.
И для Алии, чья паника была рождена моей прошлой агрессией, это мое нынешнее смиренное, безопасное присутствие стало самым неожиданным и мощным лекарством. Это не остановило атаку мгновенно, но дало ей точку опоры, чтобы самой с ней справиться.
Прошел час, вечность. Она пришла в себя, и мы просто молча смотрели друг на друга в полумраке кабинета, освещенные лишь светом уличных фонарей. Я решил прервать тягостное молчание.
— Алия, я готов перед тобой извиняться до седых волос. Я хотел сделать это до... всего этого. Умоляю, прости меня. Я поступал как последнее животное. Я тогда не думал головой. Вообще не думал.
Она лишь отвернулась к панорамному окну, за которым перемигивались огни ночного города, и отрицательно покачала головой, но в этом жесте уже не было прежней непримиримости.
Тогда я решился на отчаянный шаг. Это не было манипуляцией. Это было единственным, что приходило в голову. Я встал перед ней на колени и положил ладони на пол перед собой, склонив голову в глубочайшем, старинном поклоне.
— Алия, господи, прошу тебя. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты простила? Что угодно.
Она медленно повернулась в мою сторону. Слез уже не было, только бесконечная усталость и какая-то странная, пронзительная ясность.
— Просто действуй, — тихо проговорила она. — И покажи, что тебе можно доверять. Покажи свои положительные черты, если они, конечно, есть. Может... может быть, хотя бы из-за этого и пропадут мои панические атаки.
Я поднял взгляд и встретился с ее глазами. И в них я увидел не ненависть, не страх, а усталое понимание и крошечную, едва теплящуюся искру надежды. Сегодня я увидел ее настоящую. Без брони, без масок. И я готов был расшибиться в лепешку, лишь бы эта искра не погасла.
От лица Алии
Я слышала все его слова о прощении. И знаете, что самое странное? Я почему-то решила сказать ему, что он должен сделать на самом деле. Не слушать его красивые речи, ведь на словах он Лев Толстой, а на деле... посмотрим.
После этого я его выпроводила. Он ушел, оставив в кабинете гулкую тишину. Я просидела еще час, просто глядя в панорамное окно на усыпанный огнями ночной город. И почему-то мне стало легче. Словно гнойник, который копился годами, наконец вскрылся. Словно за спиной выросли новые, пока еще слабые, но настоящие крылья.
Я села в машину и открыла Telegram. Насчитала пятьсот непрочитанных сообщений от Мэдди. Она, бедная, с ума сходила от волнения. Я отправила ей голосовое сообщение: «Я в порядке, еду домой. Скоро буду». Я знала, завтра нас ждет раунд два моих переговоров с Энтони. Нас ждало многое. Но теперь я смотрела на это не со страхом, а с вызовом.
Когда я зашла в дом, меня встретила моя личная служба спасения — Мэдди. Она осмотрела меня с ног до головы взглядом, полным такой тревоги, словно я была фарфоровой куклой, упавшей с полки.
Я рассказала ей все. Про его признание, про его коленопреклоненную просьбу. Она немного помолчала, обдумывая, а затем произнесла с легкой усмешкой:
— Ну, ему послезавтра тридцать три. Может, мозгов действительно прибавилось, и это хорошо. Он стремится к прощению и раскаивается. А принимать это или нет — дело твое, дорогуша. Сердцем и инстинктами решай.
Я многозначительно кивнула, не в силах выговорить ни слова, и ушла в спальню. Удалось сомкнуть глаза только в два ночи, а в голове звучал эхо его голоса: «Я больше никогда не сделаю тебе больно». И, как ни безумно, часть меня почему-то верила.