:: 'matte blue'

Маленькая группа юных актёров распахнула дверь, принося шума много больше, чем крупные группы других факультетов. Перебивая друг друга и отчаянно жестикулируя, они корчили забавные рожи и целеустремлённо шагали вперёд, не обращая внимания на окружающих их людей. Люди тоже не обращали на них внимания, погружённые в свои проблемы. Они наверняка репетировали очередную творческую работу. В академии искусств на актёров не смотрели косо, ведь это отнюдь не единственный факультет без царя в голове.

Дверь аудитории осталась открытой после маленькой группы студентов, всё ещё державшихся на курсе благодаря невероятным усилиям и толике таланта.

— Гук, — спустя секунду выглянула девушка с забавными детскими хвостиками на голове, — не опаздывай давай слишком! И не позволь нам завалить эту чёртову игру, оке?

— Я вас догоню, — улыбнулся Чонгук и, опёршись о край парты, вновь повернулся к учителю по вокалу.

— Вероятнее всего, связки не смыкаются полностью, поэтому твой голос звучит нечисто и хрипит. Слишком много воздуха пропускаешь. Прерви тренировку, отдохни, расслабься, не напрягай нервы. Длительные нагрузки не принесут ничего хорошего. Если голосовые связки не будут полностью соединяться во время пения, вокалист не сможет позволить им стать сильнее и развиваться, — преподаватель улыбнулся и похлопал Чона по плечу.

— Да, спасибо вам.

Будто его советы можно так просто выполнить. Как тут не напрягаться? И без того проблемы с этим предметом, а теперь ещё с самим голосом проблемы. Оттолкнувшись от своей опоры, Чонгук протяжно вздохнул, взлохматил волосы и вышел вслед за учителем.

Задумавшись, он даже не сразу заметил Дженни, скромно ожидающую его, и вопросительно поднял брови на её равнодушный взгляд.

— Поговорим?

— Давай. — Засунув руки в карманы, Чонгук небрежно опёрся о стену, не выражая особого желания участвовать в разговоре.

— На отца хотят завести дело, — взгляд Дженни скользнул в сторону на мгновение, прежде чем вновь впиться в Чонгука. — Не похоже, что ты удивлён.

— Я просто счастлив. Ну и?

— Я хочу, чтобы ты прекратил это, — сказала так уверено, а Чонгук лишь склонил голову к плечу. — Все твои игры.

— Игры, значит? — усмехнулся он.

— Хочешь собственного отца посадить за решётку? — губы её превратились в тонкую полоску, а пальцы дрогнули.

— А есть, за что сажать?

— Это же твой отец, — недоумение отразилось на лице Ким. Для Чонгука вся жизнь была дешёвой игрой, и Дженни это раздражало.

— Пф. Нашла аргумент. Надеюсь, не по его приказу пришла?

— Нет.

— Что Ханбин для тебя сделал, раз ты так переживаешь за него? — интонация неуловимо сменилась, и голос Чонгука стал чуть более мягким.

— Ханбин? — Дженни удивлённо вскинула брови. Как он может называть родного отца по имени без какого-либо уважения? — В жизни важны лишь две вещи: семья, которая позволила быть тем, кто ты есть, и деньги, без которых в этом мире нельзя сделать ничего.

— А как же твоё время? — наглая улыбка сползла с губ Чонгука. — Мне тебя жаль.

— А я ни о чём не жалею, — резко сказала Дженни, — не жалею, что осталась с отцом. Кем бы я была, уехав с тобой? Кто отказывается от материальных благ и ясного будущего ради сырой комнаты без перспектив?

— Мне тебя жаль.

— Замолчи! — Дженни от злости сжала кулаки. Испытывать на себе чью-то жалость так мерзко. Чонгук неосознанно подавлял её, заставляя гадать, чем она хуже своего брата. Дженни отчаянно пыталась быть спокойной и не повышать голоса. Отец всегда учил, что повышение голоса — признак слабости.

— Забавно. Думаешь, я позволил бы любимой сестрёнке так жить? От тебя требовалась лишь вера в мои силы, да капля терпения, но ты отвернулась. Называешь меня предателем? Я не сирота, но улицы заменили мне семью. Вместо вас.

— Презираешь? — губы Ким неприязненно скривились, когда она посмотрела на брата.

— Противно осознавать свою связь с Ханбином.

— Что же, ты разорвал всё, что только мог. Но от родственных уз тебе не отмыться, — язвительно протянула она, словно сказанные слова доставляли ей удовольствие.

— Умница, Джен. Умеешь давить на больное, — голос прозвучал тускло, но Чонгук всё равно улыбнулся.

— Ты не выше нас, но мнишь себя незнамо кем!

— Каждый сделал свой выбор, — и резко, пока Дженни не сообразила среагировать, он взлохматил её идеально уложенные волосы, получая в ответ змеиное шипение. — Передавай привет от меня. Ах да, и не вздумай попадаться Чимину на глаза.

Чонгук удалялся, и улыбка мучительно исчезала с лица, а пальцы всё ещё не избавились от ощущения гладких соломенных волос сестрёнки. Но это чувство пройдёт, заменяясь чем-то гораздо более приземлённым. Болью и виной.

Он скрыл лицо капюшоном толстовки, небрежно накинул куртку и вышел из корпуса. У него ещё было достаточно времени для пережёвывания своих чувств.

В такие моменты хотелось вновь вступить в игру на сцене, скрывая настоящие эмоции. Игра помогала забыться, отстраниться от собственных чувств, вживаясь в различные роли. Может поэтому ему и нравилось играть. Смеяться и страдать на сцене, переживая собственную боль, выпуская её из души, но под маской игры. Прятать за ней настоящее, зная, что никто не залезет к тебе без приглашения.

Просто однажды Чонгук оказался не в том месте и не в тот час, став свидетелем разговора отца с клиентом. И отец, всё ещё занимавший в сердце мальчика большую часть, потерял её. А Чонгук решил, что потерял отца.

С раннего детства его воспитывали наследником, приучали быть сдержанным, владеть эмоциями, но ему тяжело было справляться с этим. Характер у мальчишки был живой и энергичный, в отличии от отца и сестры. Чонгук, едва научившегося бегать, всё время тянуло на улицу к другим детям, он любил проводить время в компании, часто был заводилой игр, и так хотелось гонять мяч на площадке с другими ребятами, лазать по деревьям, громко смеяться вместе со всеми, но отец желал видеть спокойного и рассудительного преемника, достойную замену себе. А сын не оправдывал его ожиданий, как бы ни старался.

Шумный и шебутной ребёнок, не скрывающий бурных эмоций, Чонгук часто вызывал недовольство отца, наказания воспитательницы и молчаливое неодобрение Дженни, которая не могла его понять. В этой семье равнодушных людей, Чонгук был совсем один.

После случайно подслушанного разговора понятие семьи начало рушиться. Свято веривший в профессию адвоката, как в профессию героя, Чон разочаровался и в людях, и в законе, который позволял преступникам избежать расплаты. Он стал уклоняться от занятий, получал наказания, но продолжал убегать. Не желал подчиняться, но противопоставить ничего не мог.

Солнечный мальчик, любивший затевать шутливые перепалки, изменился, став мрачным подростком, огрызающимся на любого, кто заденет его. Чонгук пропадал из дома, подрабатывая там, куда его только могли принять, мечтая избавиться от влияния отца, пока Дженни оставалась единственным лучиком солнца в его душе. Он всегда улыбался ей несмотря ни на что, и Дженни улыбалась в ответ: наконец, брат вырос из шумного детского возраста. Сестрёнка ничего не знала об изменениях, произошедших в его душе, и о его жизни за пределами родных стен, ведь Чонгук не хотел волновать её, заботясь.

Но он тоже многого не знал о Дженни: как глубоко влияние отца и насколько возросла любовь к нему за время его отсутствий. И когда Чон рассказал правду о нём, боясь, что она будет плакать, был в недоумении — Дженни спокойно приняла его слова, продолжая дело своего отца с преданностью.

Чонгук, который старался не столько ради себя, сколько ради счастья Ким, не мог понять, почему она так поступает. Разве не хочет избавиться от давления отца? А на смену недоумению и неверию пришла озлобленность. Дженни оказалась истинной дочерью своего отца, и Чонгук почувствовал толику презрения.

Они потеряли друг с другом связь, но злость проходила, оставляя рубцы, а на душе скапливался осадок вины. Ведь, если бы Чонгук уделял Дженни больше времени, она бы не стала такой? Будь у Чонгука тогда нормальная квартира, Дженни бы пошла с ним? Если бы тогда он был способен заработать больше денег, как бы поступила Ким?

Она назвала Чонгука предателем, но сама разве не бросила собственного брата? И ради чего? Ради денег и обеспеченного будущего. Хороша цель. Губы исказила кривая ухмылка, и Чон толкнул стеклянную дверь корпуса слишком сильно, заставляя её оглушительно хлопнуть.

Что нужно ей, чтобы увидеть рядом с собой человека, а не очередное ничтожество, отнимающее драгоценное время?

Охранник возмущённо закричал что-то в спину. Но Чонгук уже летел по лестнице, преодолевая один лестничный пролёт за другим, он знал, что сможет потушить этот пожар внутри.

Чонгук не выглядел вспыльчивым, и характер его стал более спокойным, но сколько усилий приходилось для этого прилагать каждый чёртов раз. Нужно лишь чуть времени, чтобы прийти в себя и загасить пламя.

Его сердце состояло из пепла и догорающих останков.

Преодолев пару этажей, Чонгук упёрся в подоконник ладонями и низко опустил голову, пока в душе весь осадок боли и горечи всколыхнулся, расплываясь по стенкам чёрными вязкими потёками.

— Чонгук! — послышалось за спиной.

С улыбкой Лиса подбежала к парню, а рука уже потянулась прикоснуться к его локтю, но схватила лишь воздух, не преодолев ничтожные миллиметры. Чон отшатнулся, отступив всего лишь на шаг, который теперь оказался пропастью для них обоих.

— Что-то случилось? — её улыбка померкла под тяжёлым пронизывающим взглядом.

— Это ты мне скажи.

— Чонгук?

Хотела коснуться его щеки, хотела обнять. Но Чон сделал шаг вперёд, ещё один, и Лиса инстинктивно отступила, смотря на него широко распахнутыми глазами, в которых плескалась гамма чувств. Он приближался осторожно, плавно и равнодушно, не видя никого перед собой.

Колючая поверхность стены впилась в кожу сквозь тонкую ткань блузки.

— А тебе что нужно? — его губы исказила улыбка, и ладони мягко опустились на стену рядом. — Какого чёрта?

Пальцы соскользнули, царапаясь об острые неровности, и Чонгук ударил кулаком по стене, не замечая боли от содранных в кровь костяшек. Он не прикасался к Лисе, но его давление тяжестью ощущалось в воздухе, заставляя замереть беспомощным зверьком. Зрачки расширены, и глаза, утратив насыщенность, скопили в себе тёмную горечь.

— Чего ты хочешь добиться?

Ещё один удар, и Лиса зажмурилась, опустив голову, сцепив ладони на груди. Ей было страшно за Чогука. Она боялась обнять Чона  — он отшатнётся, и состояние его станет только хуже, Лиса боялась причинить ему новую боль. А сердце отчаянно билось о рёбра грудной клетки, желая прорваться к сердцу Чонгука.

Сдавленным голосом он прошептал:

— Зачем ты это делаешь?

Всё внутри сжималось от горечи, которой был пропитан Чонгук. И, когда Лиса вновь подняла голову, взглянув на него, с ресниц сорвались слёзы, пачкая щёки мокрыми разводами. Опираясь на стену, Лиса медленно осела на пол.

Чонгук опустился на колени и застыл на мгновение, не зная, что делать. Пелена, застилающая глаза, была смыта этими слезами, и он осознал, что позволил себе сорвать всю боль именно на Лисе. Лили, которая улыбалась, несмотря ни на что, которая солнечной улыбкой опаляла его сердце, теперь плачет. Из-за него?

— Прости, Лиса, — пальцы заскользили по её щекам, вытирая дорожки слёз, — прости, что напугал, — прошептал, опустив голову. И волосы скрыли лицо от взгляда, который он посчитал обвиняющим.

Но Лиса порывисто подалась вперёд, крепко обнимая Чонгука.

— Не играй со мной, прошу. Я же вижу, ты не такой. Давай ты просто перестанешь играть и будешь настоящим? Давай? — её голос чуть дрожал, но в нем было столько искренней веры, что сердце Чонгука заскрипело.

А тепло, которая дарила Лиса, проникало сквозь слои одежды, сквозь кожу, находя в этом сердце уголок, ещё не превратившийся в пепелище. Ладони Чонгука заскользили по её спине, осторожно прижимая к себе, и только увидев свои разбитые костяшки, он ощутил саднящую боль.

— Ты защищаешь себя этим обманом, но позволь мне заглянуть под все твои маски.

На лестнице послышались чьи-то торопливые шаги. Опаздывающий студент, едва заметив сидящих на полу ребят, прошмыгнул мимо, перепрыгивая через ступеньки.

— Пара скоро начнётся, — его голос, так и не сорвавшийся на крик, прозвучал неожиданно хрипло. Чонгук встал с колен, за руку утягивая Лису за собой. — Ты не успеешь добежать вовремя.

— Я здесь рядом, — мягко улыбнулась Лиса.

Чонгук кивнул в ответ, наблюдая, как Лиса, крутясь, отряхивала джинсы от невообразимого количества пыли, ранее покрывающей пол. Так тщательно и сосредоточенно скрывала лёгкий румянец на щеках, но Хельги притворился, что не заметил этого.

— Спасибо, Лиса.

— До встречи, — на лице её вновь расцвела улыбка.

И Лалиса, подхватив рюкзак с пола, спешно устремилась вниз по лестнице, охлаждая горевшие щёки ладонями.

Чонгук, глубоко вздохнув, медленно пошёл по лестнице вверх, а по губам его на мгновение скользнула тёплая улыбка. Если бы Лиса вгляделась в глаза Чонгука сейчас, она бы сравнила их с алмазом. Невыносимо шоколадным.