:: 'matte blue'

Чимин не думал о том, что следующая пара начнётся через пять минут, а корпус находился далеко. Не думал, что на следующей практике ему может влететь, ведь отсутствие на танце не прощалось. Чимин думал, что может не успеть, ведь Дженни всегда уезжала рано, не желая опоздать. Его густые тёмные волосы совсем растрепались и лезли в глаза, мешали, несмотря на потоки ветра, бьющие в лицо, но Пак не обращал внимание даже на людей, которых задевал по дороге, на грубость, летящую в спину. Он боялся не успеть. Бежал, заставляя ноги гудеть от напряжения после тяжёлой тренировки.

Дженни, стуча невысоким каблучком, опять спешила. Но Чимин окликнул, и Дженни повернулась к нему, спокойно наблюдая, как он замедляется, пытаясь отдышаться, зачёсывает влажные волосы назад. Его сердце бешено билось не столько от бега и навалившейся вдруг усталости, сколько от осознания, что он всё же не опоздал. На губах неловкая улыбка расплылась сама собой, а рука захотела потянуться к замершей в ожидании девушке, но застыла, поборов робкий порыв. И Чимин вспомнил о причине.

— Ты не можешь уйти вот так и всё бросить, — голос тих, но Пак неверяще повёл плечами, всё ещё не остыв после длинной дистанции.

— Всё бросить? Ты о чём?

— О твоей мечте! — с жаром начал доказывать он, и кажется, что они говорили на разных языках.

— Пора спуститься на землю из мира мечтаний, — резко сказала Ким, без усмешек, без улыбок, так холодно, как умела только она.
— Не сравнивай меня с собой. Я вижу свою цель ясно и иду к ней.

— Цель? Вот как.

А Дженни жалела Чимина, потому что он ничего из себя не представлял, ничего не добился, и стремиться лишь к некой мечте, которой ему не суждено достичь. Посчитав этот очередной бессмысленный разговор оконченным, она взглянула на часы и отвернулась от Чимина, уходя на очередную встречу, потому что отец посчитал её присутствие важным, но этот парень всё продолжал лезть в её тщательно распланированную до мелочей жизнь, настойчиво, настырно, вызывая осадок раздражения на каменно-равнодушном лице. Он порывисто схватил её за тонкое запястье, осторожно, боясь навредить грубостью, крепко, не желая отпускать.

Дженни повернулась к нему вполоборота. С такого ракурса её утончённый профиль напоминал скульптуру — бледная аристократичная кожа, прямой нос, пухлые губы, вся она состояла из осколков изящной вазы. Прекрасные осколки, манящие к себе прикосновения, но ранящие пальцы в ту же секунду.

— Что ты чувствуешь ко мне? — прошептал Чимин. Глаза ловили каждый взмах её ресниц. Пак понимал, что вряд ли увидит Дженни ещё хоть раз.

— Не задавай вопрос, если знаешь, что ответ не соответствует твоим желаниям.

В голосе не было яда. Лишь неприкрытая жалость. Жалость, от которой становится тошно. Куда более едкая, она просачивалась в чувствительное мягкое сердце, оставляя ожоги.

— Я хочу услышать правду.

— Ты меня раздражаешь.

— Почему?

— Дай подумать, ты легкомысленный, ветреный, наивный, ребячливый, — перечисляла она, загибая тонкие пальцы. — И слабый. Всё, из чего ты состоишь — эфемерная мечта, которая не может быть достигнута. Ты не думаешь о будущем и не думаешь вообще ни о чём. И всё, что ты умеешь — это плясать на сцене.

— А теперь скажи, это твои слова или твоего отца? Ты действительно думаешь так?

— Я же сказала, не задавай вопросы необдуманно.

— Поверь, я многое слышал о нём.

— Это тебя не касается, — отрезала Дженни.

Почему-то все упоминали о её отце с таким пренебрежением, словно он тот злодей из детских сказок, которого боится даже послушный ребёнок. Вот только отец просто знает, как нужно жить, как пользоваться жизнью и не дать судьбе спутать планы. Он умеет управлять, поэтому его и не любят.

— А я пытался понять тебя всё время, — Чимин выдавил улыбку, — но понял лишь, что напрасно это делал.

И горько усмехнулся, чувствуя в горле ком. Но злые слёзы не хотели застилать глаза, чтобы позволить ему увидеть правду, скрытую за стёклами розовых очков. А Чимин не хотел её принимать, прекрасно зная, что у него нет выбора. Вот только осквернить образ своей бессмысленной и жестокой любви он не позволял.

— Надеюсь, теперь мы всё прояснили, — с губ Дженни вырвался усталый вздох. Но прояснить всё сейчас она считает более верным решением.

— Скажи мне, что для тебя жизнь?

— Ты о чём? — её брови приподнялись в недоумении.

— Ты только и делаешь, что учишься. Учишься днём и ночью, — тихий голос сорвался на повышенные тона, — не спишь, учишься снова, а потом работаешь. И для чего? Ради своего отца? Это для тебя жизнь? Ты довольна, ты счастлива? — и искажённая улыбка появилась на лице.

Пальцы, осторожно державшие тонкое запястья, сжались, не имея сил сдерживать эмоции. Слёзы смогли бы облегчить его боль. А Дженни, нисколько не впечатлённая словами, обратила внимание лишь на боль на своём запястье — грубо вырывала руку.

— Все говорят о счастье, как о чём-то важном, но вот что важно на самом деле? — сузив глаза, почти перешла на шипение. — Будешь ли ты сыт со своим счастьем, сам-то ты хоть знаешь, что это слово значит? Что ты можешь знать о настоящей жизни, добренький и наивный мальчик, слепо идущий за своей мечтой?

— Может я ничего и не знаю, но это лучше, чем быть такой, как ты, Ким, — прошептал Чимин, и в его глазах злоба смешалась с болью, позволяя сказать эти слова ей в лицо.

— Прощай.

Вот так просто. Прощай, не выражающее ничего ни интонацией, ни смыслом, который она и не собиралась вкладывать. Вся эта ситуация с Чимином довольно заняла времени, больше тратить его не придётся. Лёгкая грусть мелькнула в сердце — жаль, что обучение не завершилось, но отцу важно её присутствие, о чём он упоминал не раз. Да и слияние кампаний требует её непосредственного участия. А Чимин, не смотря ей вслед, отвернулся и побрёл по аллее, не замечая взгляды людей, ставших свидетелями этой сцены. Злость и обида быстро выветрились из него холодным пронизывающим ветром, и на душе остались лишь горечь от потери и вина за сказанные слова.

Чимин не хотел думать о том, что эти слова даже не коснулись Дженни, чтобы иметь возможность ранить. Ему просто невыносимо хотелось увидеть её вновь, извиниться и сказать… что-то сказать, что позволило бы вернуть то, что потеряно навсегда. Боль утраты расползлась по телу медленно, когда обезболивающее в виде гнева перестало действовать. Сердце сжималось и не хотело больше быть расслабленным, оставаясь в тяжёлом напряжении. Оно не хотело разгонять кровь по застывшему телу. Оно не хотело жить. Вернуть то, что потеряно могло бы быть возможным. Вот только Дженни и не была твоей, Чимин, никогда не была.

Эта любовь, разрывающая душу, никогда тебе не принадлежала, поэтому и покинула так просто. Совершенно не заботясь о тебе с твоим глупым сердцем. Страдать по своей жестокой любви больше не нужно, и не нужно искать её тонкий силуэт в бесконечной толпе, ловить взгляд и мимолётные изменения эмоций на равнодушном лице.

Больное сердце будет ныть протяжно, но время утешит его и успокоит. Разбитое сердце, неожиданно ставшее одиноким, можно посвятить чему-то более ценному — своей мечте, с раннего детства зажёгшей огонёк в душе. Его можно отдать своим друзьям, которые соберут осколки, обнимут крепко, всеми силами не давая упасть, погрязнуть в серой жиже горечи. Заботливо дождутся, когда из осколков сложится прекрасная мозаика, знаменующая начало нового. На плечи мягко опустились руки, согревая в объятиях.

— Прости, я не должна была говорить тебе, — прошептала Лиса, едва ли не плача.

— Спасибо, что сказала. Правда, спасибо, — Чимин грустно улыбнулся, обнимая её в ответ.

— Выглядит так, будто это я тебя утешаю.

Лиса мужественно старалась не дать слезам вытечь из глаз, ведь Чимину тогда стало бы только хуже.

— Всё обязательно будет хорошо, Чмин! — с жаром заверила она в ткань его футболки, и с губ Чимина сорвался короткий смешок. — Эй, ты же заболеешь, если будешь ходить в футболке в такой холод!

Её лицо приняло грозный и серьёзный вид, а большие глаза сощурились, с укором разглядывая лёгкую одежду, в которой Чимин выскочил из зала в спешке. И это смешное выражение заставило его улыбнуться и покорно отправиться на тренировку, получив ещё одно заботливое объятие. — Вот увидишь, всё наладится, — прошептала она.

— Обязательно.