:: 'matte blue'

В полумраке комнаты при тусклом свете маленького торшера, Лалиса крутилась перед зеркалом, прикладывая к плечам то одну вешалку с платьем, то другую. На улице завывал холодный ветер, а Лиса, вместо того, чтобы укутаться в любимый мягкий свитер, собиралась надеть всего лишь платье, которое согреть её совсем не сможет. Всё же выбор был сделан в пользу недавно сшитого собственноручно: чёрного с крупными розовыми цветами. Материал казался таким лёгким и воздушным, но всё равно прекрасно сочетался с тёплыми колготками чёрного же цвета.

Не сказать, что Лиса не любила такую одежду, но с её ребячливым характером предпочтение отдавала всё же практичным джинсам, а теперь ноги так непривычно открыты и кажутся хрупкими и тонкими. Платье, сшитое и идеально подогнанное самой для себя же, было удобным и смотрелось на фигуре очень мило и гармонично. Волосы рассыпались по плечам золотистыми волнами, но Лиса всё же заколола их заколкой, выпуская на волю пару волнистых прядей: постоянно отдуваться от волос, лезущих в лицо при сильном ветре, ей не хотелось.

— Ну как?

— Выглядишь потрясающе, — подняла палец вверх Розэ.

Лиса улыбалась, надевая оранжевую парку и ботинки на толстой подошве, лицо её сияло чудесным предвкушением: так хотелось, чтобы и Чонгук заметил или даже прокомментировал этот наряд. Успешно миновав приставучего коменданта, она выскользнула через главный вход и поспешила к остановке, где они с Чоном договорились встретиться.

На улицах было безлюдно, что совсем не удивительно. Концерт, к которому готовились студенты, ждал не только весь университет, но и ближайшие его окрестности. Правда, посторонним приходилось платить за вход, так как мероприятие это предназначалось только для обучающихся академии, их будущих работодателей и коллег. Но люди готовы были отдать немного денег, чтобы весь вечер наслаждаться эстетикой выступлений. Или не наслаждаться, тут уж как повезёт. Но этот вечер обещал быть особенным по крайней мере для трёх человек: Лисы, Чонгука и, конечно же, для Чимина.

Её яркую куртку в ночной темени без труда можно опознать даже за километр, словно оранжевую лампочку, рассеивающую мрак вокруг себя. Лиса с улыбкой подлетела к остановке, едва не повиснув на шее Чонгука. И этим вызвала у него улыбку. Лили была ужасно милой: её щёки уже успели покраснеть от мороза, а улыбка на губах заставляла глаза счастливо жмуриться. Так хотелось потянуть за эти щёчки, согреть их в ладонях, но это было бы совсем нечестно по отношению к Лили. Непосредственность и невинность, солнечный характер, позволяли Чонгуку видеть в ней лишь маленькую сестрёнку, которую хотелось окружать заботой и оберегать от неприятностей.

Трамвай был заполнен людьми, поэтому сесть ребятам не удалось. Но это не страшно: обнимая руку Чонгука, Лиса твёрдо стояла на ногах, не грозясь улететь носом в жидкое месиво, покрывающее пол. Трамвайные пути скрывались за внезапными поворотами, а она увлечённо отвечала на вопрос Чонгука о том, как прошёл день. Её голос был тихим, хоть и звонким, и часто Лиса срывалась с мысли, потому что в голове была путаница из красочных образов, перекрывающих друг друга. Тогда она переходила на задумчивый шёпот, будто беседуя с самой собой, размышляла вслух, позволяя поучаствовать в этих размышлениях тому, кому это участие было приятно.

Лалиса ещё не была уверена, чем займётся после окончания учёбы, но разговор с Санной приободрил её и позволил взглянуть на другую сторону своей проблемы. Которую считать ли теперь проблемой? Подруга была права: Лиса и сама себя ограничивает, пора расширить границы видимого. Может быть, удастся найти что-то новое, такое неважное раньше, но значимое теперь. Простота и комфорт, к которым Лиса стремилась при создании моделей, яркость красок и экспрессивность, сквозившие в её работах, теперь нужно сочетать так, чтобы представить их широкой публике и не растерять себя. Лиса ещё не нашла ответов на свои вопросы, но поиски всё продолжаются.

— Санна умеет посмотреть на ситуацию под другим углом, — вновь вспомнила Лиса их разговор. — Не удивительно. Она прошла долгий путь, чтобы оказаться там, где есть сейчас.

— Да, слышал я про ту аварию в канун нового года.

— Но гораздо ужаснее разбитые души живых людей, — вздохнула она, рисуя на запотевшем стекле смешные рожицы. Беседа свернула в странное русло, заставляя поддаться неуёмной грусти. — Ты как-то спрашивал про улыбку, помнишь?

Взгляд Чонгука скользнул к лицу Лили, и он не ошибся: на её лице снова была улыбка. Чонгук часто улыбался, ему приходилось. То были дружелюбные улыбки-отмазки, вежливые и уважительные, холодные, безразличные и пустые улыбки. Ассортимент его масок был широк. Он улыбался машинально, автоматически, и за улыбкой могло скрываться что угодно, Чонгук редко придавал этому значения. А улыбка Лисы всего лишь была искренней.

— Мой дедушка научил меня улыбаться.

— Ты выросла в той самой идеальной семье, о которой слагают легенды?

— Если бы ты знал мою бабушку, ты бы не сказал такое, — рассмеялась Лиса, и приятные воспоминания вызвали в душе светлую грусть. — Вовсе нет. Всё детство я провела с дедом. Эти годы я запомнила лучше всего. Мы часто рыбачили с ним, но мне больше нравилось бродить по лесу и объедаться земляникой. А когда пора было возвращаться, голос дедушки был слышен даже на другом краю леса!

Лиса широко развела руки в стороны, насколько это было возможно в заполненном трамвае, и показала величину леса из её воспоминаний, казавшегося тогда необъятным и дремучим. На этот краткий миг пришлось отпустить руку Чона, и трамвай злорадно покачнулся, словно дожидался это удобного момента всю поездку. Но, к счастью, Чонгук не дал ей упасть, приобнимая за плечи, и она продолжила свой рассказ, но уже на морозном уличном воздухе.

— «Солнышко, куда же делась твоя солнечная улыбка?» — причитал он, когда я плакала над содранными коленками. И улыбка сама собой появлялась на моём лице. С тех пор прошло много времени, но я по-прежнему улыбаюсь, иначе дед наверняка будет призраком являться мне во снах.

Чонгук просто не мог не улыбнуться, и с губ его сорвался смешок, когда он представил в красках эту сцену.

Ворчливый голос дедушки удавался Лисе как нельзя лучше, заставляя смеяться, даже походка её стала на этих словах приземлённой и косолапой. Лиса рассказывала истории из детства, вспоминая счастливые моменты и нисколько не печалясь о том, что дедушки больше нет на этом свете. Ведь кулон — его подарок — всегда у сердца: серебряный дракончик, что охранял Лили маленьким защитником.

— Ты улыбаешься, даже если тебе плохо? — тихо спросил Чонгук, когда Лиса мечтательно прервалась, рассказывая про ночёвку на колючем сеновале в одной из дедушкиных пеших экспедиций. — Что это, если не маска?

— Чонгук, может быть, это называется искренностью? — улыбнулась она, ненавязчиво обнимая его за локоть. — За улыбкой нельзя скрываться, её нужно дарить миру, а мир будет дарить её тебе, и тогда люди будут добрее, проблемы станут не такими серьёзными. Сам мир способен порой измениться из-за всего лишь одной улыбки. Звучит, наверное, глупо.

— Искренне улыбаться, несмотря на собственную боль? Это действительно глупо, — засмеялся Чон. — Но ещё я думаю, что ты сильная. Действительно сильная.

— Сильный человек, — голос Лисы вновь стал по-дедовски ворчливым, — несмотря на слёзы, на собственные раны, улыбнётся другому и скажет, что не всё потеряно, что жизнь продолжается, что нужно смотреть вперёд и не сдаваться. Он искренне тебе улыбнётся, как бы плохо не было на душе, он поддержит. И ты поймёшь, что не одинок.

— Это тоже его слова? — Чонгук взъерошил холодные волосы, стряхивая мокрые капли снежинок, и толкнул тяжёлую дверь дома культуры, в котором и находился концертный зал.

— Он был действительно сильным человеком, — гордо покивала головой Лиса. — Когда в детстве у меня спрашивали, кем я хочу быть, я всегда говорила, что хочу быть дедушкой. Это было странно, но я всё ещё продолжаю так делать.

Чонгук никак не мог поверить, как в таком маленьком человечке скрывалось солнца больше, чем смогло бы накопиться даже в душах тысячи людей. И едва ли не каждое слово этой девушки заставляло улыбку коснуться губ, а сердце согреваться, словно от объятий, даже в морозную стужу.

Окутанные теплом большого зеркального холла, ребята сдали вещи в гардероб и нашли нужный зал без особых проблем. Лиса всё хотела проникнуть за кулисы, чтобы поддержать Чимина перед выступлением, но туда никого не пускали: хмурили бровями и стояли высокой скалой, будто охраняли коронованных особ, а не выпускников академии искусств. Вероятно, Чон бы смог найти какой-нибудь потайной туннель или секретный лаз, о котором почему-то никто до сих пор не знает, но Лиса не догадалась попросить его. К тому же, вряд ли Чимин сейчас обрадуется хоть чему-то, сколько не успокаивай, будет репетировать каждую минуту, боясь ошибиться. Сейчас он сосредоточен, как никогда, поэтому тревожить его не стоит.

Зал дома культуры, подходящий больше для проведения настоящих концертов, а не выступлений выпускников, славился своими размерами и оснащённостью оборудованием. Большинство из которого устарело и разваливалось, но всё же было в состоянии предоставить минимальный набор благ. Грех жаловаться на древнее строение, стоически выносящее удары времени на протяжении стольких лет.

Весь хореографический факультет собрался сегодня в этих стенах, однако выступающих было не так много, как могло показаться. Временные ограничения на номера позволяли не уснуть на откровенно скучных выступлениях и перерывах между ними, а участие многих кафедр сказывалось на разнообразии концертной программы.

Народные танцы, вызывающие мягкую улыбку. И танцоры кружатся по сцене, забавно подпрыгивая кузнечиками, дополняя лёгкую задорную мелодию стуком многочисленных каблуков и дружными хлопками. Широкая атласная юбка с красным кружевом, алая роза в чёрных волосах — чувственное фламенко показывает игру между мужчиной и женщиной, кружащих в танце и соприкасающихся лишь на миг, чтобы вновь разбежаться. Периодически на сцене мелькали тусклые и непонятные номера, не вызывающие эмоций у зрителей, лишь недоумение сквозило в глазах, но такие работы быстро забывались, вытесняемые новыми образами. Музыка сменялась с заунывной на ритмичную, с задорной на нежную, и настроение публики тоже постоянно менялось. Подбадривающие хлопки, отбивающие ритм, сменялись на вдумчивую тишину зала, и танцоры, один за другим, исчезали со сцены, чтобы уступить место следующим исполнителям. Грациозно и осторожно, словно бабочки, танцовщицы в многослойных юбках парили над паркетом. Игривый и озорной свинг рассказывал целую историю любви, и по живой мимике ребят было видно, как они наслаждаются этим танцем. Аристократичный флирт ирландского степа превращался в многоголосую симфонию десятка танцоров, отбивающих ритм каблуками туфель с невероятной скоростью. Чувственный вальс пропитался горечью от скорой разлуки. Сольные номера собственного сочинения и искусно построенные сюжеты, состоящие из нескольких композиций. Танцевальные ансамбли.

Всё смешалось на сцене в единый поток чувств и эмоций, и зрители не уставали дарить благодарные аплодисменты.

Но Лиса всё не могла перебороть волнение — постоянно опускала взгляд на свои руки, беспокоясь за выступление Чимина. Как назло, его номер стоял одним из последних, и Лиса вся извелась и изъёрзалась под гнётом переживаний.

— Успокойся, он справится, — шепнул Гук, наклонившись ближе. — Я тоже за него переживаю, всё будет хорошо.

Лалиса автоматически кивнула, но легче ей не стало. А спустя мгновение она почувствовала, как Чонгук успокаивающе сжал её руку в своей. Темнота зала, тронутая редкими лучами прожекторов на сцене, и прохладная ладонь Чонгука никак не способствовали расслаблению, и Лисе стало только хуже, словно в помещении внезапно уменьшилось количество воздуха.

Но свет вновь замерцал — ведущий объявил Чимина. Зал замер в ожидании следующего номера. Софиты гаснут, погружая в мрак неизвестности. Но лишь на мгновение, и тени двух танцоров на сцене обретают очертания.

Первые звуки разбавляют тишину. Спокойный голос, звонкий и, одновременно, тягучий, выводит ненавязчивую мелодию, и под плавное вступление неторопливым шагом на сцену выходит Чимин. Его движения легки и непринуждённы. Пак кажется таким расслабленным. Небрежно лохматит волосы, на которые в гримёрке наверняка потратили немало лака, поправляет свободную рубашку, выпуская её из тугого ремня джинсов. Обманчиво расслабленно его руки опускаются в карманы, словно у парня больше не было сил. Но первые неожиданно громкие толчки ритма вытесняют это фальшивое чувство, вынуждая броситься в омут бессмысленной борьбы.

Мучительной и лишающей сил.

Слишком резкие рывки разрывают воздух. И сменяются плавными скользящими движениями, осторожными. Проверяя прочность льда, по которому приходится бежать. Тонкую белую рубашку мягко подсвечивают лучи прожекторов, выделяя тело чёрными тенями, скрадывая черты лица. Медленное звучание мелодии и неторопливый мелодичный голос играют на контрастах с редкими ударами, отмеряющими такт. И Чимин падает всё ниже под каждый бит, втаптывающий тело в холодную поверхность, опускается на колено под тяжестью, упирается ладонями в плитку пола, не желая сдаваться.

Вынужденное отступление. Вынужден отползать, склоняя голову. Но что-то заставляет снова подняться. Словно изломанную марионетку тянут за нити, рука порывисто дёргается вверх. А ноги изгибаются в изломанных движениях, медленно выпрямляясь. Но чёткий ритм не позволяет телу остановиться. Резкий поворот, и колени неожиданно подгибаются. Рука тянется к тьме сводов зала, надеясь коснуться пальцами желанного тепла, но пальцы обжигаются о невидимую преграду. Чимин пытается сохранить хрупкое равновесие, мягко ступая по тонкой поверхности ледяного пола. Чтобы снова отступить в глубину зала, содрогаясь под щелчки часового механизма на заднем фоне. Ботинки то скользят по гладкому полу, в течение жалкой секунды выводя узоры, то едва касаются его. Но вспышка резкой боли проходит так же быстро, сменяясь крадущимися движениями загнанного в клетку хищника.

Короткая передышка. Мнимая свобода. Всего на один вдох. И тело вновь изгибается. Слишком быстрые движения Чимина не позволяют поспеть за ритмом двум танцорам за его спиной. Каждый следующий такт — новый удар. И тело резко уходит то в одну сторону, то в другую, плавно стремясь к полу, чтобы затем выпрямиться с невесомым прыжком. Волосы скрывают лицо от назойливых взглядов с каждым резким движением. Рука обнимает подбородок нежно. Касается щеки кончиками пальцев едва ощутимо, чтобы на следующий удар сердца сорвать их, причиняя боль. Но бешеный ритм внезапно обрывается. И Чимин замирает, обессиленно опуская руки в карманы потёртых джинсов. Последний вздох песни проносится шёпотом. Колени соприкасаются с полом, но поза по-прежнему расслаблена, а взгляд упирается в тёмные своды зала.

Возможно, там найдётся что-то, что заставит Чимина вновь протянуть руку к теплу?

Дыхание сбилось, а тонкая рубашка липла к телу. Чимин неожиданно улыбался. Ведущий вышел на сцену, нехотя поторапливая танцоров, но аплодисменты звучали чуть дольше, чем требовалось. Чимин ничего не слышал: неведанное ранее возвышенное чувство поселилось в нём, и со стремительно бьющимся сердцем он встал с колен, подходя к краю сцены вместе со своими партнёрами по танцу. Под шум зала они поклонились зрителям и скрылись за занавесом.

Чонгук нетерпеливо встал и, аккуратно лавируя между рядами, поспешил к выходу из зала. Лиса вскочила и последовала за ним, извиняясь за каждый неосторожный шаг, а зал, тем временем, уже ожидал следующего выступления. Выпутавшись из темноты в освещённый холл, ребята дождались выхода Чимина из неприметной двери подсобки-гримёрки.

— Хей, ты в норме? — Чонгук обеспокоенно сжал плечи друга, всматриваясь в его глаза.

На губах Чимина расцвела улыбка. Странно, но теперь ему стало намного лучше: всю свою боль он выразил, оставил в душном тёмном зале на виниловой плитке пола. Но не чувствовал себя пустым и изжёванным, как бывало на тренировках в последнее время. Изнутри его распирала радость.

— Всё отлично! — воскликнул он, словно не минуту назад погибал на сцене. — Я в порядке. Твоё беспокойство меня пугает.

Чонгук знал, что Чимин вывернул душу наизнанку перед публикой, которой дела нет до его терзаний. Которые просто наслаждались, не подозревая о муках, так эстетично представленных им.
Это задевало Чонгука — люди не слушали и по-прежнему не слушают то, что им хотят сказать. Они видят красивую картинку, и лишь для единиц этот танец значит нечто большее.

— Не делай так больше.

— Не порть мне настроение, просто скажи, что я хорошо постарался, — обиженно пробурчал Чимин.

— Даже слишком, — Чон вздохнул, а затем засмеялся, созерцая надувшуюся физиономию друга. — Ты молодец, выступление было прекрасным, — и небрежно взлохматил и без того лохматую шевелюру Пака, прекрасно зная, что ему это никогда не нравилось.

— Эй, хватит! Когда ты так делаешь, я чувствую себя мелким.

— А, по-моему, это очень мило, — тепло улыбнулась Лиса.

Наблюдать за их братскими отношениями так приятно, что губы невольно расплывались в улыбке. И радостно видеть Чимина таким счастливым после всего, что пришлось пережить его сердцу.

— Это ужасное чувство, которого тебе не понять, — вздохнул Чимин и коварно улыбнулся, сверкая глазами.

— Забирайте свои вещи, мы идём гулять!

Воскликнув ещё что-то неразборчивое, он поскакал к гардеробу. Хотелось танцевать и петь, Чимину казалось, что он взлетает. Словно вновь влюбился. Осталось лишь немного усилий и удачи, чтобы из огромной публики зала взгляд мифического работодателя зацепился именно за его выступление. Чимин нисколько не беспокоился о бесконечных тренировках в будущем, нехватке времени, он был готов к преодолению трудностей, и, как никогда ясно, результаты его трудов мелькали перед глазами.

Боль, копившаяся так долго, вырвалась из его души благодаря этому танцу, но Чимин совсем не был зол на Дженни. Его любовь оставалась светлой и чистой, не запятнанной ревностью, злобой, местью. Чимин хранил её образ глубоко в сердце. Возможно, ту единственную, что сможет заполнить опустевшую часть его сердца, он ещё просто не нашёл.
Чимин был так возбуждён сегодня, что друзьям оставалось только радоваться смене его настроя с принуждённо умиротворённого упаднического, в котором он пребывал после разрыва с Дженни. Оставалось лишь надеяться, что благодаря танцам сердце Чимина заживёт со временем, не оставив в напоминание о себе даже шрамов.

— И долго мы будем гулять? — спросил Чонгук, натягивая ворот куртки на подбородок. Снег за окном всё ещё продолжал свой танец, подхватываемый холодными порывами ветра.

— Ты куда-то спешишь? — погрустнела Лиса.

— Нет, о тебе беспокоюсь. Ты же в платье.

— Так ты заметил?

— Кто надевает платье в такую погоду?

— Но мне совсем не холодно!

Чимин, наблюдавший за маленькой перепалкой с довольной улыбкой, всё никак не мог перестать умиляться этой паре. И всё чаще в его голову закрадывались подозрения, которые, мечтал он, окажутся вскоре не подозрениями вовсе, а единственным верным вариантом событий.

— Как раз тебя проводим. Никто не успеет замёрзнуть, — Чимин кивнул на автомат с кофе, так предусмотрительно вставший у выхода.

Разнообразие ассортимента радовало глаз, позволяя фантазиям о вкусе того или иного напитка разыграться в мечтательных головах. Но в итоге, Чимин остановился на любимом нежном латте с густой белой пенкой, а сладкоежка Лили согревала ладони о пленительно ароматный молочный шоколад.

На улице уже давно стемнело, несмотря на стрелки часов, показывающих детское время. Но зимняя ночь была так же властна, как и сама зима, захватывая крупицы минут и целые часы, чтобы хоть немного продлить отпущенный ей срок. И зима не унималась, отыгрываясь за затянувшуюся осень: морозила щёки, не прикрытые шарфом, пальцы, не спрятанные в карманах. Но ладони согревались от напитков, а лицо, обдаваемое поднимающимся от них паром, не так уж и замерзало.

Чонгук, несмотря на богатый выбор, сжимал в руках обжигающе горячий стаканчик с горьким эспрессо, ожидая, пока он хоть немного остынет на холодном воздухе. Лиса, учуяв притягательный крепкий аромат, любопытно потянула носом, на что Чонгук с коварной улыбкой предложил ей испробовать сей чудесный напиток. Но Лиса не поддалась на провокацию: сморщив любопытный носик, заявила, что кофе у него, как всегда, горькое и совсем не вкусное.

— И остынет же точно скоро! Холодно ведь, — не преминула заметить она, склонив голову к своему молочному шоколаду. Клубы пара смешивались с её тёплым дыханием, а не заколотые прядки волос опустились на щёчки солнечными лучиками.

— Да неужели? Всё равно мне сейчас нельзя горячее пить.

— Снова горло? — спросил Чимиг.

— Ага.

Чимин лишь покачал головой, кинув на Чона обеспокоенный взгляд. Ему стоило бы поберечь свой голос. Тем более в связи с бесконечными занятиями и предстоящими зачётами, на которых приходилось говорить в течение всего дня.

— Что-то не так с твоим горлом?

В глазах Лисы, обращённых на Чонгука, плескалась тревога, поэтому он поспешил успокоить её:

— Всё нормально. Скоро пройдёт.

И мелькнувшая на его губах улыбка согрела Лили лучше, чем чашка горячего шоколада в ладонях.

— Вот смотрю я на вас и думаю, — мечтательно растягивал слова Чимин, — что-то между вами, ребята, есть.

Улыбка, растёкшаяся на его лице, не удосужилась сползти несмотря на недоумённые взгляды друзей. Из-за этого недоумения, обрушившегося с двух сторон, Чимин тяжело вздохнул, будто ему предстояло читать лекцию маленьким детям или душевнобольным, и продолжил сначала неуверенно, а потом всё более мечтательно:

— Почему бы вам не ходить на свидания, покупать одно мороженое на двоих, кутаться вместе в большой тёплый плед, согревая друг друга в объятиях. А вечером, под единственным не разбитым фонарём на всю улицу, целоваться…

Сердце, мужественно державшееся на протяжение всей речи, на этих словах не выдержало: Лиса поперхнулась и закашлялась, а горячий шоколад вытек изо рта, тонкими струйками стекая по подбородку и пачкая вязаный шарф. Чонгук успокаивающе похлопал её по спине, пока кашель наконец не прекратился, и кинул на Чимина укоряющий взгляд.

— Почему бы вам не начать встречаться? — последний вопрос прозвучал, будто только что пришедшее озарение, но гораздо тише, чем планировалось. И был благополучно проигнорирован, пока сам Чимин с умилением наблюдал, как Чонгук, склонившись к Лисе, аккуратно вытирает её губы.

Холодные пальцы касались подбородка, создавая резкий контраст с обжигающим кофе, и лицо Чонгука так близко, что Лиса может разглядеть своё отражение в его зрачках. Ей так неловко, особенно после весьма странного разговора с Чимином, что хотелось немедленно отшатнуться. Но тело отказывалось пошевелиться ещё три долгих секунды прежде чем Лиса опустила взгляд, так не вовремя цепляясь им за губы Чонгука. И положила руку на его запястье, и успокаивая, и заставляя отстраниться.

— Чимин, что ты такое говоришь! — восклицает Лиса, чувствуя, как неловкость, ставшая комом в горле, неминуемо рассасывается.

Снег под ногами пропитался молочным шоколадом и разомлел от его нежного тепла, а в бумажном стаканчике в руках Лисы не осталось ни капли. Чимин давится смехом, но смех тут же резко обрывается кашлем, когда его взгляд падает на друга за спиной Лалисы. Чонгук недоумённо поднимает брови и разводит руками, спрашивая, к чему Чимин вообще завёл эту тему, и недвусмысленно крутит у виска.

Предчувствуя дружеские пинки, которых не получал уже довольно долгое время, тот поспешил оправдать себя:

— Да ладно вам, ребят! Я же пошутил, на вас глянуть — ну точно влюблённые! К тому же, я уже вижу общагу, на улице холодает, пойдёмте скорее! — засуетился он и стремительно направился вперёд, оставляя позади друзей, неспешно следующих за ним.

Чонгук тяжело вздохнул, натягивая воротник куртки выше, чтобы не застудить горло, а Лиса, выкинув пустой стаканчик в ближайшую урну, грустно посмотрела на эспрессо в руках Чона.

— Можно попробовать?

— Он же горький, — усмехнулся Чон.

— Но всё равно горячий! — насупилась Лиса.

На самом деле ей казалось невероятно романтичным попробовать кофе из того же стакана, из которого пил и Чонгук. Но она тут же пожалела о своём решении, когда горло обожгла невыносимая горечь, и Лиса едва ли не выплюнула неприятную жидкость на снег.

— Вкусно? — любезно осведомился Чонгук.

— Не понимаю, как это можно пить, — посмеялась Лиса и поёжилась: всё же ноги в тонких колготках успели промёрзнуть за такой, казалось бы, недолгий срок.

— Пойдём скорее, дрожишь вся.

Чонгук закинул руку на её плечи, приобнимая и всё же немного согревая Лили в своих объятиях. В таком виде они и догнали Чимина. Предпринимать ещё что-либо провокационное тот не стал, но хитро улыбнулся Чонгуку, который лишь закатил глаза и имитировал глубокий тяжёлый вздох. Чимин на это невинно пожал плечами, но улыбка продолжала периодически мелькать на его лице вплоть до момента, когда Лиса скрылась за тяжёлой дверью общежития.