:: 'matte blue'

Студенческий кафетерий, такой же древний, как и вся академия, славился своим вкусным какао. Именно поэтому многие студенты, желающие провести день в тишине, или студенты, которым необходимо настроиться на хоть какой-нибудь учебный лад, оседали в этом заведении. Кафе привлекало их спокойной приятной атмосферой, не мешающей собраться с мыслями.

Длинные столы, стилизованные под тёмное дерево, могли приютить с десяток посетителей за раз, но часто набирали не больше пяти. Студенты, беспорядочно распределённые по большому помещению, мирно и тихо занимались своими делами: одинокая девушка скучающе уставилась в монитор ноутбука, лениво щёлкая по клавишам; пара ребят, закинув сумки на стол, увлечённо обсуждала заинтересовавший их фильм; кто-то погрузился в изучение внушительной стопки учебной литературы; кто-то, закинув ноги на лавку, пристроился у окна с книжкой в руках.

И у каждого второго студента под боком стояла кричаще красная большая чашка с какао, украшенным кокосовой или шоколадной стружкой, хрустящими вафлями, воздушными зефирками и прочими вкусностями.

Посетители были действительно любимы в этом милом кафе. Но помещение почти опустело в преддверие экзаменов и каникул.

Рассеянный свет жёлтых ламп не резал глаза, а тихая ненавязчивая музыка на заднем фоне не сбивала с мыслей, создавая тёплую атмосферу непринуждённости и уюта.

На одном из концов длинного стола, подальше от окна, излучающего неприятный белоснежный холод, пристроился Чонгук. Распечатки сюжета, не скреплённые зажимом, бесцеремонно усеяли стол, но он не обращал на них внимание. Прохладная поверхность стола приятно касалась виска, а чёрные пряди волос, почти сливаясь, рассыпались по глянцевому тёмному дереву. Вытянув руку, Чонгук спрятал лицо в вязке тёплого свитера и прикрыл глаза, отстраняясь от окружающего мира. Чашка с всё ещё горячим лунго была позабыта.

Чонгуку советовали не напрягаться, но горло саднило от постоянных нагрузок. И пусть безукоризненных вокальных данных требовать от актёров никто не собирался — он был едва ли не единственным проблемным студентом по этому предмету. В течение всех лет преподавания именно на него уходила большая часть времени и нервов, но каких-то существенных успехов достигнуто так и не было.

Голос Чонгука не был проникновенным и глубоким, бархатным или мелодичным. Звонкий, слегка нагловатый, самоуверенный, резкий, он не подходил для пения в драматических спектаклях.

Ему советовали не напрягаться, потому что он: «безусловно актёр, но голоса вообще нет». В их программе обучения признавался лишь академический вокал, и Чонгук, лишённый музыкального певческого голоса, в его рамки не попадал.

Но гораздо чаще его мысли занимали семейные дрязги. Именно дрязги, с толикой презрения, но знатной щепотью горечи и чего-то ещё. Сожаления? И вроде с чего бы. Такие люди как Ханбин снисхождения не заслуживают, но, даже не пренебрегая родственной связью, Чонгук не мог оправдывать отца так же, как это делала Дженни. Чонгук не чувствовал ничего, собственными руками помогая приготовить капкан для его поимки. Вот только, что будет с Дженни?

Несмотря на её презрительное отношение, Чонгук всё ещё питал к ней тёплые родственные чувства. Ведь он помнил, какой сестрёнка была в детстве, хоть сама Дженни этого и не помнила. С ранних лет она не нуждалась ни в чём, живя в заботе старшего брата и своей воспитательницы, заменившей родную мать — Дженни была маленькой принцессой, и Чонгук в ней души не чаял, пусть характеры их были совершенно разными, а на очередную глупую забаву брата она лишь с упрёком поджимала губы.

Дженни сильно изменилась, и в этом Чонгук винил себя. И теперь, когда отец вот-вот может отправиться за решётку, что станет с Джен? Кампания наверняка будет разорена, и на фамилию Чон обрушится негатив, если дело предадут огласке.

Неосторожный хлопок входной двери запустил в помещение клочок прохладного воздуха, который тут же потерялся и растаял в тепле уютного помещения. Чонгук провалился в сонный туман — засыпать за пределами своей квартиры ему было намного приятнее.

— Всё ещё горячий?

Чимин, прокричав приветствие каким-то ребятам, плюхнулся напротив, укладывая сумку и куртку рядом с собой, и упёрся локтями о стол. Чону даже голову поднимать было не нужно, чтобы узнать человека, загородившего холодный свет окон своим телом.

— Ты шёл целую вечность, я уж засыпать начал, — пробормотал он в рукав кофты и нехотя разлепил веки.

Широкий зевок так же был скрыт в рукаве тёмного свитера, и Чонгук сладко потянулся, распластав руки по столу. Впрочем, сладким он мог назваться с большой натяжкой, потому что жизненных сил у него сейчас не наблюдалось.

— Даже несмотря на это, твой кофе никогда не остынет.

— Это что, угроза? — лениво усмехнулся Чон и, всё же оторвав тяжёлую голову от стола, пропахшего корицей и имбирём, принялся собирать разлетевшиеся в беспорядке бумаги.
Его волосы совершенно взъерошены — прямые прядки забавно сочетаются с волнистыми на макушке — а под глазами залегли тени, и движения, обычно танцующие на тонкой грани резкости и плавности, теперь были отрывистыми и незаконченными.

— Этот вопрос так часто стал всплывать: всё ли с тобой хорошо, всё ли в порядке.

Чонгук, убрав всё со стола в рюкзак, притронулся к своему лунго, осторожно пробуя на вкус. Но сразу же отстранился, почти незаметно надув губы. Чимин обречённо вздохнул и принялся потрошить свою огромную спортивную сумку в поисках бутылки с водой, а затем разбавил напиток Чонгука до приемлемой температуры. Большая чашка с неохотой выдерживала такой внушительный объём жидкости.

— Какая предусмотрительность. Благодарю.

— А главное, какая бескорыстная щедрость!

И Чонгуку пришлось склониться к столу, чтобы отхлебнуть лунго, не расплескав его. Тёплая горечь покрыла горло приятным налётом, и он немного улыбнулся, прикрыв глаза от удовольствия.

— Совсем неважно? — с волнением спросил Чимин, поставив ледяную бутылку рядом с собой и даже сквозь кофту чувствуя, как рука покрылась мурашками от такого соседства.

— Что тебе сказать?

По губам Чона скользнула улыбка от беспокойства друга. В голове был туман из мыслей, может это просто от очередной не совсем спокойной ночи, а в жизни — какой-то хаос, когда не понимаешь, правильными ли были твои решения или нет. И не понимаешь, какими последствиями они могут обернуться. Когда хочешь сделать всё правильно, но тебя отталкивают и отталкивают, заставляя оглядываться назад и бороться со страхом. И с одной стороны кажется, что ты всё делаешь верно, а с другой — ругаешь себя за совершённые поступки.

— Жалеешь?

— Хм.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?

— Суд будет не скоро. Я бы хотел поскорее закончить всё это. Слишком долго тянется, а ещё столько ждать.

— Я всё хотел спросить, — осторожно начал Чимин и глубоко вздохнул, зная, что тема для друга приятной не будет, — ты собираешься там присутствовать? Знаешь же, будет тяжело.

— Не говори и ты мне об этом. Джун всё о том же — беспокоится, но лучше бы заботился о своей семье, которая разваливается на части.

— Ты же не виноват в том, что он так относится к тебе. Ты ведь рос буквально на его глазах, естественно он чувствует ответственность.

— Это только напрягает. Мне не нужна замена отца, я больше не ребёнок, влезающий в неприятности.

— Ты всё ещё влезаешь в неприятности, — заметил Чимин и усмехнулся.

— Всегда я крайний, — невозмутимо пожал плечами Чонгук. — Просто не люблю, когда кто-то настойчиво пытается залезть мне в душу, а Нам именно так и делает.

— Да, как раз об этом! Так, тебе нравится Лиса, а? — спросил Чимин внезапно, и на лице его нарисовался всеобъемлющий плотоядный интерес.

За столиком на пару мгновений воцарилась тишина, и хлопок входной двери после очередного посетителя был чётко слышен. Чонгук поднял на Чимина недоумевающий взгляд, а губы тронула растерянная улыбка, он даже заинтересованно подался вперёд, устроив подбородок на скрещенных пальцах.

Вместе с хлопком двери прозвучал и его смешок:

— Прости? Ты о чём?

— Ты слышал мой вопрос, — продолжал Чимин, хитро сощурив глаза.

— Допустим, но явно не в том смысле, о котором подумал ты, — фыркнул Чонгук и склонил голову на бок, не отрывая взгляда от ехидной довольной физиономии друга. — Почему ты так прицепился?

— Ну знаешь, я всё вижу.

— Конечно, всевидящее око, но она мне как сестра, — отрезал он и вновь пригубил чашку с кофе.

— Будем надеяться, что ненадолго, — не сдержавшись, Чимин засмеялся и неосторожно задел локтем бутылку с холодной водой.

— Да иди ты, — безразлично кинул ему Чонгук, наблюдая за сокрушительным падением бутылки на стол. Взгляд упал на телефон, мигающий лампочкой в поисках зарядки. — Так зачем писал мне?

— Точно!

Уложенные волосы Чимина совсем немного растрепались, но не закрывали высокий лоб и нахмуренные брови, придавая вид более серьёзный, чем требовалось на самом деле.

— У меня для вас важная весть.

— Сударь, вы неизлечимо больны? — Чонгук картинно приложил ладони к груди, и его расширившиеся глаза помогали завершить обеспокоенный образ трагика.

— Но-но, оставь свои шутейки, — пригрозил Чимин, а затем складки серьёзности на его лице разгладились, обнажая возбуждение и восторг. — Меня приглашают на стажировку! Поэтому… что скажешь?

— Почему ты у меня спрашиваешь? — не мог не посмеяться Чон над насупленным видом друга. — Поезжай, конечно, ты ведь этого хочешь. Надеюсь, не позарился на горы золота?

— Как сухо. Если бы я хотел услышать именно это, не писал бы тебе.

— Ты же уже все решил, да?

— Ну знаешь, получить благословление из твоих уст было бы приятно, — язвительно протянул Чимин, складывая руки на груди. — И я всё ещё не решил.

Чонгук, усталость которого всё не позволяла удобно устроиться, закинул ноги прямо на скамью и скрестил их, опираясь ладонями о её край. Сейчас он выглядел взъерошенным непоседливым мальчишкой, жаждущим приключений. Тёплая и немного ироничная улыбка играла на губах.

— Ты ведь откажешься, если я не захочу, чтобы ты уезжал, — легкомысленно пожал плечами. — Эй, это ведь твой шанс! Проснись!

— Ну тебя оставить в общем-то не так страшно, а семью придётся оставить — вот печаль.

Чимин выглядел таким обиженным непонятно за что, что Чонгуку стало смешно, и губы его расплылись в широкой улыбке, хоть он старался скрыть смешки кулаком, чтобы друг не превратился в надутого попугая. Но Чимин тоже не смог сдержаться, и его наигранная обида быстро треснула.

Чимин не хотел уезжать, будто это значило сжечь мосты и разорвать все контакты с прежней жизнью, бросить друзей и семью и никогда больше их не увидеть. Для Чимина этот отъезд столь много значил, но сделать шаг в какой-то новый мир, иной, который на протяжении долгого времени оставался лишь крохотной мечтой на задворках души, было волнительно и страшно.

— Ты будто навсегда прощаешься, — словно прочитав его мысли, Чонгук успокаивающе улыбнулся.

За окном всё продолжал падать снег.

Чимин не любил холодную зиму, и сердцу его больше нравилось палящее солнце, каким бы жарким оно не было. Но сейчас этот снег, казавшийся бесконечным белоснежным полотном, напоминал ему чистый холст, не измазанный свежими красками. Холст, готовый стать прекрасной картиной, стоит лишь приложить усилия. Он верил, что эта холодная зима вполне может стать началом его новой жизни, которую он в праве разрисовывать всеми цветами радуги.

Снег продолжал струиться за толстым стеклом. Сверкающими паучками снежинки спускались на одежду прохожих, словно никем не замеченные маленькие шпионы, пробирающиеся в уютные тёплые дома.

Что-то готово завершиться. Чонгук чувствовал, что что-то готово оборваться в душе. Он действительно рад за Чимина, который, наконец, нашёл то, что искал, вот только тяжело от осознания, что друга больше не будет рядом. Пытаясь подбодрить Чимина, Чонгук не смог найти успокоения для себя.

Люди по-прежнему обсуждали фильмы, щёлкали по клавишам и вели неспешные философские беседы, периодически хлопала входная дверь, и аромат какао и корицы напоминал о скором завершении этого года и начале нового. Склонив голову, Чонгук наблюдал за снежинками, а опустевшая красная чашка одиноко стояла на краю стола.

Они просидели так вплоть до момента, когда будильник Пака начал разрываться истерическим смехом, сообщая о скором начале тренировки. Ребята дружно вздрогнули от неожиданности, и Чимин, подхватив сумку и натягивая куртку в спешке, под лёгкую ироничную улыбку друга вылетел в холодную снежную метель.