daughter of the reaping - j. jungkook

celebrating nothing – phantogram

I.

Чимин, держась за ушибленную от удара об стену руку, ковыляет к барному стулу, с тихим стоном опускаясь на него. Он показательно не обращает внимания на сидящую напротив вампиршу, настойчиво делая вид, что не замечает её в упор. Пак, морщась, наливает себе немного алкоголя, несколькими глотками выпивая, а после практически роняет стакан на стойку.

— На будущее, стерва, ты можешь швырять меня по сторонам, сколько хочешь, но ради всего хорошего, чего между нами, увы, не было, и всего плохого, чего было слишком много, не смей трогать мой бар.

Вампирша вульгарно и вызывающе смеётся, упираясь на стойку позади себя локтями. Весь её вид источает лоск и изысканную красоту, непревзойдённую и древнюю, такую, с какой не сравнится ни одна живая или мёртвая душа во всём мире. Та красота, которой подчиняются легионы и армии. Красота, ставшая наказанием для Чимина, его проклятием и его головной болью, вековая отдалённость от которой совершенно не уменьшила груз ненависти и презрения, которые Пак покорно нёс на своих плечах.

Но улыбается вампирша так изумительно, так великолепно, что Паку стоит огромных усилий не смотреть на неё.

Она как огонь, который обжигает, и яркий свет, который слепит. Смотреть на неё больно, но взгляд отвести невозможно. Контакт с ней обжигающий, но Чимину стоит огромных усилий не тянуть к ней руку, желая ощутить знакомое до боли и дрожи касание.

— Да, ладно, птенчик, не помню, чтобы ты был таким… противным. Как настоящая жуткая гадюка, — вампирша напротив картинно шипит, словно пародирует настоящую змею, на что Чимин только закатывает глаза. — С кем поведёшься, от того и наберёшься, да?

Её голос звучит плавно, тягуче, словно она и не вампир вовсе, а настоящая ведьма или сирена, затаскивающая в свои жестокие объятия.

— Не помню, чтобы тебя приглашали в город, — как бы между прочим замечает Пак, потирая ушибленное плечо.

— Так у нас тут тусовка по билетам? — хмыкает вампирша, тряхнув волосами. — Прости, не знала! Но я думаю, от большой любви ты простишь мне такую оплошность, правда?

— От большой любви я не проткну твоё гнилое сердце ножкой от стула.

— О, так всё-таки от любви? — хихикает весело девушка.

— Я сказал «от большой любви»? Точно, я оговорился. Мне жалко мебель, она из Италии. Стоит больше, чем ты можешь себе представить, — закатывает глаза Чимин, откидываясь назад, на спинку стула.

Девушка картинно усмехается, а после встаёт, оказываясь практически вплотную к нему. Она становится между ног колдуна, улыбаясь ему практически хищной улыбкой, обхватывает мужское лицо ладонями, заставляя Пака поднять голову и смотреть прямо на неё. Касание нежное и осторожное, такое ласковое, что Чимин на мгновение забывает обо всём дерьме, что было между ними.

— Ты всё так же слаб передо мной, — хихикает вампирша, нежно очерчивая подушечками пальцев лицо Пака, на что тот только брезгливо хмурит брови. — Ну-ну, дорогой, — шепчет, наклоняясь так близко, что их носы касаются. — Не нужно корчить такое постное лицо, я знаю, ты скучал по мне.

Чимину больших усилий стоит убрать её руки со своего лица. Его выражение остаётся мрачным, наполненным таким сильным презрением, что любой бы на месте вампирши точно понял, что безопаснее будет как минимум отойти на пару шагов назад, а как максимум — вообще уйти.

— Не обманывайся, дорогая, — насмешливо парирует Пак, нарочно повторяя её обращение. — Я слаб перед всеми женщинами, даже если они ведут себя, как сумасшедшие суки.

Вампирша картинно цокает, а после, состроив раздосадованный вид, отходит назад, вальяжно падая обратно на стул напротив. Она закидывает ногу на ногу, ведёт себя, как королева, так, словно все карты в её руках, и, по сути, это практически соответствует правде. Даже если бы он хотел избавиться от этой вампирши, он не смог бы этого сделать — её не убить.

Первородного вампира просто невозможно убить, как бы сильно Чимин не хотел этого.

А Чимин хочет. Чертовски хочет. У него с Хван Шивон есть своя история. Тернистая, страстная и, на его беду, совершенно несчастливая. Хван Шивон прекрасна настолько же, насколько она и ужасна, противна и омерзительна в первую очередь для самого Пака. Конечно, если кто-нибудь ему скажет, что дело в задетом мужском эго, Чимин не будет отрицать.

Его бросили. Его бросили, как бросают на улице надоевшего котёнка. Как любимую игрушку, с которой уже не интересно играть, потому что ты вырос. Как хобби, которое было просто кратковременным увлечением.

Чимина бросили, как незначительную игрушку. Поиграли-поиграли, да выбросили на свалку. Каждый раз, когда та или иная туристка или жительница города начинает жаловаться ему, как парень-мудак бросил её по переписке, Чимин искренне сочувствует, за что в ответ получает лаконичное: «Вам меня не понять». А Пак-то понимает. Понимает, как, наверное, не многие — его бросили даже не по переписке.

Его просто бросили.

Нет, его просто выбросили. Без «пока» и «извини», хотя, надо сказать, Шивон-то и не была обязана. Чимина это задевает, потому что он сам с Хван буквально пылинки сдувал, был подушкой для слёз, подушкой для сна, подушкой для всего, чёрт бы её побрал. А Шивон… Шивон просто исчезла. Исчезла, а перед этим сладко шептала слова любви, с какой-то, как тогда казалось Чимину, наивной улыбкой строила планы на совместное будущее, а потом просто испарилась.

Чимин тогда подумал, что всё, что было между ними — игра его воображения, а Шивон — просто его фантазия.

Но нет, Шивон существовала. Роман их тоже существовал. Его любовь тоже существовала. А вот её любви… Её, наверное, и правда не существовало.

Чимину потребовалось столетие, чтобы вытравить из сердца любовь к первородной вампирше, покинувшей его так просто, не сказав ни слова, и заменить её хотя бы презрением. Вариант, как ему казалось, для слабаков, да только лишнего психолога под рукой у Пака не было, чтобы мозги на место поставить. Тут либо голову себе разбить о стену ближайшую, чтобы всё подчистую забыть, либо научиться не любить.

Да и не вспоминать кого-то, кого презираешь, в разы легче, чем презирать того, кого любишь. Чимин и не предполагал, что ещё хоть раз встретит Хван Шивон на своём пути. Что ей до Тэгу, когда перед ней целый мир? Что ей до Чимина, когда в её ногах ползают практически все мужчины мира? Вот именно — совершенно ничего.

Хван Шивон — единственная в своём роде, особенная настолько, насколько можно вообще быть особенной, а Чимин ей банально неровня, а потому как будто и не должно быть так обидно.

Но Чимину обидно. Обидно настолько, что видеть Шивон абсолютно не хочется, а ненавидеть её всё равно не получается, как бы он не старался убедить себя в том, что это для него самый лучший вариант.

Чимин пытался, искренне пытался начать ненавидеть её, да только не вышло — у него и презирать-то её практически не получилось, потому что одного малейшего касания с её стороны было достаточно, чтобы он где-то глубоко внутри растаял. И, как бы Чимин не старался скрыть это, Шивон наверняка всё поняла, а потому на её губах стала расплываться ещё более хищная улыбка, от которой у каждого здравомыслящего человека мурашки по спине побегут, да поджилки задрожат.

Шивон опасна для всего живого. Она как зараза, которая отравляет всё вокруг себя. Как химическое оружие, которое уничтожает всё вокруг. И Чимин, наверное, не самая главная её жертва. Пак бы совершенно не удивился, узнай он, что эта милейшая брюнетка погубила несколько десятков королей, принцев, каких-нибудь политиков и выдающихся деятелей.

Чимин не удивится, нет. Совершенно не удивится.

Он, наоборот, удивится, если всё окажется иначе.

— Честно говоря, я надеялась на иной приём. Думала, мы начнём с жаркого секса на барной стойке, а потом уже будем трепать языками.

Пак закатывает глаза, вновь касаясь своего плеча. От его пальцев исходит слабое сияние, показывающее его колдовство, которым он залечивает свою травму.

Ему хочется ответить ей как-нибудь ядовито, чтобы показать, что ей, вообще-то, тут не рады, но Чимин более чем уверен, что сказал достаточно и она должна была понять это.

— Шивон, любовь моя, — приторно тянет Чимин. — Зачем ты вернулась?

Хван картинно дует губки, как будто бы вот-вот заплачет, но Чимин прекрасно понимает, как умело она играет. Шивон слишком хорошая актриса, Шивон носит слишком много масок. Шивон… Шивон слишком лживая и гадкая. А ещё Шивон прекрасна настолько, насколько вообще можно.

Чимин не просто слаб перед ней — он ничтожен.

— Хотя, нет, я должен спрашивать, где твоя чёртова палочка твикс, потому что по отдельности вы просто не можете существовать, — тут же исправляется Пак, ехидно усмехнувшись.

— Тебя так интересует мой брат? Меня это оскорбляет! — хихикает Шивон, выглядя так, словно и правда оскорблена до глубины души. — Как вообще можно думать об этом придурке, когда я перед тобой?

— Очень просто. Он симпатичнее.

Чимин резко поднимается, мрачно смотря на вампиршу:

— Бар, к слову, уже закрыт.

— Как ловко ты перевёл тему, птенчик. Ты хозяин бара, значит, можешь уйти в любой момент. Неужели не задержишься ради старой любовницы? — Шивон практически кокетливо шепчет и насмешливо скользит пальцем по паковской груди.

— Прости, не желаю иметь дело с прошлым. Я… как там это говорят? Умею отпускать.

На самом деле это такая гнусная ложь, в которую и сам Чимин не верит, что уж говорить о Шивон, которая знает Пака как свои пять пальцев. Точнее, знала, но Чимин не уверен, что он сильно-то изменился за эти годы, чтобы стать другим человеком — кем-то, кого она совершенно не знает.

Чимин не изменился. Чимин такой же, как сто лет назад, а Шивон из-за этого видит его буквально насквозь.

— Да-да, точно, ты, кажется, настроился на ту туристку-красотку. Симпатичная. Я бы сказала… Как это сейчас модно говорить? Вайбовая?

— Бабушка, в вашем возрасте уже стыдно так выражаться. Не позорьтесь. И в любом случае, это не твоё дело. Думаю, тебе…

В этот самый момент гремит жуткий гром и свет в баре выключается. По окнам начинает барабанить дождь, да так сильно, что на мгновение Чимин думает, будто стекло просто-напросто не выдержит и разобьётся под таким натиском. Буря усиливается буквально за пару коротких мгновений, и Чимин, безусловно, видит в этом только плохой знак. Он каждой клеточкой тела чувствует, что это не просто разбушевавшаяся стихия. Он отчётливо чувствует присутствие ведьмовской магии и прекрасно знает, что виной тому Сильби — больше просто некому.

— Кажется, не пора, — наигранно вздыхает Шивон, постукивая длинным ноготочком по губе. — Романтично, скажи? Ты, я, твой бар и гроза за окном. Я возбуждаюсь.

— Ничем помочь тебе не могу, — ворчит Пак, оперативно закрывая окна, а после достаёт из кармана телефон, чтобы набрать Сильби и узнать, что, чёрт бы её побрал, происходит, но к своему сожалению обнаруживает, что связи нет.

Колдун тихо матерится себе под нос, раздосадованно вздыхает, прежде чем повернуться к Шивон, которая сидела у стойки с таким хищным выражением лица, что Чимин себя почувствовал птенцом не только в её восприятии, но и в целом. Каким-нибудь плешивым писклявым птенцом, вывалившимся из гнезда прямо в пасть к змее.

— У тебя супер-скорость. Обещаю, бабуль, до дома буквально долетишь. Я даже тебе дверь придержу, —мрачно говорит Пак, сетуя на то, что ни одна ведьма ещё не придумала магическую связь, которая не будет зависеть от погоды.

— Колючий такой. Серьёзно, Чимин, не будь таким мрачным, хотя бы во имя всего хорошего, что было между нами.

— Я вот даже не знаю, о чём речь. Хорошее? Ты про то, что ты сбежала, не сказав банального: «Спасибо за секс, это было, откровенно говоря, погано, пойду искать нового дурачка»?

Шивон вызывающе смеётся, а после по-хозяйски наливает себе алкоголя. Закидывает ногу на ногу, дёргает ножкой в высокой изящной туфельке и улыбается так, будто готова сожрать Чимина вместе с каждой косточкой.

— Спасибо за секс, это было, откровенно говоря, хорошо, — скалится она, игриво склонив голову на бок.

— Забыла ещё несколько слов.

— Я бросила тебя не потому, что решила искать другого дурачка, — цокает Шивон. — Хотя бы потому, что я-то тебя дурачком не считаю, чтобы заменять «другим дурачком». У тебя какие-то проблемы с самооценкой? Найдём тебе психолога?

— Ты омерзительна, Шивон. Просто уму непостижимо. Уж не знаю, зачем ты вернулась, но тебе тут точно не рады.

Улыбка сползает с лица Шивон, когда она тут же оказывается рядом с Чимином. Из-за высоких каблуков она всего на чуть-чуть выше Пака, но это не мешает ей смотреть на него с очевидным преимуществом.

Шивон наклоняется, шепчет практически в губы:

— Это мой город, птенчик, я тут родилась и жила задолго до того, как ваша новая триада вообще появилась на свет.

— Говорю же, бабушка, не напрягайся так сильно, в твоём возрасте сердечко может просто не выдержать такой нагрузки, — хмыкает Пак в ответ, невозмутимо вскинув бровь. — Я живу не первый год, Шивон. И я достаточно знаю тебя, чтобы понимать, что ты никогда не делаешь что-то просто так.

Шивон закатывает глаза:

— Возможно, я вернулась, чтобы предупредить красавчика-короля о том, что у него в жизни наступает… неприятное время…

— Конечно, неприятное, ты же вернулась. Приятного мало.

Вампирша хихикает, словно её в этот момент ранили в самое сердце. В сердце, которого у неё, по мнению Чимина, абсолютно нет.

Следом Шивон принимает удивительно серьёзное выражение лица, и Пак не уверен, что когда-либо ещё видел её такой — слишком нетипично для вечно веселой и язвительной Шивон, которая прятала под маску все свои эмоции.

— Я понимаю, птенчик, мы расстались на не самой приятной ноте…

Чимин улавливает в её голосе что-то невысказанное, но всё равно не сдерживает своего ехидства и следующего из него ядовитого смешка:

— Если это, по-твоему, не очень приятная нота, то мне даже интересно, что в твоём понимании нота приятная и, наоборот, абсолютно неприятная.

Только Хван его полностью игнорирует, невозмутимо продолжая:

— Но я вернулась не просто так. Ты же знаешь, мы… мы с братьями обычно собираем вокруг себя небольшой… Как это сейчас говорят? Клуб по интересам?

Пак бормочет, что так уже никто не говорит, но Шивон на это только безразлично жмёт плечами, как бы показывая, что ей, вообще-то, просто нет до этого дела. Тут-то колдун и понимает, что ему стоит придержать свою недоброжелательность, обращённую к вампирше, просто по факту их прошлого.

— В общем, лучшие из лучших, как всегда.

— Святые, я помню, — кивает Чмимин.

— Даже не пошутишь из-за названия, как ты делал это всегда? — с нежной улыбкой спрашивает Шивон, а Чимин на мгновение перестаёт видеть в ней прежнюю Хван. Он видит её в абсолютно другом свете, да только не собирается поддаваться на эти игры.

Шивон никогда не стать такой, какой она иногда притворяется: любящей и нежной — потому что Шивон просто не создана для этого. Она из другого теста, из другого — отменного — дерьма, и именно поэтому ей удалось выжить. Конечно, большую роль играло её бессмертие, но Пак уверен, что, если бы она не стала одним из первых вампиров, то всё равно смогла бы прогрызть себе путь в мир.

Каким бы то ни было способом. Потому что такие, как Хван Шивон, не проигрывают. Даже если ведут борьбу с самой смертью. Чимин уверен, что Шивон смогла бы обыграть саму смерть. Да притом так виртуозно, что старая кляча отдала бы ей свои балахон и косу.

— Нашутился. Больше не хочу. Вы, Хваны, и ваши Святые вызываете только смех. И презрение.

Шивон поджимает губы, пробормотав короткое: «Как жаль», — а после уже так же невозмутимо говорит:

— И я всё ещё считаю, что ты прекрасно смотрелся бы среди Святых. Отлично вписываешься, птенчик, — она игриво улыбается. — Возвращаясь к тому, о чём мы говорили… Ну, не мне тебе объяснять, как много у моей семьи врагов. Не могу сказать, что все они ненавидят нас просто так, многие… — а после, задумавшись, исправляется: — Большая часть ненавидит нас за дело, признаю. Но, когда живёшь много лет, враги — практика нормальная. У кого их нет? В таких условиях учишься… учишься ответственнее относиться к своим врагам. Нас не убить, но ни я, ни братья, не сможем выбраться из металлического гроба, скинутого в Тихий океан. Приходится иметь при себе парочку сильных ведьм, чтобы давали советы.

Шивон вальяжно наливает себе немного алкоголя снова, а после, медленно поднеся стакан к губам, делает небольшой глоток, задумчиво смотря куда-то в одну точку перед собой.

— Пару месяцев назад мы… Мы совершенно случайно вышли на след одной ведьмы. Сильная, могущественная, словом, идеально подходящая к самой концепции Святых. Ей было видение… Видение о проклятии, которое падёт на нашу голову. Точнее, это, наверное, даже не проклятие — просто предсказание о том, что ждёт нас. Расклад… я бы не сказала, что позитивный. Один умрёт, другой получит желаемое, третий потеряет всё, — Шивон видит, как Пак открывает рот, чтобы сказать что-то, и тут же поднимает руку вверх, прерывая его. — Не перебивай. Пожалуйста. Знаю, ты не рад мне. Знаю, что ненавидишь. И имеешь на то причины. Я не против. Люби, ненавидь, презирай — мне всё равно. Но сейчас я прошу о лояльности, потому что… Потому что мне страшно.

Чимин выжидающе смотрит на вампиршу, медленно переваривая все её слова.

Неужели Шивон говорит, что великий клан падёт? Неужели ещё чуть-чуть и первородная семья исчезнет с лица земли, оставив своих потомков, как грязное напоминание о том, что иногда против Матери-Природы идти не стоит?

Но вместо ожидаемых злорадства и радости Пак чувствует лёгкий укол в сердце. Словно сам факт страха Шивон бьёт по больному. Чимин держит лицо, не показывает, а в груди только кошки скребутся, да под кожей горит желание положить ей руку на плечо, чтобы утешить.

— Почему вы уверены, что предсказание не туфта? Ведьмы ошибаются. Не так часто, как колдуны, но ошибаются, — тихо говорит Чимин, проявляя ту самую лояльность, о которой просит вампирша.

— Потому что это подтвердили несколько ведьм и один колдун.

— И чем я могу тебе помочь? Хочешь, чтобы я сказал, что всё хорошо?

Шивон качает головой:

— Не хочу. Потому что всё плохо, а я жутко не люблю, когда мне врут, Чимин, и ты это знаешь, — она ставит стакан на стойку, расслабленно сложив руки на коленях. — Дело в том, что все… все ниточки ведут в Тэгу. Ведьмы сказали, что наше падение тесно связано с Тэгу, его жителями и его… его верхушкой.

Чимин задумчиво склоняет голову на бок. Ситуация в городе начинает принимать ещё более тяжёлое развитие событий. То, что здесь происходит, то, что творится с Сильби, теперь, как ему кажется, можно соотнести не с их врагами, а с врагами первородной семьи — если, конечно, Шивон не обводит его вокруг пальца, как глупого придурка, как она сделала это век назад. Чимин не удивится, потому что в искренность Хван уже просто не может верить.

Но, если падение её семьи связано с городом, то это могло бы объяснить всё то, что происходит здесь.

— И именно поэтому ты решила вернуться сюда? В город, где, судя по предсказаниям, должно случиться ваше падение? — он качает головой. — Твои братья тоже здесь? Они тоже были настолько глупы, чтобы решить, что Тэгу — отличное место для вашей семейки на фоне жуткого предсказания?

Шивон горько усмехается. Её маска спадает, обнажая раненную душу, когда она тихо говорит:

— Не мне тебе говорить, птенчик, что будущее не изменить. Как часто тебе удавалось изменить предсказания? Дай угадаю — никогда. Долгий горький опыт показывает, что будущее не изменить. Если ведьма обещает моей семье падение, так и случится. В последний раз… В последний раз, когда я не поверила в предсказание ведьмы, я потеряла то, что больше всего любила. Как она и предсказывала. Я больше не думаю, что сильнее течения жизни, потому что стала первым вампиром — я, как и практически все вокруг, подчинена чужой воле. Моя судьба была предрешена давным-давно.

Чимин смотрит на неё с ноткой недоверия. Шивон в этот самый момент буквально цитирует его и то, что он говорил ей незадолго до того, как она сбежала.

— Что же до моих братьев…

Шивон встаёт, а после оказывается вплотную к Чимину, глядя на него со скорбным выражением.

— Сам знаешь, какие они.

Чимин бегает взглядом по её лицу, ища признаки того, что она играет с ним, но ничего. Ничего. Только искренность и практически очевидная боль.

— Что тебе нужно от меня? Я не изменю твою судьбу.

Шивон горько усмехается, а после отходит на шаг назад.

Стихия за окном перестаёт бушевать, а вампирша исчезает, оставив после себя терпкость парфюма и тяжесть на сердце.

II.

Сильби идёт в темноте, осторожно делая каждый шаг. Подол белого платья, в которое она одета, пачкается в крови, покрывающей землю. Босые ноги скользят по влажной земле, угрожая Мун упасть, и она с большим трудом держится на ногах. Ведьма чувствует замерший в воздухе страх, который принадлежит не ей, и Сильби прекрасно знает, что хозяйка этого жуткого страха — убитая для ритуала ведьма, обнаруженная в Квартале.

Обстановка вокруг наконец становится различимой, и Сильби понимает, где она — в том самом переулке, где было найдено тело ведьмы. Здесь всё пропитано кровью покойницы. И, почему-то, магией самой Мун, хотя та уверена, что никогда и близко к этому месту в реальности не колдовала, чтобы здесь был столь резкий запах.

Сильби просто не может списать происходящее на игры её разума, потому что понимает: эта галлюцинация или видение — точная реконструкция этого места в реальности. И, если тут есть аромат её магии, значит, и в реальности тот переулок им буквально пропитан.

Сильби хмурится, когда вдруг замечает у своих ног тело, которого не было мгновение назад. Это убитая ведьма, но глаза её открыты, а с её губ всё ещё срываются тяжёлые вздохи, будто она из последних сил борется с самой смертью.

Ведьма падает на колени, пачкаясь в ведьмовской крови ещё сильнее, но совершенно не обращает на это внимания. Она бережно укладывает голову девушки к себе на колени, видя, как её глаза расширяются от ужаса, который охватывает её хрупкое, буквально на глазах теряющее жизнь тело.

Дыхание ведьмы становится ещё более тяжёлым. Она хрипит, по её щекам текут слёзы отчаяния, когда она поднимает окровавленную руку и указывает в сторону.

Сильби тут же смотрит туда, натыкаясь взглядом на второй силуэт. Её глаза старательно пытаются выцепить хоть какие-то черты, чтобы понять, кто перед ней, но все бестолку. Силуэт просто растворяется в темноте, словно его здесь никогда и не было. Глаза ведьмы, что лежит на коленях Сильби, закрываются, по бледной обескровленной коже бежит последняя слеза.

Сильби перестаёт чувствовать страх как таковой.

Ведьма быстро трясёт головой, прогоняя назойливые воспоминания о видении, которое она видела в ту ночь, когда потеряла сознание в морге, что привело к жуткой буре в городе.

Казалось бы, она всё же получила хотя бы какие-то ответы, но на самом деле вопросов у неё стало только больше. И каждый из них хуже предыдущего, потому что, как бы Мун ни старалась, она просто не может понять, кто мог убить ведьму. У неё остаётся лишь один вариант, но в последний раз, когда она копнула глубже с этой ведьмой, Мун уничтожила половину чёртового города, за что её, конечно же, по голове никто не погладил.

Мун устало трёт глаза, а после заходит в комнату. Лёгким взмахом руки зажигает свет и на ходу завязывает волосы в небрежный пучок. С опаской смотрит на стопку испорченных листов, как будто они могут её как минимум убить, а после, вздохнув, понимает, что ей нужно с этим разобраться. Сильби отодвигает мольберт, пару стульев и стол в сторону, чтобы освободить место, и начинает задумчиво выкладывать листы на пол, пытаясь понять связь и логику, которой будто бы банально нет.

Но этого просто не может быть: магия логична настолько, насколько вообще может быть логична магия.

Жаль, что они собраны не в том порядке, как Мун их испортила, потому что это, наверное, могло бы помочь ей разобраться, что и куда, но и это неплохо. Главное, что все листы сохранены и, если в них есть какая-то отгадка, она может до неё добраться.

Сильби, раскладывая листы, внезапно начинает думать, что, возможно, отъезд из города и не был таким плохим предложением. Она ведь разом может избавиться от всех проблем, которые у неё только могут быть, хотя это можно считать самым настоящим побегом от реальности и проявлением её слабости, чего Сильби, повторяясь в который раз, чертовски не любила.

Конечно, Мун не бросит здесь своего братца-вампирёнка, это правда. Что бы ни случилось, она с ним до конца, но это совершенно не мешает ей попытаться уговорить Чонгука уехать вместе с ней.

На что Чон, впрочем, вряд ли согласится.

Мун прекрасно знает, как Чонгук не любит ту ответственность, которую на него сбросили ещё век назад: он совершенно не хотел возглавлять вампирскую фракцию в городе, да и быть кем-то вроде зама Полоза тоже. Сильби помнит, каким разбитым Чон был, когда сто лет назад пришёл к ней после того, как Юнги принял решение сделать его ответственным за этот город. И она, честно говоря, не хочет видеть Чона в таком виде ещё хотя бы раз в своей жизни.

Это расстраивающее событие, честное слово.

И, конечно, если смотреть на эту ситуацию с точки зрения того, что Чон Чонгук никогда не хотел быть тем, кем стал, Сильби может уверенно сказать, что он обязательно согласится покинуть город вместе с ней.

Но так же Мун знает, что Чонгук до безумия ответственный человек-нечеловек и он просто не позволит себе бросить город и вампирскую фракцию чёрт пойми на кого. Конечно, Чон всецело доверяет своей правой руке, Минхо, однако это совершенно не отменяет того факта, что он не сможет сбросить на Ли ответственность и уехать, куда глаза глядят, прихватив с собой Сильби.

Чонгук, может, и смог бы позволить себе убежать от проблемы, но он не смог бы убежать от ответственности — это совершенно не в его стиле.

И Сильби не сможет убедить его в том, что это было бы в разы безопаснее. И бросить тоже не может.

А потому даже не собирается поднимать тему вероломного побега.

Они — союзники до самой смерти. Сильби иногда кажется, что у неё на рёбрах его имя будет высечено. Как бы то ни было, Чонгук важен ей больше, чем кто-либо другой.

Сильби по пальцам одной руки может пересчитать тех, кто имеет значение для неё. Первый палец она приготовит для Чонгука, второй — для Сохи, третий — для Чимина, но это будет мизинец, точнее, одна его фаланга. И Мун прекрасно понимает, что не смогла бы добровольно рискнуть жизнью ради Сохи или Чимина.

А вот ради Чонгука — вполне себе да. Не просто «вполне себе». Да. Твёрдое да, которое не требует никаких вариантов и сомнений. Сильби пожертвует ради него не только своей жизнью, но и всем этим чёртовым городом. Потому что по-другому просто не сможет.

Потому что… Потому что это Чонгук. Ради него умереть не страшно.

И она до сих пор не может понять, хорошо это или плохо.

Это никак.

Это просто есть, и ей от этого не убежать, так что… Будь что будет.

Ни она, ни Чонгук город не покинут, чтобы спасти себя, и Сильби думает, что единственный вариант, который ей доступен, это попытка не умереть.

В конце концов, этот город вряд ли переживёт смерть всей своей правящей триады. Кажется, змеиная фракция до сих пор не отошла от смерти Полоза. По Сильби, как по ведьме, вряд ли будут долго плакать, потому что некому, а вот Чонгук… Он для вампиров города кто-то вроде Полоза для змей.

Это будет слишком большая потеря.

Но, возвращаясь к проблеме… Сильби смотрит на разбросанные по полу листы и понимает, что у неё ничего толком не получается. Линии просто не собираются в единую картину, и это самое неприятное.

Сильби хочет сжечь всё к чертям.

Мало того, что она сама не додумалась собрать листы в общую картинку, так ещё и после подсказки не может нормально работать и включить мозг.

Мун как будто теряет хватку, и в этом нет ничего, абсолютно ничего хорошего. Сейчас, когда ей как никогда за последнее время нужны трезвость ума и способность собирать маленькие детальки в общую картину, эти два умения решили оставить её и отправиться в дальнее плаванье.

Хорошего мало. Если быть до конца честной, хорошего вообще нет.

— Зараза.

Мун громко шипит, когда прокусывает нижнюю губу, из-за чего на языке ощущается металлический привкус. Она даже не заметила, как стала нервно кусать губы, потому что ни черта не получается.

Сильби снова начинает чувствовать на себе чужой взгляд и, подняв голову, видит, что на перилах на балконе снова сидит ворон. По ощущениям тот же, что и в первый раз.

Мун отступает на шаг назад, обнимая себя руками, а потом едва ли не бегом оказывается рядом с балконной дверью и зашторивает плотные занавески, чтобы убежать от вороньего взгляда. В ушах неожиданно начинает звенеть, да так громко, что Сильби сжимает голову руками и падает на колени, ещё сильнее закусывая губу. Хочет, чтобы физическая боль хотя бы немного заглушила этот звон, но ничего.

Ведьме хочется головой об стену биться, но она сдерживается.

Вместо этого буквально ползёт по полу к листам, тут же начиная раскладывать их в каком-то порядке. В её действиях нет совершенно никакой логики, Сильби и сама не понимает, по какому вообще принципу она выстраивает листы, но ей почему-то кажется, что так правильно.

Звон никуда не девается.

Наоборот, становится только громче, и Сильби болезненно стонет, однако не собирается останавливаться. Она чувствует влагу, стекающую по мочкам ушей вниз, к шее, и напряжённо касается одной рукой кожи, понимая, что на пальцах остаётся кровь. Трясёт головой, потому что это совершенно неважно, и возвращается к листам, на которые падают редкие капли крови.

Сильби не может сказать, сколько времени проходит с тех пор, как она начинает выкладывать листы в правильном — она уверена в этом — порядке. Но когда Мун заканчивает, она, наконец, может увидеть полную картину.

На неё с собранных в единый рисунок листов смотрит молодая девушка. От её взгляда у Сильби бежит мороз по коже. Ведьма уверенно может сказать, что никогда не видела её, но от этого совсем не легче.

Как заворожённая, ведьма тянется за лежащим в заднем кармане джинс телефоном, чтобы сделать фотографию рисунка. На всякий случай.

И, как только кадр оказывается сделанным, а Сильби тянет руку к бумаге, листы вспыхивают красным пламенем, угрожающим сжечь всё вокруг.

Мун, вскрикнув, отползает назад, к стене, прижимая к груди обожжённую руку, и тревожно смотрит, как догорает бумага буквально за долю секунды. А после огонь стихает так же быстро, как и разыгрался, и это буквально кричит о присутствии магии. На полу остаются только ошмётки бумаги да пепел, который раздувается порывом ветра — дверь балкона резко открывается, громко ударившись о стену.

Сильби снова страшно.

III.

— Как я и думал, дождь из трупов был только над твоими хоромами, — мрачно замечает Минхо, идя плечом к плечу с Чонгуком. — Стихия сильнее всего бушевала в Квартале, службы уже разгребают последствия небольшого психа нашей любимой ведьмы. К плохим новостям: возможно, они не успеют привести всё в порядок до парада Невест, следовательно, мы потеряем кучу прибыли. И еду, потому что такие стихийные штуки обычно пугают туристов. Полуночники будут не особо рады, если вместо двух сексуальных блондинок они сожрут одну, — флегматично продолжает Ли, скрестив руки за спиной, словно это он здешний король, обходящий свои владения. — Всё, что было приготовлено, разрушено. А прими ещё во внимание то, что у нас тут, вроде как, юбилейный парад, на который уже приехало втрое больше туристов. Если все они просидят в отеле во время парада и смежных с ним мероприятиях, то… ну, считай, что мы не просто не получим прибыль. Мы в убытке, красавец.

После бури, сотворённой Сильби, город, особенно Квартал, превратился в не самое привлекательное место для туристов. Впервые за два века, надо сказать.

Обычно, конечно, Чонгук особенно сильно волновался за благополучие города, но сейчас… Сейчас его, кажется, сильнее волновала Сильби, которая, как считал Минхо, была в полном порядке после того, как развалила добрую половину города. Что просто смешно: Мун, наверняка, потягивала дешёвое пиво и думала о том, как ненавидит весь мир, пока он, Минхо, разбирался с последствиями её шатких нервов. А Чонгук, чем ещё больше раздражал бедного Минхо, думал об одной противной ведьме, а не о своём городе, как это должно бы быть, когда берёшь на себя ответственность за целый город.

Пусть и не по своему желанию.

Минхо, надо сказать, всегда на стороне Чонгука, но не в том случае, когда речь заходит про то, что Чон никогда не хотел быть правителем Тэгу — ничего ему не мешало сбежать. Конечно, Ли никогда не забывал брать во внимание особую ситуацию в городе, да и тесные отношения Чонгука с Полозом, но этого всегда было недостаточно, чтобы объяснить, по какой долбанной причине Чон всё это время продолжал нести на своих плечах это бремя, а не свалил из города при любой возможности.

Минхо бы так и сделал. Потому что Минхо не готов нести на своих плечах нежеланную ответственность.

— Привлеките больше рабочих, — говорит Чонгук, не отрывая взгляда от телефона, из-за чего практически не смотрит на дорогу. — Если надо, то привлеки полуночников.

— Мы для тебя теперь дворники? — бормочет Минхо, за плечо оттаскивая вампира немного в сторону, чтобы тот не врезался в группу туристов. — Имей совесть, Сильби подождёт, если ты не будешь отвечать на её сообщения.

Чонгук хмурится и быстро блокирует телефон, замечая, что взгляд Ли направлен прямо на экран:

— Я не… с чего ты решил, что это Сильби? — практически возмущённо спрашивает Чонгук, спрятав наконец телефон в карман кожанки, на что Минхо с ядовитой благодарностью кивает, словно Чон как минимум спас котика из горящего здания.

— Потому что ты ведёшь себя, как тупой подросток, который в первый раз влюбился в фигуристую старшеклассницу, — цокает Минхо. — Это буквально очевидно, Чонгук. Буквально очевидно.

— Влю…влю… что? — Чонгук, поперхнувшись, начинает кашлять, смотря на помощника так, словно он говорит просто жуткую глупость. — Херню не неси.

Минхо закатывает глаза, а после сворачивает в один из переулков:

— Может, не так уж сильно нам нужен этот парад, а? Полоз помер, невеста его где-то…

— Жена, попрошу не путать, — поправляет Чонгук, усмехнувшись.

— Где-то, чёрт знает где, змеи особо не показываются и не влезают в дела других фракций, так что… Нам ведь не обязательно следовать каким-то поганым традициям, которые выкачивают деньги?

— А? С ума сошёл? Дело не в традициях! Дело в том, что это наша визитная карточка. Наш собственный Марди Гра! Ты мне такие глупости не говори, ладно? Я могу начать сомневаться в том, что ты заслуженно занимаешь своё место и…

Чонгук останавливается перед одним из зданий, с лёгким прищуром смотря вверх. Ощущение чужого наблюдения слишком осязаемо, чтобы он не заметил его, а также слишком… тяжёлое, чтобы понять, что это не просто внимание со стороны туристов или что-то в этом духе. Чонгук напряжённо поворачивается, глядя на другой конец улицы, где тут же замечает смотрящего на него. Взгляд Чона мрачнеет, пока на лице существа, напротив, цветёт улыбка. Минхо хмурится, словно не понимая, что вызвало такую заминку у Чона, но тот лишь поднимает руку, показывая, чтобы Ли ничего не говорил. Минхо прослеживает взгляд Чонгука, но тот, за кем последний наблюдал, уже исчез.

А в следующее мгновение Чонгук так же исчезает вслед за знакомым ему вампиром с улицы, словно его здесь и не было. Минхо скрещивает руки на груди, закатывает глаза, оглянувшись, чтобы убедиться, что на чудесное исчезновение Чон Чонгука никто не обратил внимания, а после продолжает размеренный шаг по улице в прежнем направлении, прикидывая, как много рабочих нужно будет привлечь, чтобы исправить ситуацию в городе и вернуть Кварталу его лоск, необходимый для пышного проведения парада Невест.

IV.

Чонгук оказывается на крыше одного из зданий Квартала, опередив вампира, за которым он гнался. Тот стоит к Чону спиной, но Чонгук прекрасно знает, кто перед ним. Мужчина в длинном пальто не спешит оборачиваться, как будто желает создать ещё более напряжённую обстановку между собой и преследователем. Ветер треплет волосы знакомого Чонгуку вампира, добавляя всей ситуации киношности, но Чону от того совсем не легче.

— Надо признать, ученик превзошёл учителя, — медленно говорит вампир, складывая руки за спиной так же, как это любит делать сам Чонгук.

Он смотрит на город перед собой, на детище своего «ученика», говорит, словно выносит вердикт, приговор, и Чонгуку не нравится, как это звучит. Он напряжённо смотрит в спину вампира, готовясь в любой момент защищаться, а его собеседник, напротив, не проявляет никакой враждебности. Всё напряжение исходит исключительно от Чона, будто показывая, что он на самом деле в не самом выгодном положении сейчас.

— Должно быть, неприятно, — напряжённо говорит Чонгук, словно опасаясь каждого жеста со стороны стоящего напротив вампира.

— Ни в коем случае. Для меня лестно знать, что мой друг добился такого успеха и стал королём этого Богом забытого города, — вампир медленно оборачивается.

Всё в его жестах выдает аристократичность в высшем её проявлении, буквально кричит о преимуществе и важности, на которые сам Чон не обращает никакого внимания. Весь фасад Чонгука нарушает не то превосходство, которое исходит от вампира, стоящего напротив. А то жалкое напряжение, которое исходит от самого Чона.

— Даже не скажешь «Добро пожаловать»?

Чонгук плотно сжимает ладони в кулаки за спиной. Солнце прячется, словно перед очередной бурей.